форма молчания

☙ ═══ ❖ 🍂 ❖ ═══ ❧

Оминис провел в больничном крыле еще несколько дней. В четырех стенах лазарета время тянулось вязко и лениво. Оминис вел ему счет не по часам, а по звукам: по размеренным шагам мадам Блейни, по шороху занавесок, по тому, как собственное тело то позволяло на пару часов забыть о пережитом кошмаре, то снова заходилось сухим, раздирающим кашлем — тупо, неловко и без предупреждения. И почти все это время рядом торчал Себастьян. Он притаскивался в палату сразу после занятий, иногда приволакивал с собой стопку растрепанных пергаментов, иногда тащил тяжелые фолианты под мышкой, а чаще всего просто вваливался сам — как всегда взъерошенный, шумный и приносящий с собой запахи улицы. С порога швырял мантию на спинку стула, бесцеремонно падал на край койки и начинал трепаться еще до того, как за ним закрывалась дверь. Сэллоу весь день ходил как натянутая струна, и это напряжение никуда не девалось. Каждый раз, переступая порог больничного крыла, он чувствовал, как в груди колышется страх: опоздать, пропустить что-то важное, снова сделать какую-нибудь херню. Ошибиться еще раз он просто не имел права. Оминис был слишком дорог ему, слишком уязвим после того, что натворил, и эта внезапная ответственность давила на плечи почти физически. Себастьян отчаянно пытался заглушить панику бесконечным потоком слов, шумом и бурной деятельностью, лишь бы никто не догадался, в каком он ужасе. — Всё, — торжественно объявлял он, развалившись на постели. — Считай, ты официально посещал Историю магии. Против воли, конечно, но вполне себе качественно. И принимался пересказывать лекцию. К огромному удивлению Оминиса — поразительно внятно и подробно. Впервые за весь учебный год он действительно слушал бубнеж призрака профессора Бинса. Он умудрялся запоминать дурацкие даты, причины гоблинских восстаний и их последствия. Сэллоу даже раскладывал по полочкам, кто, с кем и почему не поделил земли в пятнадцатом веке, не скатываясь в свое привычное «короче, наши победили, остальные — уроды». Каждая хогвартская сплетня теперь была для него инструментом, дурацким способом вернуть контроль над рушащейся реальностью. — Ты сейчас серьёзно? — однажды не выдержал Оминис, лениво повернув к нему голову. — Ты конспектировал? — Сотри это выражение со своего бестолкового лица, — отмахнулся Себастьян. Он изо всех сил пытался выдавить беззаботную улыбку, хотя сердце в груди колотилось как бешеное. — Это не для меня. Это исключительно для тебя. Мне-то глубоко насрать, в каком лохматом веке какой чистокровный засранец предал другого засранца. Оминис считывал в этой суете нечто куда более глубокое, чем простое дружеское участие. Он чувствовал его вину, страх и отчаянное, почти маниакальное желание Себастьяна исправить то, что исправить было уже невозможно. От этого осознания в груди становилось одновременно и тяжело, и странно тепло. Сэллоу находился здесь не просто для галочки — он присутствовал в палате всем своим существом, каждой каплей своего воспаленного внимания, всей своей настороженностью волшебника, караулящего у края бездны. И Оминису, вопреки всему, было жизненно необходимо улавливать эту тревогу. Себастьян упрямо таскал в лазарет учебники, тяжелые свитки и чужие домашние задания. Они делали их вместе — медленно, с вечными ленивыми перебранками и долгими паузами. Себастьян монотонно бубнил текст вслух, Оминис едко поправлял его ошибки. Оминис думал над формулировками, а Сэллоу в это время нервно изводил стул, ерзая и скрипя ножками по каменному полу. В такие моменты Себастьяна разрывало изнутри. Каждое хриплое слово друга, каждое мимолетное движение его головы отзывалось в груди Сэллоу гулким эхом, заставляя сердце испуганно ускорять бег и тут же замирать в глухой осторожности. Он бдительно следил за тем, как Оминис хмурился на сложных абзацах, как упрямо вздергивал подбородок или недовольно шевелил пальцами, комкая больничное одеяло. Себастьян старательно выдерживал ровный темп речи, подбирал более простые слова и судорожно замолкал там, где чувствовал, что Оминису нужно перевести дух. Иногда они просто швыряли пергаменты на тумбочку и трепались ни о чем. Для Себастьяна эти пустые разговоры были едва ли не важнее дурацкой школьной домашки. Каждая общая пауза, каждый короткий смешок, любая язвительная реплика были его отчаянным способом удержать Оминиса здесь, на плаву, в этом реальном мире. Для самого Оминиса каждый приход Сэллоу оборачивался спасением. До этого он даже не замечал, насколько сильно задыхался. В больничном крыле было слишком стерильно и тихо, чтобы заставить замолчать тот кошмарный гул, который до сих пор стоял у него в голове после субботнего вечера. Появление Себастьяна каждый раз безжалостно растворяло его мучения. Оно приносило с собой движение, живой наглый голос, смех и настоящее тепло, напоминая, что за пределами белых простыней и аккуратно расставленных флаконов с бадьяном все еще продолжается нормальная жизнь. Слишком много чертового внимания, удушающей заботы, невысказанный вслух вопросов в духе «ты как?» и «если что, сразу говори», которые Себастьян озвучивал своими дурацкими действиями. Сэллоу то и дело навязчиво подсовывал ему стакан с прохладной водой, поправлял сбившийся край одеяла и замирал у кровати при каждом шорохе, будто дико боялся сделать лишнее резкое движение. Оминис ловил себя на мысли, что совершенно не понимает, куда девать весь этот обрушившийся на него поток чужих эмоций. Он слишком привык к абсолютному отсутствию чужого интереса к своей персоне. Привык к тому, что его вечно не замечают. К глухому одиночеству чистокровного калеки, которое никогда не требовало ответа или взаимности. А теперь — каждый божий день, каждый вечер — прямо на его постели разваливался человек, который упрямо отказывался уходить. Это дико, невыносимо утомляло. И одновременно согревало до боли под ребрами. И пугало до