форма молчания

Это красивая история любви, но в прологе нас всех закопали живьем. Каждой по паре — Ной говорил, но, в итоге, оставил меня за бортом.

Я вылезу зомби из-под земли, и пусть стану мстительным духом, я расплавлю до жижи твои мозги, проклятья шепча над ухом

Утро началось с мерзкого ощущения пустоты. Оминис уснул только под утро, и этот сон нельзя было назвать отдыхом — скорее, это была тревожная полудрема, больше похожая на бред. Он ждал их почти до четырех, сидя в кресле в гостиной и вздрагивая от треска поленьев в камине. ⠀ Ему до боли в висках хотелось услышать тяжелые шаги Себастьяна или сбивчивую походку Кейлана. Хотелось знать, что они не попались. Вопреки всей обиде и твердому «я умываю руки», ему до чертиков не хватало их дурацких рассказов и этого адреналинового жара, который они всегда приносили с собой. ⠀ Но сон всё-таки сморил его. И теперь, спустя пару часов, Оминис чувствовал себя разбитым: кости ныли, а во рту остался горький привкус так и не случившегося разговора. ⠀ Он одевался молча, в гнетущей тишине спальни, с механической тщательностью застегивая пуговицы. Каждое движение было выверено, словно безупречный вид мог стать броней против внутреннего хаоса. Обида на Себастьяна никуда не делась — за ночь она только осела на дне души едким осадком, Оминис чувствовал её почти физически. ⠀ Большой зал встретил его нервным гулом. Оминис сел с самого края, подальше от шумных сокурсников, и медленно помешивал остывшую овсянку. Голова гудела от недосыпа, а все звуки вокруг казались ватными, словно он находился глубоко под водой, а жизнь Хогвартса протекала где-то там, на поверхности. — Тихо сегодня как-то, — раздался рядом резкий голос Имельды. — Обычно Гриффиндор орет так, будто у них каждый день Рождество, а сегодня — как в склепе. Вокруг тут же зашипели другие голоса. Слизеринцы, всегда жадные до чужих проколов, не скрывали ехидства. — Может, они наконец-то решили самоликвидироваться всем факультетом? — донесся до Оминиса голос одного из шестикурсников, сопровождаемый коротким смешком. — Это был бы лучший подарок школе от Блэка. — Или их львиная храбрость испарилась при виде первого же серьезного зачета, — фыркнула Грейс Пинч-Смедли. — Представляете, какая вонь поднимется, если они просто проспали? Оминис лишь неопределенно кивнул, не поворачивая головы. Он и сам только сейчас заметил: со стороны стола львов не доносилось ни звона приборов, ни привычного хвастливого хохота. Было подозрительно пусто. Ни одного знакомого движения, ни одного шороха мантии. Огромное пространство стола Гриффиндора ощущалось в воздухе как зияющая дыра. В этот момент со стороны преподавательского стола донесся раздраженный, вибрирующий от гнева голос директора Блэка. Оминис слышал его тяжелые аритмичные шаги — директор почти бежал мимо столов, нервно размахивая полами своей мантии. — Профессор Уизли, возьмите старост. Проверьте, что там с Гриффиндором. Если они решили, что учебный день начинается в полдень — я лично запру их в башне до конца семестра! Оминис спокойно доел свой завтрак. Его не интересовало исчезновение гриффиндорцев. Он в принципе чихать хотел на другие факультеты, откровенно говоря. Его интересовал только один конкретный слизеринец, который спустя сем лет «превет-пока» ворвался в их размеренную жизнь. Тот, из-за кого Себастьян снова начал лгать. Вернувшись в подземелья, он зашел в спальню так же тихо, как и вышел — бесшумной тенью, скользнувшей в дверной проем. В комнате царил густой полумрак, разбавленный лишь тусклым зеленоватым свечением из-под воды. Оминис замер у входа, затаив дыхание и прислушиваясь к самой тишине. Всё еще спят. Разумеется, после такой-то ночи. В груди кольнуло привычное раздражение, которое тут же, против его воли, перемешалось с удушливой заботой. Он подошел к кровати Себастьяна. Палочка привычно вела его по знакомому маршруту, кончик едва заметно вибрировал, огибая углы дубовой мебели. Оминис наклонился над темным пятном тяжелого полога. — Надеюсь, у тебя есть путь отступления, — почти беззвучно прошептал он, протягивая руку. Он ожидал почувствовать теплое плечо, услышать ворчливое сонное мычание, которое всегда вызывало у него невольную улыбку. Его пальцы встретили холодную, идеально заправленную ткань. Оминис замер, и это движение застыло в воздухе, как неоконченное заклинание. Кровать была пуста. Себастьяна там не было. И, судя по холоду покрывала, его не было там всю ночь. Он удивленно хмыкнул, медленно выпрямляясь. Где тебя черти носят, дурачок? — пронеслось в голове. Неужели Себастьян не успел вернуться? Или, в порыве безрассудства, остался досыпать где-нибудь в библиотеке или подсобке? Со стороны кровати Кейлана послышалась легкая возня. Тихий, мягкий шорох простыней, который тут же оборвался, словно Кейлан просто перевернулся на другой бок в глубоком сне. Оминис развернулся и сделал два осторожных шага к соседней кровати. Ему просто нужно было убедиться, что хотя бы Морвен на месте. Что ни один из них не попался во время их безумной вылазки и не гниет сейчас в кабинете директора. Пальцы наткнулись на плотно задернутый, глухой полог. Оминис осторожно, одними кончиками пальцев, приоткрыл тяжелую ткань. Он уже набрал в легкие воздуха, чтобы шепотом спросить, где Себастьян, но его палочка — его глаза, его единственная связь с реальностью — вдруг отозвалась коротким, отчетливым импульсом. Ритмичным. Теплым. Живым. Внутри за пологом было два дыхания. Два сбивчивых, глубоких сонных ритма, сплетенных в один. Оминис замер в нелепой позе, так и не донеся руку до края постели. В ушах внезапно зашумело, как будто штормовое озеро хлынуло в спальню. До него, как через вязкую толщу ледяной воды, медленно доходило: Себастьяна нет в своей постели не потому, что он где-то в замке. И не потому, что они разминулись в коридорах. Он здесь. С ним. Оминис медленно, почти с ужасом, выпустил из пальцев ткань полога. Он отступил на шаг, спотыкаясь, потом еще на один. Его палочка дрожала, рисуя в воздухе нервные зигзаги, словно пыталась найти опору в пустоте. ⠀ Он не удержал равновесия и наткнулся на пустую кровать рядом. Силы просто вышли из него, оставляя внутри только пустоту. Оминис опустился на матрас Себастьяна, не заботясь о том, насколько жалко это выглядит. Он уперся локтями в колени и ссутулился, пытаясь закрыться от этого знания. ⠀ Палочка продолжала вертеться в его руках — беспокойная щепка, отражающая хаос в мыслях. ⠀ В груди жгло так, будто он проглотил что-то раскаленное. Это была не просто обида на ложь, скорее едкая горечь от того, что мир, где они с Себастьяном были вдвоем против всех, окончательно рухнул. И на его обломках теперь строилось что-то новое. Что-то, куда Оминису не было входа. Что-то настолько личное и чужое, что он боялся даже дышать в ту сторону. ⠀ Он сидел так долго, чувствуя, как холод подземелий пробирается под мантию. Единственным звуком в комнате был его собственный прерывистый вдох, который он пытался заглушить, чтобы не разрушить эту тишину, ставшую для него чужой.

