форма молчания

Ты думал, что сможешь спокойно жить, каждый день без меня, как праздник. Ты не на той земле — это ветхий завет, и тебя ждут все десять казней

Себастьян ожидал чего угодно. Его воображение, подстегиваемое виной и страхом, рисовало кровавые сценарии: он ждал, что Оминис ворвется в гостиную, сокрушая всё на своем пути, и проклянет его на месте. Ждал ледяного молчания, или что Мракс просто исчезнет, испарится из его жизни, оставив после себя лишь горький привкус разочарования. Но Оминис вернулся другим. И это было в сотни раз неправильнее. Он вошел в Большой зал к ужину — само воплощение аристократического спокойствия. Идеально выглаженная мантия, безупречная осанка, ни один светлый волосок не выбивался из прически. Он плыл между столами с таким достоинством, будто не он всего пару дней назад гнил заживо в Проходе Слепой ведьмы, задыхаясь от собственных слез — сломленный, дрожащий, почти потерявший человеческий облик в той темноте. Он был вежлив; когда Себастьян, давясь словами, попросил передать соусник, Оминис исполнил просьбу без малейшего промедления. Его тонкие пальцы даже не дрогнули, когда они на мгновение оказались в близости от рук Себастьяна. — Не за что, Себастьян, — произнес Оминис. В этом «не за что» было столько светского радушия и вымороженной пустоты, что Себастьяну захотелось перевернуть стол. Ему хотелось вцепиться в отутюженные лацканы и трясти Оминиса до тех пор, пока на лице не проступит хоть одна живая искра. — Погода сегодня на удивление ясная, не находишь? Рядом с ним сидел Билл Паркинсон, который что-то увлеченно разглагольствовал о тактике на предстоящий матч, и Мракс внимательно слушал. Он изредка кивал, поощряя Билла, и на его губах играла мягкая, едва уловимая улыбка, которую Себастьян привык считать своей. Теперь эта улыбка раздавалась всем желающим, как дешевое вино. Себастьян обманывался, его сознание жадно хваталось за эту вежливость. Он ведь сам сказал мне двигаться дальше, — твердил он себе, остервенело ковыряя вилкой в тарелке. — Он принял это. Он справился. Значит, и я могу. Но внутри него всё равно разверзалась пропасть. Себастьян всё еще любил его. Это не была просто привязанность — Оминис был для него религией. Он был настолько любим Себастьяном, настолько важен ему, что только Мракс смог стать человеком, ради которого клятвы «я убью за тебя» или «я умру за тебя» казались слишком мелкими. Оминис был единственным, ради кого Себастьян действительно стал добрым. Ради кого он находил в себе силы отказываться от разъедающего шепота темной магии, ради кого усмирял свой бешеный нрав и становился нежным, заботливым, почти неузнаваемым. Оминис был, есть и будет тем единственным мерилом, ради которого Себастьян всегда стремился стать лучшим человеком, лучшим парнем, лучшей версией самого себя. Без этого света он снова превращался в хаос. И на фоне этого монументального, давящего чувства к Оминису Кейлан казался чем-то невероятным, почти невозможным. С Кейланом всё было просто, Кейлан не требовал искупления, не ждал от него покаянных молитв и не смотрел с немым укором, от которого хотелось содрать с себя кожу. Напротив — в его глазах Себастьян видел отражение своего внутреннего зверя, и, о боги, этому зверю там были рады. Кейлан был теплым, живым и понятным. В свои семнадцать Себастьян не мог провести черту между этими чувствами. Он любил Оминиса как свою душу — высокую, недосягаемую и вечно страдающую, — а Кейлана он любил как свое тело, со всеми его низменными нуждами и жаждой прикосновений. Эти две любви не просто не отрицали друг друга — они растягивали его на дыбе, разрывая на куски. Его сознание, отравленное годами потерь, твердило: это неправильно, это преступно. После того как Оминис — его якорь, его единственная неоспоримая правда — отрекся от него, Себастьян должен был сойти с ума. Он должен был гнить, выть от одиночества в пыльных углах замка и, возможно, закончить всё одним коротким, освобождающим взмахом палочки. Вместо этого он спал. Он ел. Он смеялся над шутками и сам их шутил. Почему не больно? — вопрос пульсировал в висках, как неразорвавшееся заклятие. Он чувствовал себя преступником, который совершил идеальное преступление и не получил наказания. Он винил себя за то, что недостаточно страдает. Каждый вдох без боли казался ему грязным предательством памяти об Анне, о дяде и о том мальчике, которым он был до того, как его ладони окрасились в ядовито-зеленый цвет Непростительных. Себастьян не осознавал, что его психика просто выгорела. В ту ночь, когда Оминис выставил его вон, и когда Себастьян в приступе злости уничтожил плиту с созвездиями — свой единственный чистый подарок, материальное отражение своего пульсирующего сердца, — внутри него что-то перегорело. Его мозг, измученный бесконечными потерями, возвел стену. Глухой, непроницаемый кокон из безразличия и тяги к примитивным удовольствиям — это был предохранитель. Если бы он не «выключил» сердце тогда, когда каменная крошка от плиты еще летела на пол, он бы просто поехал. Одиночество было размером с черную дыру, готовую поглотить Хогвартс целиком, и инстинкт самосохранения спас его, превратив