чертиков. Себастьян чувствовал ответственность. Она застряла где-то под ребрами и наотрез отказывалась его отпускать. Сэллоу ни разу не облек это чувство в слова, но оно сквозило во всем: в том, как он прибегал в лазарет задолго до начала посещений, как засиживался до глубокой ночи и как бешено злился на самого себя за любую, даже самую ничтожную оплошность. Каждое его появление в больничном крыле было отчаянной, обреченной попыткой исправить то, что он умудрился проглядеть. Себастьян панически боялся снова не успеть. Каждое его действие, любое дежурное «ты как?» должно было быть безупречным, только бы Оминис ни на секунду не почувствовал себя брошенным. Сэллоу задыхался от удушающей тревоги, но был слишком занят своей круглосуточной вахтой, чтобы обратить внимание на собственное состояние. Он смутно догадывался, что его гиперопека временами становится невыносимой, но заставить себя уйти и оставить Мракса одного просто не мог. Он не заметил. Не понял. Не спросил. Эта мысль возвращалась в голову каждую секунду, изматывая похлеще темных сглазов. И единственным доступным ему способом хоть как-то заглушить этот внутренний крик было торчать здесь. Смотреть, слушать, осязать и контролировать каждый вдох друга. В итоге Себастьян практически перестал ночевать в спальне Слизерина. Перед мадам Блейни он по-прежнему разыгрывал образцового студента — вежливо прощался, кивал и благонравно шагал к выходу. А спустя полчаса каким-то чудом пробирался обратно сквозь школьные посты. То скрючивался в жестком кожаном кресле, то сползал прямо на пол. Однажды под утро он отключился, уткнувшись лбом в край матраса, и так и не понял, как вообще такое произошло. Сон без Оминиса в одной комнате превратился для него в невыполнимую задачу. Он честно попробовал лечь в свою постель всего один раз. Лежал в темноте подземелий, слушал раздражающее сопение Кейлана и чувствовал, как каменный потолок спальни буквально придавливает его к матрасу. Комната казалась огромной и пустой, а ночь — в корне неправильной. Под утро Сэллоу притащился обратно в лазарет — злой, в доску невыспавшийся и с твердым намерением больше так не экспериментировать над собственной психикой. Кейлан, оставшийся в спальне в полном одиночестве, кажется, был от этого только счастлив. Себастьян бдительно ловил любое мимолетное движение: то, как Оминис ворочался под одеялом, как вздрагивали его ресницы или как он едва заметно поворачивал голову на шорох переставляемых книг. Гнетущее беспокойство Сэллоу теперь мешалось с эгоистичным облегчением — наконец-то он рядом и может контролировать ситуацию. И даже когда мысли о том, что он пропустил раньше начинали невыносимо давить на грудную клетку, он упрямо загонял их вглубь, маскируя внутреннюю панику нарочито громким дыханием, шелестом пергаментных страниц и тихим, навязчивым бурчанием под нос: «Вот так. Всё будет хорошо». В эти бесконечные, порой нелепые, а порой удушающе серьезные часы Себастьян окончательно уяснил, что его круглосуточное дежурство — это нечто большее, чем простое присутствие у койки. Это была чистая необходимость. И вопреки тотальному недосыпу, изматывающей тревоге и паническому страху совершить новую херню, Сэллоу ни за что на свете не согласился бы покинуть этот лазарет. Пока он торчал в палате, Оминис оставался здесь, в мире живых, прямо перед ним, а не ускользал обратно в ту ледяную темноту одиночества, из которой его едва вытащили. Оминис это прекрасно чувствовал. Он улавливал, что Себастьян не уходит даже тогда, когда мадам Блейни буквально выталкивает его взашей. Понимал, что друг сидит на холодном каменном полу не из сострадания к чистокровному калеке, а потому что сам не может иначе. От этого знания в груди Мракса поднималась благодарность, в которой было слишком много болезненных смыслов. Он понятия не имел, как справляться с этим оглушительным потоком чужих эмоций. Но знал одно: пока Себастьян шумел, ронял вещи и ворчал у его изголовья, навязчивые мысли о смерти послушно затыкались. Они не исчезли насовсем — просто трусливо отползали в самые дальние углы его сознания, теряя свою былую, манящую силу. Им словно становилось не до него, пока Сэллоу заполнял собой всю палату. К моменту выписки Оминис выглядел на удивление собранным и полностью поправившимся. Поврежденная ядовитыми парами носоглотка зажила, и голос практически полностью восстановился. Правда, теперь он звучал заметно ниже — без наигранного драматизма, а как-то глубже и глуше. Оминис то и дело ловил себя на странном ощущении: каждый раз, когда он открывал рот, из его груди вырывался голос незнакомого человека. Речь стала размеренной, медленной, налившись тем тяжелым, взрослым весом, которого у него никогда не было. — Странно, — заметил однажды Оминис, обращаясь скорее к самому себе, чем к другу. — Что? — тут же откликнулся Себастьян. — Я так не звучал раньше. Себастьян прислушался, чуть наклонив голову набок — он всегда так делал, когда действительно вникал в чужие слова, а не просто нетерпеливо ждал своей очереди вставить реплику. — А мне нравится, — после короткой паузы заключил он. — Серьёзно? — Абсолютно. Звучишь так, будто ты какой-то важный хрен в накрахмаленном костюме. Из тех, знаешь, кто заходит в комнату, и у всех сразу подскакивают воротники. Оминис фыркнул. — Ты несёшь ерунду. — Я пытаюсь выдать тебе комплимент, — искренне возмутился Себастьян. — Имейте уважение, мистер Мракс, это совершенно разные вещи. Перед самой выпиской мадам Блейни занялась его горлом. Лечебные магические компрессы снимались легко, почти неощутимо — Оминис лишь на мгновение зажмурился, когда согревающее тепло, державшееся на коже последние дни, исчезло. В голове мелькнула отстранённая мысль: так вот откуда было давление. Себастьян заметил сразу. Он не произнес ни слова, но его походка изменилась — шаг стал более тяжелым, а дыхание — замершим, сосредоточенным. Сэллоу разглядывал