***

Себастьян проснулся по привычке. Организм, выдрессированный годами ранних подъемов на занятия, сработал как часы, безжалостно игнорируя тот факт, что заснул он едва ли пару часов назад. Мир за пределами полога был холодным, пропитанным зеленоватой хмарью подземелий, но здесь, внутри, было ненормально, оглушительно тепло. Кейлан во сне умудрился не просто оккупировать его плечо и закинуть ногу — он почти полностью забрался на Себастьяна сверху, прижимаясь всем телом, словно пытался забрать себе все его личное пространство, впитать в себя. Сэллоу чувствовал на своей шее его мерное, горячее дыхание, и это ощущалось просто волшебно. Себастьян замер, боясь пошевелиться и спугнуть этот момент. Он рассматривал его настоящее лицо. Сейчас, когда снятая ночью магия Кейлана дремала вместе с хозяином, Себастьян мог изучить каждую деталь, каждую черточку, скрытую от остального мира. Рыжеватые ресницы, созвездия веснушек, рассыпанные по скулам и переносице, и этот длинный, аккуратный шрам — слишком ровный для случайной царапины, скорее похожий на чей-то целенаправленный надрез. Сэллоу поймал себя на мысли, что Кейлан выглядит удивительно солнечно, даже в полумраке этой спальни. Это был странный, щекочущий нервы контраст. Весь Хогвартс знал Морвена как крутого парня, лучшего ловца факультета, парня с бесконечным запасом шуток, который всегда был в центре внимания. Но здесь, за плотными занавесками, Себастьян видел то, что не видел никто: это неосознанное, почти инстинктивное желание Кейлана подчиняться, отдавать контроль, его поразительную мягкость. Себастьян осторожно, едва касаясь, провел ладонью по его растрепанным волосам. Живот приятно, туго свело от этого простого жеста. Кейлан негромко, тягуче застонал, совершенно не желая покидать уютную полудрему, и прижался еще плотнее, утыкаясь носом в изгиб плеча Себастьяна. — Давай, вставай, а то опоздаем на Чары, — прошептал Себастьян почти нежно, губами касаясь лба Кейлана. Громкий голос сейчас казался бы кощунством; он разрушил бы, расколол хрупкую целостность их маленького мира, который они так удачно украли у школы. Кейлан нехотя сполз с него, улегся на бок и приподнялся на локте, глядя на Себастьяна только одним открытым глазом — сонным и невыносимо ласковым. Себастьян замер, завороженный открывшейся ему картиной. Было что-то обезоруживающее и глубоко неправильное — в самом лучшем смысле этого слова — в том, как этот парень выглядел сейчас. Себастьян видел широкие, развернутые плечи, которые уверенно прокладывали путь в толпе, крепкую грудную клетку и жилистые руки, способные удержать метлу на вираже. Он был воплощением физической мощи, от которого ждали напора, а не нежности. Но здесь, в интимном полумраке кровати, вся эта мощь казалась податливой и уютной. Себастьян скользнул взглядом по рельефу его плеча, по четко очерченным мышцам груди, которые мерно вздымались совсем рядом, и почувствовал, как во рту пересохло. Кейлан был теплым, как нагретый солнцем камень, и удивительно мягким там, где Себастьян ожидал встретить жесткую броню. Видеть, как этот крепкий парень, способный на квиддичном поле сбить противника с ног одним движением, сейчас расслабленно щурится и смотрит с такой беззащитной теплотой, было почти невыносимо. Его кожа пахла чем-то родным и терпким, а то, как он подставлял шею под ладонь Сэллоу, напоминало большого хищника, который добровольно отказался от когтей. Это вызывало в Себастьяне темное, собственническое желание спрятать его, закрыть собой от всех, чтобы никто больше не узнал, насколько Кейлан Морвен на самом деле может быть домашним. И в этот самый момент по его лицу прошла быстрая, едва уловимая рябь. Скулы смягчились, созвездия веснушек послушно втянулись внутрь, а шрам исчез, словно его и не было, возвращая миру привычную маску Кейлана Морвена. Того самого, который через час будет уверенно держать метлу и сыпать остротами в коридорах. Себастьяну на секунду показалось, что его только что обокрали. Словно у него из рук вырвали нечто драгоценное и спрятали за дешевой фальшивкой. Ему хотелось потянуться и стереть эту безупречную кожу, вернуть того парня, который только что сопел ему в ключицу. — Может, прогуляем? — пробормотал Кейлан, все еще сонный, и его голос, хриплый и низкий, завибрировал у Себастьяна в груди. Сэллоу хмыкнул и, повинуясь порыву, снова скользнул рукой по его волосам, перебирая мягкие пряди. — Верни на секундочку назад. Кейлан приподнял бровь, пару секунд соображая, а потом послушно вернул свои — самые прекрасные, восхитительные, замечательные, непревзойденные — веснушки. Сэллоу удовлетворенно хмыкнул, рассматривая этот россыпной звездный узор на скулах. Да, Себастьяну определенно нравится все это. Ему нравилось владеть этим настоящим Кейланом. Он скользнул рукой ниже, по теплой, влажной от сна шее, и властно потянул парня на себя. Целоваться с утра, до того как умылся — затея была крайне сомнительная, но Себастьян напрочь забыл об этом подумать. Стоило их губам соприкоснуться, как всё остальное — лекции, гнев Блэка, тишина Оминиса — перестало существовать. Кейлан хмыкнул прямо в поцелуй, и мгновенно перехватил инициативу. Куда делся тот сопящий щенок, который только что не хотел открывать глаза? Этот Кейлан был другим. Он целовал жадно, требовательно, почти зло, словно пытался выкачать из Себастьяна весь кислород. Его руки, крепкие и горячие, зарылись в