оголившуюся кожу на его шее очень внимательно, словно пытался разглядеть шрамы глубоко под ней. — Ты дышишь так, будто у меня там выросла вторая голова, — ровно заметил Оминис. — А? Нет… — Себастьян резко дернулся, словно его поймали на месте преступления. — Просто… нет, совсем нет. Он растерялся по-настоящему, и прежде чем Оминис успел как-то отреагировать на его заминку, Себастьян сделал шаг вплотную к постели. Его горячие пальцы коснулись бледной шеи друга — прямо под левой стороной челюсти, а затем медленно, плавно скользнули вниз, вдоль кожи, которая еще несколько часов назад была туго стянута исцеляющими заклятиями. Когда Себастьян аккуратно очертил подушечками пальцев кадык, Оминис непроизвольно и судорожно сглотнул — слишком явно и надсадно, чтобы это можно было проигнорировать. Сэллоу почувствовал это движение под своей ладонью, и внутри у него все болезненно перевернулось: вина и ответственность за этого человека сейчас казались почти осязаемыми, давящими на плечи центнером камней. Но он не отдернул руку. Его пальцы замерли лишь у самой ямочки между ключицами. Пауза вышла странно тихой и перегруженной. — Ну? — первым не выдержал Оминис, чей голос из-за прикосновения прозвучал еще глубже. — Чего затих? Себастьян затравленно метнул взгляд на мадам Блейни, затем снова уставился на его ключицы. — Через пару дней покраснение полностью сойдет, — мягко вмешалась медиведьма, шурша склянками. Себастьян заторможенно кивнул, так и не убрав руки. — Но, возможно, на коже останется небольшой белесый след. Ничего страшного, мистер Мракс. Нарушения функций нет, так что не переживайте. Оминис нахмурился — скорее на автопилоте, защищаясь от чужих взглядов. Себастьян наконец отпустил его воротник и ехидно хмыкнул. — Да ладно тебе, не ссы, — бодро выдал он, мгновенно натягивая свою привычную маску. — Девчонкам шрамы нравятся. Будешь нарасхват. Он мягко, но весьма настойчиво подтолкнул Оминиса к выходу из палаты, как будто боялся, что тот передумает и останется ещё на день. — Шагай давай, бестолочь, — добавил он уже своим нормальным тоном. — Мы ещё успеваем на ужин. Я подкупил эльфа с кухни — он поклялся, что сегодня будут пироги с почками. И именно в этот момент до Оминиса вдруг дошло, что душное больничное крыло со всеми его кошмарами наконец-то осталось позади. А Себастьян — нет. Недели после выписки слились в привычную, монотонную рутину: лекции, бесконечные школьные коридоры, галереи замка и сырая гостиная Слизерина, где по вечерам от камина веяло теплом и было чересчур шумно. Походы в Хогсмид снова превратились в обычные прогулки с привычной подростковой суетой. В библиотеке Хогвартса предэкзаменационное напряжение висело в воздухе плотнее многолетней пыли над длинными дубовыми столами, заваленными свитками и залитыми чернилами. Все вокруг отчаянно пыталось казаться нормальным. Себастьян вернулся в школьное расписание так стремительно, словно никогда из него и не выпадал. С самого утра он пропадал на уроках. На Защите от темных искусств он по-прежнему иногда плюхался на скамью рядом с Оминисом, а иногда выбирал другие места. Сэллоу снова стал прежним — нетерпеливым, живым, готовым до хрипоты спорить с профессорами и вечно летящим на шаг впереди темы. Подвиг с пересказом лекций Бинса он больше не повторял. И не потому, что разленился, — просто в этом больше не было нужды. Правда, теперь его то и дело накрывала легкая вина, стоило ему отвлечься и позволить себе стать частью этой обычной школьной жизни, которая вновь требовала его энергии. Сэллоу натыкался в библиотеке на Оминиса — сосредоточенного, неподвижного, с зажатой в пальцах палочкой — и мысленно по второму кругу прокручивал каждую секунду их бессонных ночей в лазарете. Каждый раз, когда Себастьян задерживался после занятий, уходя с кем-то в коридор или задерживаясь в гостиной, эта проклятая тяжесть ответственности сжимала внутренности где-то под ребрами. Забыть о случившемся он не мог, но замок требовал его участия, а разорваться надвое и быть одновременно в двух местах Сэллоу не умел. Оминис это заметил. Он вообще стал замечать очень много. Улавливал, как Себастьян всё чаще пропадает после уроков, бросая на ходу дежурное «там дуэльный клуб», «надо почистить метлы», «да ладно, я быстро». В слизеринской гостиной Сэллоу теперь умышленно искал погромче шум, смех и движение — места, где можно было раствориться в толпе и перестать наконец быть молчаливым наблюдателем чужой драмы. Там, где парни вовсю смеялись, хлопали его по плечу, хватали за затылок или дергали за рукав мантии. Себастьян не задумывался о том, кому он принадлежит и чьи взгляды ловит на себе. Иногда он усаживался прямо на ковер у камина, опираясь спиной на массивное кресло, в котором сидела Рэйчел. Девчонка лениво, почти бессознательно перебирала пальцами его жесткие каштановые волосы, как делают с домашними питомцами или вещами, которые безоговорочно принадлежат общему пространству. Себастьян не протестовал и не отстранялся — честно говоря, он вообще не обращал на это внимания. Оминис сидел неподалеку, все так же слепо уткнувшись в раскрытый фолиант и сжимая палочку на коленях. Он вел себя подчеркнуто буднично, спокойно, словно внутри у него ничего не переворачивалось от этой картины. Когда сокурсники звали Себастьяна летать наперегонки вокруг башен замка — он коротко кивал, подхватывал метлу и уносился прочь, оборачиваясь назад разве что на долю секунды. Когда заходили разговоры об экзаменах — он яростно спорил, перебивал и ехидно шутил. Когда возвращался в спальню за полночь — просто замертво падал на диван и сквозь зубы жаловался на дикую усталость. Но порой Себастьян все же натыкался на слепой, устремленный в его сторону взгляд Оминиса и кожей чувствовал невысказанное «останься». И Сэллоу упрямо молчал в ответ, потому что прекрасно понимал: он и так отдал другу слишком много. Он едва не стер в порошок