волосы Сэллоу, вжимая его затылок в подушку, фиксируя, не давая ни единого шанса отстраниться. Когда Морвен, не разрывая поцелуя, снова залез на него и уселся сверху — Господи прости, этот парень окончательно сошел с ума, он же просто издевается! — на утренний стояк Себастьяна, тот едва не выгнулся дугой. Сэллоу задохнулся, чувствуя, как внутри всё натягивается до предела. Кейлан отстранился лишь на дюйм, его зрачки были расширены так, что почти затопили радужку. — Себастьян… — выдохнул он, и в этом шепоте было столько отчаянной, поломанной нежности, что у Сэллоу защемило в груди. Кейлан театрально надулся, его губы, припухшие и влажные, задели подбородок Себастьяна. Он коротко — о Мерлин, как же по-блядски — потерся о него сквозь тонкую ткань белья. Себастьян почувствовал этот толчок всем телом, от кончиков пальцев до затылка. Жар был таким плотным, что казалось, полог кровати сейчас просто вспыхнет. — Ты опять потаскушничаешь, — прохрипел Себастьян, перехватывая его за талию. Его ладони впились в мускулистые бедра Кейлана, сминая кожу. Он хотел сорваться. Хотел перевернуть его, вжать в матрас, укусить напряженное плечо так, чтобы остался след, который не сотрет никакая маскировка. Ему хотелось почувствовать его полностью, без остатка, вбить в него это утро, чтобы оно никогда не закончилось. Себастьян хотел его чувствовать. Они оба были молоды, оба были насквозь пропитаны травмами прошлого, и эта жажда друг друга была их единственным способом почувствовать себя лучше. Кейлан подался вперед, его лоб уперся в лоб Себастьяна. — Еще минутку, — попросил он, и в его голосе проскользнула едва заметная дрожь. — Давай просто… еще минуту. Как будто нас нет. Как будто снаружи пусто. Себастьян знал, что стоит им раздвинуть шторы, и этот кокон лопнет. Но сейчас, под этим тяжелым балдахином, Кейлан принадлежал только ему — весь, со своими шрамами, веснушками и этим сводящим с ума телом. Но вместо того, чтобы поддаться этому искушению, которое грозило перерасти в нечто, что заставит их забыть о завтраке, Себастьян сделал над собой невероятное усилие. Он медленно, с неохотой снял с себя Кейлана и шутливо щелкнул его по кончику носа, пытаясь вернуть в их разговор хоть каплю легкости. — Надо идти, — голос всё еще предательски двоился, — иначе будем до обеда голодать. Он резко отдернул тяжелый полог, и этот звук — резкий треск ткани по кольцам — прозвучал как выстрел, ознаменовавший конец их перемирия. В лицо тут же ударил холодный воздух подземелий, а в самой комнате уже было довольно светло. Себастьян потянулся, собираясь что-то весело бросить через плечо, но в следующую секунду замер, напрочь забыв, о чем шла речь. Оминис сидел прямо напротив. Он не ушел. Он не сбежал в Большой зал, не отправился на занятия раньше всех. Он сидел на пустой, холодной кровати Себастьяна, монотонно вертя в бледных пальцах палочку, и смотрел своим незрячим, но довольно проницательным взглядом прямо на Сэллоу. Тишина в комнате мгновенно стала звенящей, почти осязаемой. Себастьян чувствовал, как она давит на барабанные перепонки. До него — со всей очевидной жестокостью — дошло, что Оминис всё слышал. Каждое слово, каждый сбивчивый вздох, шорох простыней и этот откровенный, влажный звук утреннего поцелуя. Он был здесь всё это время, в метре от них, невидимым свидетелем их триумфа и его собственного краха. Они просидели в молчании несколько секунд, которые растянулись в целую вечность. Кейлан за спиной Себастьяна, кажется, вообще забыл, как дышать — Сэллоу физически чувствовал, как замер тот в паре сантиметров от его затылка. А потом Оминис мягко улыбнулся. Улыбнулся, блять. Себастьян почувствовал, как по позвоночнику пробежала судорога. Это была улыбка без капли яда, без привычного защитного сарказма, без малейшего желания наслать на них парочку «безобидных» сглазов. — Доброе утро, ребят, — негромко сказал он. Себастьяна как током ударило от этого множественного числа. Не «Себастьян», не язвительное «Морвен». Оминис объединил их в одну категорию, из которой сам вышел. — Там Блэк в бешенстве. Гриффиндорцы исчезли, и он думает, что это или вы, или Пруэтты. Ищет виноватых по всем подземельям, — Оминис говорил ровно, почти буднично, продолжая перекатывать палочку между пальцами. — Я сказал старосте, что мы с вами до ночи засиделись за картами в гостиной. Все трое. Так что кто-кто, а вы точно ни при чем. Оминис встал. Его движения были неестественно плавными, лишенными привычной человеческой резкости. Он чуть размял затекшие плечи, словно стряхивая с себя груз этой ночи как ставшую ненужной кожу. В этом жесте, в том, как мягко он держал голову, промелькнуло что-то рептильное. — Есть еще минут двадцать до окончания завтрака, так что я на вашем месте чуть ускорился бы. Не стоит давать директору повод для лишних вопросов. Он снова улыбнулся — этой своей новой, спокойной улыбкой, от которой Себастьяну захотелось закричать, — и вышел из спальни. Себастьян сидел, не в силах пошевелиться, уставившись в закрытую дверь. Он пытался переварить ситуацию, но мысли вязли в голове, как в болоте. Да, Оминис сам сказал, что Себастьян ему больше нахуй не уперся — ладно, не слово-в-слово, но смысл был ясен: «разбирайся сам». И все же Сэллоу не был готов к тому, что Оминису будет настолько плевать. Эта змеиная вежливость и холодное спокойствие были неправильными. Совершенно, в корне неправильными. Оминис должен был кричать, должен был швырнуть в него подушкой или хотя бы хлопнуть дверью так, чтобы со стен посыпалась штукатурка. Но он просто… улыбнулся. Кейлан наконец шумно выдохнул, нарушая застоявшуюся тишину, и медленно сполз с кровати. — Думал, будет хуже, — он со стоном потянулся, закинув руки за голову. В этом жесте было столько расслабленности, столько беспардонного торжества жизни, что Себастьяна это почти разозлило. Для Кейлана всё было просто: их не поймали, им дали алиби, день начался отлично. Его крепкое тело, еще хранившее жар постели, казалось Себастьяну сейчас единственным стабильным объектом; Кейлан опустил руки и посмотрел на него сверху вниз — его «чистое» лицо Морвена всё еще хранило мягкую тень, которую Себастьян видел под пологом. — Так у вас внатуре, что ли, ничего нет? — спросил он почти буднично, но в глазах мелькнул интерес. Себастьян сдавленно хмыкнул. Ему нужно было коснуться его. Прямо сейчас. Он подался вперед, резко, почти грубо подтянул Кейлана к себе за бедра и оставил на них ладони, до белых пятен на костяшках впиваясь пальцами в кожу. Он хотел почувствовать сопротивление мышц, эту неоспоримую реальность чужого присутствия. Теперь живот Кейлана был прямо на уровне его лица, и Себастьян чувствовал, как от его кожи всё еще исходит запах их общей ночи. Ему не хотелось уходить. Не хотелось разжимать руки, надевать мантию и идти в Большой зал, где всё будет обычным и правильным. Здесь, в этом болезненном, напряженном пространстве между ним и Кейланом, было честнее. — Внатуре ничего, — шепнул он, и его голос сорвался на хрип. Себастьян уткнулся лбом в мягкую, пахнущую сном кожу Кейлана, на мгновение закрывая глаза. Сэллоу чувствовал, как Кейлан запустил пальцы в его волосы, бережно поглаживая, и от этой ласки в груди только сильнее ныло. Осознание того, что Оминис больше не вернется — не так, как раньше, — заставило Себастьяна вцепиться в Кейлана почти с отчаянием, словно тот был единственным плотом в черной воде, начавшей заливать спальню. Он медленно, почти благоговейно прижался губами к животу парня, оставляя тяжелый поцелуй чуть ниже пупка. По мнению Кейлана, это было куда интимнее, чем минет. Тот был техникой, страстью, быстрым выплеском, но это… это было про нежность, которую Себастьян не должен был чувствовать. Про привязанность, которую он не имел права проявлять сейчас, когда воздух в комнате всё еще вибрировал от шагов Оминиса. Этот жест был похож на клеймо: Себастьян словно расписывался в том, что готов променять выжженную верность прошлого на это живое, пульсирующее под его губами тепло. Кейлан вздрогнул, его мышцы под губами Сэллоу напряглись, а дыхание сбилось. Они оба знали, что этот момент — их маленькое общее преступление против тишины, которую оставил после себя Мракс. — Нам правда пора, — выдохнул Кейлан, хотя его ладони всё еще продолжали удерживать голову Себастьяна, не давая отстраниться. — Пока Блэк не пришел проверять наше алиби лично. Себастьян медленно поднял голову, чувствуя, как на губах остается фантомное тепло. День официально начался, и оставил за собой веснушки и шрамы. После завтрака Хогвартс окончательно превратился в муравейник. Уроки отменили — профессорам было явно не до лекций, пока целый факультет Гриффиндора оставался запертым внутри стен собственной гостиной. Студенты сбивались в кучки, возбужденно шептались, строили безумные теории заговоров, но Себастьяну было глубоко плевать на Гриффиндор. Его жгло изнутри. Реакция Оминиса — эта блядская теплая улыбка, лишенная малейшего намека на жизнь, — стояла перед глазами как выжженное клеймо. Она преследовала его в каждом повороте коридора. Себастьян искал его везде. Сначала он проверил библиотеку, ожидая увидеть знакомый силуэт за дальним столом у окна, где свет падал на страницы так, чтобы Оминис мог чувствовать тепло пергамента. Но там были только взмыленные старосты, заваленные справочниками по снятию проклятий. Потом он обошел пустые аудитории, заглянул в теплицы, где густо пахло сырой землей и мандрагорами, и даже спустился в Крипту. В Крипте было тихо, пыльно и пусто. Себастьян на мгновение прикрыл глаза, надеясь услышать хотя бы тихий шорох страниц, сухой кашель или ядовитый шепот парселтанга, который всегда указывал на присутствие друга. Ничего. Только стук его собственного сердца, отдающийся в ушах. Оминиса не было и за обедом. Его место за столом Слизерина пустовало, и это пространство казалось Себастьяну огромной, уродливой дырой в самой ткани реальности. Он не нашел его ни во внутреннем дворе, ни в любимом кресле у камина в гостиной, ни в комнате с гобеленами оборотней. У Себастьяна крепло липкое, гадкое ощущение, что Оминис не просто ушел — он исчез. Словно он стер себя из замка, оставив Себастьяна наедине с его сомнительной победой и рыжеволосым призом. — Ты его видел? — Себастьян перехватил Корвинуса Нотта в переходе между этажами, едва не встряхнув парня за плечи. — Кого? Мракса? — Корвинус удивленно вытаращился на Сэллоу, пытаясь высвободиться из хватки. — Он ушел куда-то еще с утра, сразу после завтрака. Я думал, он с тобой. Нотт поспешил скрыться, оставив Себастьяна стоять посреди людского потока. Сэллоу чувствовал, как внутри нарастает глухая, удушливая паника. Это было совершенно не похоже на Оминиса. Оминис не убегал. Он мог молчать неделями, мог презирать, мог часами читать нотации, но он никогда не исчезал вот так — беззвучно, вычеркнув себя из пространства, оставив после себя лишь вежливость. Весь день Себастьян слонялся по замку как привидение, не находя себе места. Кейлан пытался его отвлечь: что-то увлеченно рассказывал про тактику квиддича, про новые метлы и про то, как забавно Блэк орал на портреты, которые «все проспали и допустили безобразие». Себастьян кивал и отвечал невпопад. Мир без Оминиса на фоне ощущался неправильным, словно из сложного уравнения, которое они решали годами, кто-то внезапно стер константу. Он просто прячется. Он нашел новое место, чтобы позлить меня. Он просто хочет, чтобы я помучился, чтобы я пришел и просил прощения, — убеждал себя Себастьян, сжимая кулаки, но к вечеру, когда тени в подземельях стали длиннее, он понял, что ему всё-таки страшно, что Оминис не прячется. Что Оминису действительно всё равно, где Себастьян и с кем он спит.

***

На то чтобы хотя бы просто научиться заново вдыхать этот воздух — тяжелый, спертый, пропитанный чужим сопением и приторным запахом сна, — Оминису понадобилось полчаса. Тридцать бесконечных минут он сидел неподвижно и слушал, как два ритмичных дыхания переплетаются за плотной тканью. Глубокое и уверенное — Себастьяна. Сбивчивое, мягкое — Кейлана. А может, наоборот? Оминис ловил себя на том, что пытается их разделить, расшифровать, понять, где заканчивается один и начинается другой, и от этого занятия его подташнивало. Еще десять минут ушло на то, чтобы собрать себя в кучу после этого осознания. Рациональная часть его мозга, всё еще пытавшаяся защитить хозяина, подкидывала жалкие оправдания. Может, Себастьян просто заснул там случайно? Может, они засиделись до рассвета, и он отрубился, не дойдя до своей постели три — ебаных — шага? Но всё это полетело к чертям, когда Оминис услышал утренний шепот: вкрадчивый голос Себастьяна, предназначенный только для одного человека, услышал тихий, протяжный стон Кейлана — звук настолько интимный, влажный и глубокий, что Оминису стало физически неловко от того, что он вообще его услышал. Это не было сном двух уставших друзей. Это была близость, от которой в воздухе пахло электричеством и ворованным счастьем. И, что было еще хуже, Оминис услышал, как естественно Себастьян чувствовал себя там, за пологом. Как легко он дышал, как мягко смеялся, делая всё это не-с-Оминисом. Впервые Оминис позволил себе подумать, что Себастьян не спал в кровати Кейлана. Он спал с Кейланом. Оминис представил на мгновение — против воли, против здравого смысла — как руки Сэллоу, которые когда-то так же осторожно касались его самого, теперь зарываются в рыжие волосы Морвена, сжимают его бедра, переплетают пальцы. Как Себастьян ищет тепло и опору, которую Оминис отказался ему давать. Внутри что-то щелкнуло. Как перегоревшая лампа — сначала ослепительная, выжигающая сетчатку вспышка боли, а затем абсолютная, звенящая пустота. Оминис не ожидал от себя такого спокойствия. Он ждал бури. Думал, что захочет кричать, швырять проклятия, вытащить Сэллоу из этой чужой постели за шиворот и разбить ему нос, чтобы почувствовать хоть какую-то искру. Но вместо этого в нем будто что-то атрофировалось, оставив вместо чувств только эту неестественную для него вежливость. Он шел по замку, ощущая, будто продирается сквозь толщу ледяной воды Черного Озера. Ноги сами несли его к Крипте — по многолетней, вбитой в подкорку привычке. Но остановившись у входа, Оминис замер. Палочка в его руке мелко дрожала. У него не было ни моральных, ни физических сил входить туда, где они с Себастьяном когда-то были вдвоем. Там, где каждый сантиметр пространства был пропитан их историей. Там, где всё пахло им — порохом, старыми книгами и упрямством, которое Оминис годами по ошибке принимал за преданность. Стены там говорили голосом Себастьяна, а старый хлам впитал его смех, его безумные идеи и его обещания. Оминис растерянно обернулся, вслушиваясь в гулкие шаги студентов вдалеке, и вдруг понял, что ему больше некуда идти. В этом огромном замке у него не осталось ни одного места, которое не было бы пропитано Себастьяном Сэллоу. Себастьян найдет его в библиотеке. Себастьян обязательно вычислит его в теплицах или любой пустой аудитории. Сэллоу придет поговорить — он будет привычно хлопать по плечу, заглядывать в незрячие глаза и преданно выпрашивать прощение, потому что он всегда, блять, его получал. Оминис вдруг понял, что у него ничего не осталось. Его комната, его тайные уголки, его учебники, даже его одежда — всё было пропитано Себастьяном. Даже его собственная кожа и его сердце принадлежали не ему, они были собственностью Сэллоу. У Оминиса не было ничего своего. Все, что он дал ему — мог бы дать; не давал — принадлежало Себастьяну. Оминис не знал, что ему делать. Он бродил по коридорам, как еще один призрак Хогвартса, невидимый в своем огромном горе. У него не было ни единого сантиметра пространства, где бы не стоял фантом Себастьяна Сэллоу. Он остановился перед статуей одноглазой ведьмы. Замер, затаив дыхание и вслушиваясь в отдаленные шаги, пока не убедился, что остался один в этом холодном переходе. — Диссендиум, — шепнул он треснувшим голосом. Каменный проход открылся с сухим шорохом. Оминис скрылся в темноте секретного хода, ведущего к «Сладкому королевству». Это было единственное место в мире, которое не принадлежало Себастьяну; единственное место, где его не найдут, потому что Себастьян Сэллоу слишком любил быть