самого себя, почти забыв про остальной мир за дни дежурства в лазарете. А оставаться привязанным к чужой кровати вечно было попросту невозможно. Себастьян разрывался между глухой виной и упрямым эгоизмом. Он искренне радовался, что Оминис вроде бы справляется, но панически боялся снова проглядеть момент, когда тот решит сорваться. Именно поэтому каждый его шаг по замку, каждый выбор компании, любая задержка на тренировочном поле или в дуэльном клубе оборачивались тихой, изнуряющей сделкой с собственной совестью — попыткой нащупать границу между обязанность. и законным правом на нормальную подростковую жизнь. Всё выглядело правильно. Именно поэтому Оминис держал рот на замке. Та лавина гиперопеки, которая обрушилась на него в лазарете, то, как Себастьян на несколько дней буквально вычеркнул из своей реальности всю остальную школу, оставив только его койку — это и так было куда больше, чем Оминис когда-либо имел право просить. Он не имел права требовать, чтобы Сэллоу вечно сидел у его ног. Не имел права удерживать его взаперти. И меньше всего на свете Оминис Мракс желал выглядеть в чужих глазах жалкой, сломленной жертвой, требующей сострадания. Но каждый раз, когда Себастьян оглушительно хохотал в противоположном конце гостиной, когда уносился на метле бок о бок с загонщиками или грелся на ковре у камина, внутри Оминиса что-то медленно, упрямо разрасталось, мешая дышать. Это была тяжелая, уродливая и выжигающая внутренности зависть. Порой в его голове вспыхивала дикая, почти безумная мысль: он до одури хотел оказаться на месте этих людей. Стать тем безвестным слизеринцем, который летит на полной скорости рядом с Себастьяном, ловя лицом резкий ветер и задевая его плечом. Стать Рэйчел, чьи пальцы так просто и лениво зарываются в его жесткие каштановые вихры. Стать кем угодно, кто имел законный доступ к шуму, теплу и вниманию Себастьяна Сэллоу — просто так, буднично, как к чему-то само собой разумеющемуся. Оминис никогда не позволял этому бреду задерживаться в сознании дольше секунды. В такие моменты он захлопывал учебник, делал вид, что внимательно вслушивается в разговоры старост, и заставлял себя дышать спокойно. А Себастьян… Себастьян отдалялся. Дюйм за дюймом, настолько плавно и неспешно, что сам этого в упор не замечал. Поначалу это проявлялось в сущих пустяках. Пропущенный вечер в библиотеке и короткое, брошенное на ходу: «я позже приду» — не придет. Обещание вернуться в подземелья пораньше — вернется, вот только далеко за полночь, когда все разговоры в гостиной затихнут, а Оминис успеет задремать прямо на диване в обнимку с книжкой. Чисто формально Себастьян все еще оставался рядом. Он прекрасно помнил, в каком именно углу библиотеки Оминис обычно прячется от шума, и по привычке справлялся: «Ты как, нормально? Горло не печет?» — тем заботливым тоном, который должен был означать, что ему не плевать. Но между его вопросом и ответом Оминиса пролегло вежливое и аккуратное расстояние в несколько секунд тишины. Оминис ощущал эту дистанцию физически — так же отчетливо, как раньше чувствовал присутствие. Он заставил себя перестать караулить шаги Себастьяна; перестал инстинктивно поворачивать голову на звук его голоса; перестал подстраивать собственный день под рваный ритм чужой жизни — просто потому, что больше не получалось. Иногда они все же оставались наедине в спальне мальчиков, за несколько минут до отбоя или перед тем, как задернуть пологи кроватей. И эти короткие моменты были вполне нормальными, даже по-своему теплыми. Но из них исчезла близость, когда ночная тишина подземелий казалась им общей. Себастьян трепался обо всем на свете — о домашних заданиях, подпольных дуэлях и о том, как призрак профессора Бинса на лекциях опять несет беспросветную чушь. Сэллоу хохотал громко и беззаботно, как человек, у которого внутри больше не осталось ни единой болезненной занозы, требующей внимания. Оминис молча слушал, кивал в нужных местах и коротко отвечал, но никогда не задавал лишних вопросов. Он слишком хорошо помнил, как выглядит Себастьян, когда его придавливает грузом вины. Мракс меньше всего на свете хотел снова превратиться в то позорное недоразумение, из-за которого у Сэллоу каменеют плечи и начисто пропадает сон. Иногда — редко, но вполне достаточно, чтобы возненавидеть себя — Оминис ловил изнутри яростные вспышки раздражения. И злился он не на Себастьяна, а на самого себя: за то, что до сих пор считает секунды, за то, что фиксирует каждый шорох чужой мантии, и за то, что глубоко внутри какая-то его часть все еще жалко и упрямо чего-то ждет. Он душил эти эмоции на корню, жестко и безжалостно, точно давил пальцами фитиль догорающей свечи, чтобы чадящий дым не резал глаза. Годовые экзамены неумолимо приближались, и всеобщая паника в Хогвартсе стала идеальным оправданием для любого отчуждения. Все были по уши заняты зубрежкой. Все дико выматывались. Все закономерно отдалялись друг от друга. Ничего из ряда вон выходящего. Только вот Себастьян стал чаще исчезать не в учёбу. Его полеты на тренировочном поле затягивались до глубоких сумерек. Вечера в слизеринской гостиной в компании старшеклассников становились все более шумными. Сэллоу заливался хохотом так, что его голос звенел от каменных стен подземелий, и Оминис каждый раз невольно вздрагивал. И вовсе не потому, что громко, а потому что не с ним. Однажды Оминис поймал себя на позорной мысли: он безошибочно знал, в каком именно углу гостиной сейчас сидит Себастьян, даже не прислушиваясь специально. И это открытие показалось ему абсолютно унизительным. Он категорически не желал становиться дрессированным псом, не хотел превращать чужое присутствие в свой единственный жизненный ориентир. Именно поэтому Мракс начал уходить в спальню задолго до отбоя. Стал садиться в Большом зале как можно дальше от Сэллоу. Заваливал себя дополнительными заданиями до такой степени, чтобы на мысли