на виду. Здесь, в абсолютной темноте, где не было ни звуков, ни запахов Хогвартса, Оминис наконец позволил себе остановиться. Он прислонился лбом к холодной, влажной стене и закрыл глаза. Ему не было больно. Боль — это когда ты еще надеешься на исцеление. А сейчас внутри была только бескрайняя выжженная пустыня. Пустота не была концом. Она была лишь короткой анестезией перед тем, как нервные окончания, сожженные осознанием, начали оживать. Будь Оминис чуть более склонен к драматизму, он сравнил бы это с Круциатусом, но правда была в том, что заклятие боли показалось бы милосердным по сравнению с этим медленным гниением заживо. В груди жгло так сильно, словно легкие превратились в куски пергамента — стало нечем дышать. Оминис, всегда такой опрятный и аккуратный, судорожно рванул воротник мантии. Пальцы не слушались, превратившись в дрожащие когти. Он вслепую рвал пуговицы остервенело царапал собственную кожу. Ногти впивались в плоть, оставляя глубокие красные борозды. Хотелось разорвать грудную клетку, вытащить оттуда раскаленный очаг боли и раздавить его, лишь бы остановить горение. ⠀ Он не сразу понял, что плачет. Это не были скупые слезы, которые он позволял себе раньше. Он захлебывался ими, как брошенный ребенок. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, заливали шею и воротник. Из груди вырывались хриплые всхлипы, дыхание забивали сопли, он задыхался, давился собственным горем, и его не волновало, насколько омерзительно он сейчас выглядит. ⠀ Оминис медленно сполз по сырой, скользкой стене тоннеля. Дорогая мантия собирала вековую грязь и липкую гниль — в обычное время он предпочел бы сгореть, чем коснуться этой мерзости. Но сейчас он просто прижимался к ледяным камням, чувствуя, как под ногтями скапливается кровь от собственных царапин. Он был грязным, сломленным и полностью свободным от Себастьяна Сэллоу. ⠀ Оминис обхватил голову руками, вцепляясь в идеально уложенные волосы, готовый вырвать их, если это заглушит внутренний крик физической болью; лица превратилось в искаженную маску, залитую слезами и грязью. ⠀ Он с силой, до вспышек в мозгу, вдавил ладони в глазные яблоки. Ему хотелось выдавить эти бесполезные глаза, которые не разглядели предательство, пока оно не ткнуло его лицом в измятую постель. Хотелось вырвать из груди легкие, которые всё еще смели вдыхать отравленный воздух. Хотелось, наконец, раздавить это сердце, которое продолжало отсчитывать удары в такт чужой, уходящей жизни. Он задыхался в этой липкой темноте, скорчившись на полу, и сейчас он не был частью великого рода Мраксов. Он был просто куском кровоточащего, брошенного мяса, который Себастьян Сэллоу случайно забыл на холодном камне, уходя за своей новой, ослепительной звездочкой. Вслед за болью, обжигающей и острой, пришло отвращение. Оно накатывало тяжелыми, тошнотворными волнами, заставляя Оминиса содрогаться в конвульсиях прямо там, в пыли тоннеля. Он ненавидел Себастьяна. Ненавидел каждой клеткой своего тела его низкий смех, его вечную, непробиваемую уверенность в собственной правоте, его длинные, сильные ноги и этот ни с чем не сравнимый запах пороха и мяты. Ненавидел его блядское губительное обаяние. Но еще сильнее он ненавидел себя. Оминис буквально давился собственными словами, которые теперь застряли в горле комом: «У нас ничего не будет». Эта фраза, выжатая им когда-то с таким трудом, теперь казалась издевательством. Потому что это «ничего» на деле оказалось «ничем» от его собственной жизни. Оно вырвало с корнем всё, что он строил годами. Его жизнь никогда не принадлежала ему самому. Его безупречные рубашки, его гордость, его глупое, наследственное упрямство и даже та пыльная Крипта, где он когда-то чувствовал себя в безопасности — всё это до последнего дюйма принадлежало Себастьяну. И осознание этого добровольного рабства души вызывало физическую тошноту. Оминис никогда не думал, что способен на такие черные, удушающие эмоции. Он всегда считал себя выше этого — выше мелочной ревности, выше истерик, выше грязи. А теперь он сам был этой грязью. Самое страшное было даже не в том, что Себастьян его предал. Нет, Сэллоу был вопиюще, до тошноты честен. Это ведь Оминис собственноручно разбил ему сердце. Это Оминис стоял над осколками и холодным тоном заявил, что не собирается их собирать. Он сам захлопнул эту дверь. И Себастьян — его упрямый, его прекрасный, его сильный, его невыносимый Себастьян — просто послушался, просто взял и починил себя сам. Оминиса буквально выворачивало от осознания того, что Себастьян не умер от горя. Он не зачах, не заперся в Крипте, оплакивая их разорванную связь. Напротив — он нашел спасительный клей в рыжих кудрях Кейлана, в его громком, беспардонном смехе, в его готовности принимать Сэллоу любым: сломленным, злым или похотливым. Это жгло. Каждая царапина на теле Оминиса была лишь отражением того, как он сам искромсал их дружбу, надеясь, что шрамы останутся только у него одного. Ненависть, черная и густая, поднималась в нем не к Себастьяну, а к самому факту его «движения дальше». Его солнечный конопатый ангел, его глаза, его второе я больше не принадлежало ему целиком. Ему было невыносимо делить эту нежность с кем-то чужим. Та же интонация в голосе, те же осторожные касания, которыми Себастьян раньше подчинял его себе — теперь они предназначались другому. Оминис не был особенным. Его заменили, и виноват в этом был только он