просто не оставалось времени. Себастьян этого не заметил. И, возможно, именно это было самым болезненным. Потому что если бы Сэллоу хотя бы обратил внимание на его демонстративное исчезновение, им обоим пришлось бы как-то объясняться и что-то предпринимать. А Оминис не был уверен, что имеет право требовать от Себастьяна ещё хоть что-нибудь. Он просто сидел и наблюдал, стараясь не привлекать внимания и чувствуя, как напряжение растёт. Каждое беззаботное движение Себастьяна наносило короткий, точный удар по тому хрупкому спокойствию, которое Оминис так отчаянно пытался удержать. И наливавшееся в подземельях напряжение наконец сорвалось в действие. Всё случилось почти стихийно. Так в гостиной Слизерина обычно и бывало: всё, что начиналось с тотальной предэкзаменационной усталости, неизбежно заканчивалось чем-то глубоко сомнительным и нарушающим дюжину школьных правил. Кто-то из старшекурсников первым в сердцах воскликнул, что если еще хоть раз откроет конспект, то начнет видеть призрак профессора Бинса даже с закрытыми глазами. Эту мысль немедленно и с восторгом поддержал весь факультет. Два человека ушмыгнули в сторону кухонь и вернулись, согнувшись под тяжестью огромных серебряных подносов. Понятие домовиков о «небольшом перекусе» традиционно включало в себя горы горячих пирогов с почками, запеченное мясо, острые соусы и несколько кувшинов с чем-то темным и пряным, что явно не значилось в официальном школьном меню. Следом откуда-то появились целые ящики со сливочным пивом. А затем один особенно гордый собой слизеринец, таинственно оглядываясь, извлек из-под мантии пару пузатых бутылок контрабандного огневиски. Героя немедленно объявили человеком, которому ни в коем случае нельзя доверять, но которого весь факультет отныне бесконечно уважает. Гостиную перестроили за несколько минут. Тяжелые кожаные кресла с грохотом сдвинули к каменным стенкам, столы заставили едой, а огромный зеленый ковер у камина превратился в общую территорию для всех остальных. Кто-то заколдовал старый граммофон — музыка играла не слишком громко, но ритмично, заглушая звон бокалов. Часть студентов увлеченно резалась в азартные магические игры, а остальные просто повалились на пол, решив, что на сегодня с них хватит грызни гранита науки. И вечер неожиданно получился. Легкий и без глупого стремления пить до беспамятства. В подземельях стало шумно, тепло и по-настоящему уютно. Оминис поначалу пил осторожно, цедя обжигающее горло виски мелкими глотками. Потом просто перестал считать. Алкоголь не ударил в голову резко и не перевернул комнату вверх дном — он лишь мягко и незаметно притупил все его вечно натянутые нервы. Мракс хохотал во весь голос, впервые не пытаясь следить за приличиями и не проверяя, достаточно ли благородно он выглядит со стороны. Он едко шутил — порой удачно, порой откровенно невпопад, но всем вокруг было на это плевать. Его перебивали, он с готовностью перебивал в ответ. Его новый, глубокий голос тонул в общем гомоне слизеринцев, и это было странно и приятно — наконец-то раствориться в толпе, став частью этого живого шума, а не торчать в углу одиноким безмолвным призраком. В разгаре ночи они затеяли какую-то дурацкую игру, где нужно было щелчком загонять маленькие зачарованные шарики в лунки на полированном столе. Оминис, разумеется, мазал. Безбожно, раз за разом. Его шарик улетал вообще в противоположную сторону, срывался с сукна и с треском катился по полу. Никто не смеялся над этим. Смеялись вместе с ним. Девчонки и парни наперебой давали ему нелепые советы, перехватывали улетающие стекляшки и возвращали Оминису в руку. Кто-то из загонщиков факультетской сборной хлопнул его по плечу и авторитетно заявил, что этот стол вообще кривой и Мракс просто заставил всех играть по самым суровым правилам, после чего Оминис так фыркнул, что едва не пролил виски на мантию соседа. И вдруг — в какой-то момент — Оминис поймал себя на ошеломительной мысли: он вообще перестал контролировать себя. Он больше не думал о том, как смотрится в глазах окружающих. Не вслушивался в пространство вокруг с привычной, въевшейся в подкорку параноидальной осторожностью. Не высчитывал шаги до дивана и не запоминал расположение чужих тел. Он просто был. Его слепота, конечно, никуда не делась, но перестала быть центром. Она больше не сковывала его, не требовала ежесекундной концентрации и не диктовала условий. Где-то неподалеку шумел Себастьян. Оминис улавливал это краем сознания, фоном — точно так же, как чувствуют исходящее от камина тепло. Время от времени до него долетал знакомый хохот, иногда он улавливал резкие движения Сэллоу совсем близко, а порой они случайно сталкивались плечами в тесноте гостиной, и это мимолетное касание казалось настолько естественным, что не требовало никаких оправданий. И именно в этом «не требовало» крылось нечто совершенно новое. Прежде присутствие Себастьяна всегда ощущалось болезненно остро — как единственный якорь, как точка опоры, за которую Оминис судорожно держался. Теперь же оно просто стал частью этого общего хмельного пространства подземелий. Чем-то, что больше не нужно было ежеминутно проверять, удерживать или подтверждать. Себастьян находился рядом, и на сегодня этого хватало с головой. Себастьян тоже интуитивно уловил эту перемену. Сначала он ощутил облегчение, а затем — непривычное внутреннее спокойствие. Оминис весело хрипел где-то сбоку, в кругу сокурсников, больше не замыкаясь в своем гордом одиночестве, не требуя безмолвного спасения и не притягивая к себе его вину. Он просто дышал и радовался этому субботнему вечеру на равных со всеми. И Себастьян, украдкой наблюдая за ним со стороны, вдруг с удивлением осознал, что панический страх отвернуться и оставить друга без присмотра наконец-то отпустил его. Слизеринцы продолжали шуметь. Карты и заколдованные шарики давно забросили в сторону, сменив игры на бесконечный поток шуток, громкий