сам. Память предательски подсовывала картинки из прошлого, выжигая остатки рассудка. Он думал о детстве — о тех редких моментах, когда мир казался огромным и безопасным, пока рядом был Себастьян. И о той последней палочка с лакрицей. И о — господи боже, нет, только не о — вселенной, которую Себастьян Сэллоу высек на холодном камне, чтобы познакомить Оминиса со своим миром. Смотри, Оминис, вот здесь Орион, — звучал в голове его голос, теплый и полный жизни, и Оминис тогда, замирая от восторга, кончиками пальцев прослеживал линии созвездий на камне и верил, что Себастьян действительно подарил ему небо. А сегодня утром это небо спало под одним одеялом с другим. Оно тяжело дышало в чужой затылок и шептало слова нежности в чужую кожу. Оминис плакал тихо, почти беззвучно, лишь плечи жалко дергались под грязной мантией. Он продолжал царапать себя, оставляя под ногтями частички собственной кожи и ворс дорогой шерсти, желая содрать её целиком. Если бы он мог снять с себя всё, к чему когда-либо прикасался Себастьян, от него не осталось бы даже костей, он был бы просто бесформенным облаком боли. Его тошнило от собственных слез, от соплей, размазанных по лицу вместе с вековой пылью тоннеля, от этой жалкой, унизительной слабости. Он пытался сдержать рвотный позыв, вдыхая гниль подземелий, но эмоции были сильнее и материальнее. Желудок спазматически сжался, и Оминиса вывернуло прямо на камни — отвратительно, горько, до желчи и судорожной икоты. Он чувствовал, как кислый привкус обжигает горло, как слюна тянется за подбородком, но у него не было сил даже вытереться. Когда приступ прошел, он просто провалился лбом в собственные колени, заходясь в немых рыданиях — безнадежных и бесконечных, как темнота вокруг него. Он думал про их первый раз; первый для каждого из них. Тот неумелый, лихорадочный и интимный момент, когда они исследовали друг друга в темноте, задыхаясь от собственной смелости. Руки Себастьяна, которые тогда дрожали на талии Оминиса, ночью так же уверенно и жадно ласкали Кейлана. Те же губы, те же стоны, та же тяжесть тела. Там, где когда-то был только Оминис, теперь стоял другой. Руки, которые трогали его — теперь трогали чужую плоть. Там, где целовал он, теперь были жадные поцелуи другого. Оминис скорчился, прижимаясь лицом к грязным камням. Его трясло в крупном ознобе. Он чувствовал себя оскверненным, словно каждое касание Себастьяна к Кейлану стирало их общую историю, переписывая её заново, делая мусором. Сам это сделал, — пульсировало в голове в такт сердцебиению. — Сам сказал ему уйти. Сам отказался. Он плакал уже не от обиды и не от ревности, а от того, что Себастьян Сэллоу больше не был его частью. Себастьян остался целым. Он остался счастливым. И он делал всё то же самое с кем-то другим. Прямо сейчас. В той же комнате, где еще витал фантомный запах самого Оминиса. Тошнота от собственного бессилия и этой жалкой, запоздалой ревности душила его, сжимала горло спазмами. Оминис размазывал слезы по лицу грязными руками, втирая пыль в исцарапанную кожу, желая просто перестать существовать. Но боль не уходила — она лишь становилась глубже, врастая в кости, превращаясь в фундамент его новой блядской жизни, где ему не было места. Оминис потерял счет времени. В этой абсолютной темноте, пахнущей сыростью и старым, равнодушным камнем, часы перестали существовать. Была только пульсирующая агония, которая со временем сменилась тяжелым, липким забытьем. Его истощенный организм, не выдержав накала истерики и бесконечной бессонной ночи, просто отключился. Он пришел в себя не сразу. Сначала вернулись запахи — застоявшаяся гниль, едкая пыль и резкий металлический привкус крови и рвоты во рту. Оминис осознал, что лежит лицом прямо на грязном полу тоннеля. Ледяной холод камня обжигал щеку, пробирался под веки, выстужая остатки мыслей, но у него не было сил даже пошевелиться. Он чувствовал, что разлагается. Это не было метафорой; ему казалось, что плоть, пропитанная воспоминаниями о Себастьяне, медленно отслаивается от костей, что его накрахмаленная когда-то рубашка присохла к расцарапанной груди кровью, становясь частью этой пещерной грязи. Что всё то «чистое» и «правильное», что он так бережно и гордо взращивал в себе, теперь гниет вместе с останками их общей с Себастьяном истории. Оминис попробовал опереться на локти, но руки подогнулись, как у новорожденного зверя, и он снова рухнул в пыль. Тело предало его так же, как и сердце. Сил не было даже на то, чтобы просто выпрямить спину. Он так и остался лежать, раздавленный и опустошенный. В ушах всё еще стоял утренний смех Кейлана — живой, яркий, торжествующий. И этот невыносимо нежный, украденный шепот Себастьяна. Оминис закрыл глаза, с силой вжимаясь лицом в липкую грязь. Ему хотелось стать частью этого тоннеля. Стать камнем, лишайником, многовековой пылью — чем угодно, лишь бы перестать быть Оминисом Мраксом, который собственноручно поджег свой единственный дом и теперь стоял на пепелище. Он не знал, как он будет возвращаться назад. Не представлял, как он выйдет на свет и посмотрит в лицо Себастьяну этой своей новой, мертвой улыбкой, за которой больше ничего не осталось. Сейчас он мог только лежать, чувствуя, как могильный холод камня медленно высасывает из него последние капли тепла, и надеяться, что темнота подземелий окажется милосердной и сожрет его раньше, чем ему придется встать и притвориться живым.