смех и новые кувшины со сливочным пивом, смешанным с огневиски. В полумраке подземелий, разбавленном отблесками камина, витал пьянящий азарт, смешанный с легким волнением от предвкушения чего-то запретного, но безумно заманчивого. А затем кто-то из семикурсников со смехом предложил сыграть в «семь минут в раю». Поначалу гостиная взорвалась шутливыми протестами и поддразниваниями, но азарт быстро взял верх. Студенты один за другим соглашались, перебивая друг друга, подталкивая к центру ковра и разжигая в комнате томительное, наэлектризованное ожидание. Окружающая реальность казалась Себастьяну чересчур яркой и громкой, словно душный воздух гостиной пропитался концентрированной магией. И посреди этого всеобщего гомона Себастьян снова перевел взгляд на Оминиса. Тот стоял совсем рядом, абсолютно расслабленный, улыбающийся и органично вписавшийся в общую суету. Это зрелище внезапно подарило Сэллоу странную уверенность. И вот бутылочка указала на них, предвещая очередные семь минут. Себастьян даже не удивился, когда с тихим щелчком захлопнулась тяжелая дубовая дверца. Он выдохнул и устроился поудобнее, привалившись спиной к деревянной стенке. Внутри было тесно и абсолютно темно, от чего другие чувства казались обостренными. Гвалт нелегальной слизеринской пирушки мгновенно превратился в далекий гул, оставив их вдвоем в тесном коконе, насквозь пропитанном запахом полироли и чужого горячего дыхания. Оминис, заметно притихший от огневиски, привалился плечом к деревянной стенке прямо напротив него. Из шумной гостиной он принёс с собой редкое для него хмельное благодушие: губы парня кривились в ленивой ухмылке, а от привычной аристократической настороженности, которую он обычно носил как щит, не осталось и следа. — Ну что, — негромко начал Себастьян, нарушая тишину, — мы держимся? — Держимся, — отозвался Оминис, и его низкий, изменившийся после лазарета голос глухо вильнул в тесноте шкафа. — Тебе места хватает? Себастьян неопределенно пожал плечами. На самом деле в этой кромешной темноте ему было удивительно спокойно. — Бывало и хуже, — ответил он честно. — А тебе? Не тошнит? — Мне весело, — Оминис снова коротко фыркнул, качнув головой. Само это слово прозвучало из его уст дико и непривычно. Минуты тянулись медленно, гул вечеринки долетал глухо. Они лениво переговаривались о какой-то ерунде — о том, что шкафы в гостиной воняют полынью, и о дурацких отработках, которые им грозят, если их поймает префект. Оминис тихо посмеивался, слегка запинаясь от выпитого, а Себастьян чувствовал себя просто замечательно. Вдруг Оминис замолчал. В тесноте стало слышно только его неровное дыхание. — Можно… поцеловать тебя? — выдохнул он прямо в темноту. Себастьян опешил. Весь его привычный запал, умение быстро соображать, шутить или находить лазейки в школьных правилах в одно мгновение испарились. Вопрос Мракса был настолько прямым и невозможным, что начисто сносил все границы, к которым они привыкли за годы дружбы. В тесном шкафу стало невыносимо жарко. Пахло сухими травами и крепким огневиски. Себастьян почувствовал, как бешено заколотилось сердце, и вместо паники или желания отшутиться внутри вдруг вспыхнуло совершенно отчетливое, упрямое «хочу». Без всякой логики, без мыслей о том, правильно это или нет. Ему просто до одури захотелось этого. Себастьян коротко кивнул, на секунду позабыв, что в этой темноте Мракс не сможет его увидеть, и сам подался вперед. Оминис уловил движение и наклонился навстречу. Когда расстояние между ними сократилось до дюйма, гомон слизеринской гостиной за дверью перестал существовать. Остался только этот смазанный вдох на двоих и тихий скрип старого дерева за спиной. Поцелуй был на вкус как конфеты и виски. Себастьян почувствовал, как Оминис затаил дыхание, словно боялся спугнуть этот момент. Его губы были сухими и едва заметно дрожали, и в этой хмельной дрожи сквозило столько запрятанного глубоко внутрь отчаяния, что у Себастьяна перехватило дыхание. Это походило попытку ухватиться за ускользающую реальность. Надавив плечом на стенку шкафа, Себастьян подался вперед и мягко накрыл ладонью затылок Оминиса. Мягкие светлые пряди скользнули между пальцев, кожа под ними оказалась обжигающе горячей. Оминис резко вздрогнул от этого прикосновения. Его пальцы вцепились в отвороты мантии Себастьяна, сминая плотную ткань, словно парень пытался на ощупь доказать самому себе, что все происходит наяву. Внутри у Себастьяна что-то болезненно перевернулось. Он чувствовал, как под его руками Оминис из «прозрачного» и «неуместного» превращается в кого-то страшно живого. Осязаемого. Тепло чужого тела в тесном шкафу казалось единственной константой во вселенной. Это не было «правильно» по меркам их мира, но это было до одури правильно здесь и сейчас. Поцелуй стал глубже и требовательнее. Оминис подался вперед всем телом, почти вжимаясь в Себастьяна, и тот сквозь слои школьной формы ощутил неровный стук его сердца. В этом порывистом движении было все: и страх оказаться отвергнутым, и безумная надежда. Когда они наконец отстранились друг от друга, тесный шкаф показался Себастьяну раскаленной доменной печью. В абсолютной темноте он слышал, как Оминис надсадно и часто глотает ртом воздух, а кожей физически осязал исходящий от него хмельной жар. — Себастьян, — шепотом позвал Оминис Вдруг на лице Мракса расплылась улыбка. Фирменная, кривая, абсолютно самодовольная и слишком пьяная, чтобы предвещать хоть что-то хорошее. Он медленно поерзал, упираясь ладонью в деревянную обшивку шкафа, словно примериваясь к габаритам. — У меня только что родилась на редкость идиотская идея, — сообщил он с интонацией, означающей, что катастрофу уже не остановить. — Даже не сомневаюсь, — хмыкнул Себастьян, но отстраняться не подумал. Оминис резко подался в сторону и со всей дури пихнул шкаф плечом. Тяжелая мебель лениво качнулась, издав глухой, утробный треск. Оминис