***

В гостиной Слизерина было почти вызывающе уютно. Огонь в камине весело трещал, жадно пожирая поленья и отбрасывая мягкие оранжевые блики на темные каменные своды. Этот теплый свет делал всё вокруг почти сказочным, стирая углы и превращая суровые подземелья в безопасную крепость. Себастьян развалился на диване, по-хозяйски вытянув ноги. Он лениво рассматривал свою ладонь, словно на ней была начерчена карта будущего. Внутри у него было странное, непривычное спокойствие. Да, он прочесал весь замок в поисках Оминиса, да, где-то на периферии сознания всё еще пульсировало беспокойство, но здесь и сейчас его мир был надежно защищен теплом камина и привычным гулом голосов. Кейлан сидел на полу, привалившись спиной к креслу и сосредоточенно чертя какую-то схему на пергаменте. Его лицо было привычно чистым — магия работала безупречно, не оставляя ни одной веснушки, ни единого шрама. Себастьян смотрел на этот мягкий, идеальный овал лица и чувствовал легкий укол разочарования. Ему не хватало той неправильности, которую он видел утром. Он поймал себя на мысли, что ему ужасно хочется снова увидеть Кейлана настоящим. И услышать его настоящий голос. Ему нужно было — просто необходимо — чтобы Кейлан снова заговорил на этом своем низком, грубом лондонском диалекте. Чтобы пошептал еще глупостей, от которых в животе становилось жарко. Себастьян одернул себя, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, но взгляд то и дело возвращался к губам Морвена. Они договорились, что то, что произошло между ними ночью, останется там же. И Себастьян был искренне рад, что между ними нет никакой драмы, никаких тяжелых вздохов или обязательств. Это была просто жизнь — яркая, тактильная и понятная. — Нет, ну серьезно, Рейчел, — Кейлан поднял взгляд на сидящую рядом подругу, прикусив кончик пера. — Ты правда считаешь, что почки были съедобными? У меня было ощущение, что я жую старый сапог Блэка. Рейчел рассмеялась, поправляя юбку и откидываясь на спинку кресла. — Ой, замолчи, Морвен! Ты просто избалован домашней кухней. Почки были вполне сносными, если добавить к ним побольше соуса и не думать о том, откуда они взялись. — Я думал о том, откуда они взялись, — Кейлан хмыкнул и снова вернулся к своей схеме, умудряясь вести осмысленную дискуссию о качестве еды, не отрываясь от чертежа. Себастьян улыбнулся, глядя на него сверху вниз. Ему нравилось это. До дрожи нравилось, как Кейлан легко переключался между ролями, как он шутил, как Рейчел подначивала их обоих. Он ни о чем не жалел. Глядя на Кейлана, Себастьян чувствовал, что поступил правильно, не дав ему уйти утром. В этом парне было столько стихийной, необузданной жизни, что Сэллоу невольно подпитывался ею, жадно залечивая те дыры, которые оставил в нем Оминис со своим холодом, аристократическим достоинством и моралями, которые в конечном счете никого не спасли. Кейлан был его обезболивающим — ярким, горячим и действующим мгновенно. — Сэллоу, ты чего завис? — Рейчел легонько пихнула его в колено. — Решаешь, стоит ли нам завтра стащить из кухни нормальный пирог или продолжим травиться сапогами Блэка? — Я за пирог, — отозвался Себастьян, лениво потягиваясь всем телом и чувствуя, как каждая мышца сладко ноет. — И, пожалуй, за двойную порцию эля. Мы заслужили это после сегодняшнего хаоса. Кейлан коротко глянул на него снизу вверх. На мгновение его взгляд из «дружелюбного Морвена» превратился в нечто тягучее и знакомое. И — вот засранец — он издевательски, почти по-хозяйски подмигнул Себастьяну. В этом коротком жесте было столько заигрывания и общей тайны, что Сэллоу на секунду затаил дыхание. Он смотрел на Кейлана и до усрачки хотел понять: как? Как этот подмигивающий спортсмен, который только что обсуждал почки в пироге, эта извивающаяся на его члене потаскушка, которая утром сводила его с ума движением бедер, и тот ласковый, сопящий щеночек, уткнувшийся ему в плечо на рассвете — как всё это может быть одним и тем же человеком? Себастьян не мог об этом не думать. Его буквально плавило от осознания этой многогранности. Ему было семнадцать, у него в жилах тек не эль, а чистый адреналин, и меньше суток назад у него был самый чудесный, самый правильный и дикий секс в его жизни. Имел ли он право наслаждаться этим, пока мир вокруг рушился? Себастьян решил, что имеет. Кейлан снова стал просто Кейланом, выдавшим очередную шутку, от которой Рейчел согнулась пополам от смеха. Здесь было тепло и невероятно легко. Себастьян позволил себе забыть о том, что где-то в темноте замка всё еще блуждает холодная тишина, которую он так и не смог приручить. Ему больше не хотелось чувствовать себя виноватым за то, что он живой. Оминис со своими вечными моралями и траурным лицом сейчас казался чем-то из прошлой, которую Себастьян перерос. Сэллоу повернул голову к окну, за которым сгущались сумерки, и закрыл глаза. Придурок, — пронеслось у него в голове, и это слово было наполнено такой нежностью, что стало трудно глотать. Щеки предательски горели, а внизу живота снова начал завязываться тугой узел ожидания. Ему было плевать на Блэка, на Гриффиндор и на приличия. Он хотел, чтобы Рейчел поскорее ушла, чтобы завтрак поскорее наступил, чтобы эта жизнь никогда не заканчивалась.