замер на секунду, а затем пихнул стенку еще раз — сильнее. И в довершение всего выдал глухой, протяжный и невероятно театральный стон. Звук вышел настолько фальшивым и неправдоподобным, что в нем просто не могло быть ничего искреннего. Но для тех, кто караулил снаружи, этого хватило с головой. Гвалт и хохот в слизеринской гостиной за дверью как отрезало. Кто-то подавился сливочным пивом. Девчонки прыснули в кулаки. Судя по наступившей гробовой тишине, весь факультет разом перестал дышать, чтобы не пропустить ни единого звука. Себастьян ошалело замер, а в следующую секунду его самого сокрушительно накрыло. Он судорожно залепил себе рот ладонью, но предательский, рваный смех все равно рвался наружу, грозя сорвать всю затею. Нужно было срочно спасать положение. — Мерлиновы штаны, — в панике прошипел Себастьян, задыхаясь от смеха. — Нет-нет-нет, Оминис, ты не посмеешь… И, разумеется, подхватил. Себастьян уперся обеими руками в противоположную стенку, навалился всем весом и мощно толкнул шкаф в ответ. Старая дубовая мебель отозвалась грохотом, скрипом полок и абсолютно бессовестной чечеткой, которую выбивали их сапоги. Вся эта канонада могла означать что угодно, кроме правды. Оминис, окончательно поймав кураж от огневиски, застонал снова — на сей раз с диким, запредельным надрывом, как третьекурсник, играющий у школьной постановке умирающего дракона. — Ты отвратителен, — — выдавил Себастьян, уже буквально трясясь от смеха. — А сам-то, — с готовностью отозвался Оминис. — Продолжай. Шкаф ходил ходуном. Дерево стонало на все подземелья Слизерина. Снаружи кто-то судорожно и громко охнул. — Я больше никогда не смогу смотреть им в глаза, — выдохнул Себастьян, вжимаясь лбом в колени Оминиса, лишь бы не заржать в полный голос. — Зато они нас запомнят, — философски отрезал Мракс. И именно в этот переломный момент у кого-то из толпы окончательно сдали нервы. Тяжелые створки шкафа с грохотом распахнулись, и яркий, безжалостный свет слизеринской гостиной мгновенно залил их тесное убежище, в секунду разрушив всю их тщательно отрепетированную пантомиму. Себастьян и Оминис вывалились наружу почти одновременно. Запутавшись в собственных мантиях и длинных ногах друг друга, они с глухим грохотом приземлились на зеленый ковер гостиной. Кто-то из девчонок взвизгнул, пара человек испуганно отшатнулись, а остальные так и застыли на месте, уставившись на них круглыми от шока глазами. Первые несколько секунд в подземельях было слышно только их громкий и абсолютно неконтролируемый собственный хохот Себастьян пластом лежал на полу, задыхаясь от смеха и закрыв лицо ладонями, чтобы не видеть окруживших их физиономий. Оминис сотрясался рядом, уткнувшись лбом ему куда-то в плечо. Щеки у стоявших в первом ряду первокурсниц горели пунцовым пламенем — то ли от смущения, то ли от того, что их чересчур смелые ожидания потерпели сокрушительный крах. Старшекурсники озадаченно переглядывались, а пара загонщиков квиддичной сборной смотрели на парней с откровенным, глубоким почтением. Наконец кто-то не выдержал и громко фыркнул. Следом прыснул еще один слизеринец — сперва неуверенно, будто проверяя, можно ли. Но в следующую секунду гостиная Слизерина буквально взорвалась. Хохот покатился по подземельям оглушительным эхом. Студенты хлопали друг друга по спинам, качали головами и наперебой пытались комментировать произошедшее, давясь словами. Вся эта нелепая, дурацкая пантомима со сломанной игрой и раскачивающимся шкафом в одно мгновение превратилась в главный триумф вечера. В одну из школьных баек, которые потом годами пересказывают в Большом зале, начиная с неизменного: «А помнишь, как тогда…?». Нелегальная пирушка выдыхалась лениво и неохотно. Шум в подземельях не прекратился сразу, а скорее оседал, точно пыль после взрыва. Смех становился тише, пьяные разговоры дробились на бессвязные фразы, кто-то по третьему кругу упрямо заводил одну и ту же историю, а кто-то уже просто беззвучно улыбался камину. Волшебные карты были заброшены под диваны, а стеклянные шарики для игр остались валяться там, где их обронили. Один из зачинщиков попойки уснул мертвым сном прямо в кожаном кресле, по-прежнему сжимая в руке пустой стакан из-под огневиски; сокурсники с чувством выполненного долга бережно подхватили его под мышки и поволокли в сторону спален. Постепенно гостиная пустела. Кто-то упрямо брел к выходу сам, пошатываясь от выпитого, но сохраняя на лице величие чистокровного мага. Кого-то тащили на себе друзья — аккуратно, словно драгоценную контрабанду, которую ни в коем случае нельзя уронить на каменные ступени. Кое-кто напоследок слишком громко орал на все коридоры, обещая завтра непременно повторить, а кто-то, напротив, уже был не в состоянии связать и двух слов. Праздник заканчивался именно так, как и положено хорошей нелегальной вечеринке старшеклассников: без финального аккорда, просто расползаясь по спальням. Себастьян и Оминис не стали задерживаться среди редеющей толпы, просто потому что разделять их хмельное уединение сейчас казалось кощунством. Темные коридоры подземелий встретили их глубокой, сонной тишиной. Весь замок за окнами, устав от предэкзаменационной суеты, словно погрузился в тяжелую дрему. Едва переступив порог спальни, Оминис доплелся до своей постели и пластом рухнул на матрас прямо в школьной форме. Из его груди вырвался долгий, протяжный выдох. — Мне… — тихо начал он и тут же замолчал, потому что любые слова сейчас были бы лишними. Себастьян с тихим смешком тоже повалился на свою кровать, раскинув руки в стороны и уставившись в знакомый каменный потолок. Голова приятно кружилась от виски. В теле налилась ленивая тяжесть, как после безумно длинного дня, который вопреки всему завершился. Они лениво перекинулись парой полусонных фраз. Текло обычное, глупое мальчишеское ворчание о том, что старый шкаф в гостиной был на редкость идиотской затеей, но розыгрыш в итоге получился поистине историческим. Постепенно голос Оминиса стал замедляться. Хмельные слова растягивались, паузы между ними становились все длиннее, пока Мракс окончательно не затих, убаюканный алкоголем. Себастьян замер, прислушиваясь к темноте. В спальне воцарился привычный ритм: мерное сопение Кейлана на соседней койке и тихое дыхание Оминиса. Обычно эти звуки помогали Себастьяну уснуть, но сегодня лишь отгоняли сон. Сэллоу чувствовал, что подобрался слишком близко к чему-то колоссально важному, чтобы просто закрыть глаза и позволить этой ночи испариться. Поцелуй в шкафу до сих пор жег ему губы. Поняв, что уснуть у него не выйдет при всем желании, Себастьян бесшумно скатился со своей постели на пол. Опустившись на четвереньки, он максимально осторожно пополз через комнату к кровати друга — со стороны эта секретная операция выглядела уморительно нелепо, словно от бесшумности его коленей зависела как минимум сохранность школьных баллов всего Слизерина. Он подкрался к кровати, замер на несколько секунд, ловя теплое дыхание сопящего Оминиса, а затем тихо позвал: — Эй, Мракс? Можно я с тобой лягу? Оминису категорически не хотелось шевелиться. В теле налилась ленивая сонная тяжесть, сковывая мышцы плотным коконом. Но он всё-таки заставил себя сдвинуться ближе к стене, уступая Себастьяну половину постели. Сэллоу устроился неловко — наполовину лёг, наполовину сел, подпирая спиной изголовье. Спальная кровать в подземельях Слизерина была заметно шире узкой лазаретной койки, но места двум взрослым парням всё равно отчаянно не хватало. Впрочем, эта теснота больше не раздражала. Напротив, она заставляла кожей ловить каждый дюйм чужого, живого тепла. Оминис перевернулся на бок, лицом к другу, и сделал последнее короткое движение, стирая между ними вежливую дистанцию. Себастьян зеркально повторил его манёвр, сползая ниже на подушки. — Ну что? — едва слышно спросил Оминис, ощущая на себе его взгляд. Горячее прерывистое дыхание Сэллоу касалось его лица, точно невидимые пальцы. — Нам разве… не нужно это обсудить? — тихо выдавил Себастьян.? Оминис негромко хмыкнул с мягкой иронией. — Не понравилось? — Нет, вовсе нет! — слишком поспешно, испуганно отрезал Себастьян. Затем судорожно замялся, тщетно пытаясь подобрать слова, способные описать тот оглушительный хаос, который творился у него в голове после шкафа. — Просто… Оминис едва заметно улыбнулся уголками губ, которые до сих пор хранили фантомный привкус поцелуя и огневиски. — Ну вот и всё, значит. Но в этом тихом голосе не чувствовалось финальной точки. Оминис засыпал тяжело и стремительно, окончательно хмелея под теплым одеялом. Его дыхание выровнялось, напряженные плечи наконец расслабились. Он невнятно буркнул себе под нос какой-то бессвязный обрывок сонной мысли и окончательно провалился в беспамятство, перестав сопротивляться усталости. Завтра он не вспомнит большую часть этого вечера. Спиртное начисто сотрет из его памяти оглушительный шум нелегальной пирушки и тот сумасшедший хохот, который впервые заполнил его грудь непривычной легкостью. Он позабудет старый дубовый шкаф, насквозь пропитавшийся пылью, и удивленные лица сокурсников, которые на пару часов вдруг перестали казаться ему враждебными снобами. Хмель, сделавший этот жестокий мир простым и понятным, улетучится без следа. Оминис не вспомнит их поцелуй. Себастьян понимал это почти наверняка — не потому, что пытался логически рассуждать, а потому, что слишком хорошо знал, как действует на друга виски. Алкоголь безжалостно выжжет все острые углы из утренней памяти Оминиса, оставив на дне его измученного сознания лишь смутный, необъяснимый привкус покоя. Себастьян лежал, уставившись в непроглядную темноту, и вслушивался в тихое дыхание рядом. Он считал каждый чужой вдох вовсе не от бессонницы, а скорее от страха растерять эти воспоминания к рассвету. Проснувшись, Оминис ничего не вспомнит, а значит, Себастьян Сэллоу прямо сейчас становился единственным хранителем их тайны. Он будет помнить всё. Помнить, как это было — неловко, странно, совсем не так, как рисовалось когда-то в глупых фантазиях. То, как всё это оказалось гораздо проще, чем он ожидал — и одновременно стократ сложнее. В его голове навечно застрял этот хриплый полуночный вопрос Оминиса, его тихий смех и то точечное, обжигающее тепло, которое до сих пор фантомно горело на губах. Та короткая, безумная секунда в шкафу, когда окружающий мир перестал требовать от них определений. Мысль о том, что для Оминиса через несколько часов этого поцелуя просто не будет существовать, казалась Себастьяну в корне неправильной. Не жестокой, нет. Скорее… глубоко несправедливой. Будто кто-то невидимый прямо у него на глазах безжалостно выдрал ключевую главу из книги их жизни, оставив Оминису лишь скучное оглавление. Получалось, они разделили один и тот же момент на двоих, но вынесли из него совершенно разное. Что-то колоссально важное теперь оставалось у Себастьяна в одиночном владении — без единого шанса разбить эту ношу. Сэллоу осторожно повернул голову, разглядывая расслабленное лицо друга. На рассвете Оминис проснется в своем привычном, холодном состоянии по умолчанию, даже не догадываясь, что этой ночью изменилось абсолютно всё. Себастьян заставил себя замолчать. Он не стал ничего решать, планировать или искать ответы на вопросы, которые его измученный мозг еще даже не успел сформулировать. Он просто неподвижно лежал на боку, позволяя этой тяжести затопить сознание. Иногда подлинная несправедливость заключается вовсе не в физической боли, а в том, что что-то оказалось слишком настоящим, чтобы исчезнуть бесследно, и с этим ему придётся проснуться одному. В мире, где правда теперь принадлежала только ему, становясь самым тяжелым грузом во вселенной.

забери с собой мою молодость

забери с собой — мне нечего терять

на душе пожар, но мне холодно

я хочу согреться, тебе не понять