в эмоционального калеку. Он смотрел на Оминиса, который теперь вежливо смеялся над какой-то плоской шуткой Билла, и чувствовал подступающую к горлу тошноту. Я монстр, — думал Себастьян. — У меня внутри пусто. Он ненавидел себя за эту позорную тягу к легкости. Ненавидел Кейлана за то, что тот позволял ему оставаться плохим, в то время как Оминис всегда тянул его к свету. И в то же время он не мог дождаться момента, когда снова останется с Кейланом наедине. Чтобы в этой животной, грубой страсти забыть о том, что его религия сейчас сидит в паре метров от него и обсуждает квиддич с Паркинсоном. Двойственность разрывала его. Одной частью души он молился на Оминиса, другой — жаждал подчинить себе Кейлана, выжать из него всё тепло. Это казалось извращением, болезнью, которой нет названия. Себастьян хотел, чтобы Оминис закричал. Чтобы он ударил его, проклял, заставил чувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты. Но Оминис лишь вежливо улыбнулся кому-то за столом и грациозно поднялся, оправляя мантию. — Доброй ночи, Себастьян, — обронил он, проходя мимо. Себастьян проводил Оминиса взглядом, пока тот не исчез в дверях Большого зала. Он чувствовал себя потерянным в этом огромном замке среди сотен людей; внутри него что-то умерло и одновременно родилось заново — нечто злое, голодное и отчаянно нуждающееся в том, чтобы его заметили. Чтобы его признали живым, пусть даже через ненависть. В гостиной Слизерина Себастьян стал невыносим. Весь этот уют, тепло и чуть ли не пение ангелов были для него изощренным издевательством. Огонь в камине весело трещал, жадно пожирая поленья, отбрасывая на зеленые стены пляшущие яркие тени. Вокруг стоял привычный гул: кто-то на повышенных тонах доказывал преимущества блокады Гриффиндора, кто-то со смехом обсуждал очередной нелепый указ директора Блэка, а в углу группа третьекурсников с восторженным писком испытывала новые хлопушки из «Зонко». — Нет, ты слышал? Блэк запретил даже приносить наволочки из дома! Сказал, они нарушают эстетику единства, — донесся до него чей-то детский смех. Весь этот внешний шум, эта обычная, бестолковая жизнь Хогвартса казалась Себастьяну невыносимо фальшивой. Он не понимал, что его нынешнее состояние — это не выздоровление, это всего лишь отсрочка. Себастьян молчал, но это была тишина вакуума, из которого выкачали весь кислород. Его внутренний мир превратился в выжженную пустошь, где единственным звуком был сухой хруст разрушенной плиты созвездий под сапогами. Он бежал внутрь себя так стремительно, что стены его собственного разума начали трещать. Реакция Оминиса — эта его проклятая, безупречная, убийственная вежливость — стала для Себастьяна финишной чертой. Если Мракс больше не видит в нем человека, ради которого стоит злиться, значит, Себастьяну больше нет смысла притворяться, что он всё еще человек. — Сэллоу, ну ты только представь! — гонимый энтузиазмом Билл Паркинсон бесцеремонно вклинился в его пространство. — Если мы на следующей неделе используем тактику клещей, которую я подсмотрел в записях за восьмидесятый год, гриффиндорцы даже сообразить не успеют, как сни- Себастьян резко встал с ковра. Его движение было таким внезапным, что Билл отпрянул, едва не выронив пергамент. Не глядя на него, Себастьян со всей силы пнул один из изящных декоративных столиков. Тот с грохотом отлетел к стене, хрустальная чернильница опрокинулась, заливая дорогой изумрудный ковер и чьи-то свитки густой, иссиня-черной кляксой. — Завали хлебало, Билл. Твои мысли о тактике весят меньше, чем помет совы, — бросил он, не оборачиваясь, а голос его звучал низко, скрежещуще, словно он разучился говорить. Разговоры в гостиной мгновенно стихли. Стук хлопушек, смех, обсуждение квиддича — всё обрезало, как ножом. Десятки глаз уставились на Себастьяна, но он, недовольно сопя и сжимая кулаки, уже направлялся к выходу, его мантия яростно хлестала по лодыжкам. Рейчел вскочила с места мгновенно. Пока Билл стоял с открытым ртом, переводя непонимающий взгляд с разбитого столика на удаляющуюся спину Сэллоу, она уже была рядом, готовая перехватить этот сорвавшийся с цепи снаряд. — Прости, Билл, — быстро, почти шепотом бросила Рейчел, подхватывая столик и возвращая его на место. Ее движения были резкими, но точными. — Он просто… на взводе из-за всего этого хаоса с Гриффиндором. Ты же знаешь Сэллоу, он живет игрой. Взмахом палочки она беззвучно очистила ковер от чернил, прежде чем они успели впитаться в дорогой ворс. Она действовала привычно и четко, словно годами тренировалась убирать за Себастьяном осколки его характера и затирать следы ярости. Никто не должен был видеть его в таком свете — не как героя Слизерина, не как блестящего дуэлянта, а как сломленного, злого придурка, который не может совладать с собственными эмоциями. Подняв опрокинутые свитки и коротко, виновато улыбнувшись Паркинсону, Рейчел, не теряя ни секунды, бросилась вслед за Себастьяном. Она чувствовала за него какую-то странную, почти материнскую ответственность, которая жгла ее изнутри. Ей нужно было догнать этот шторм, пока он не вылетел в коридоры и не начал разносить школу. Раньше замок был для Себастьяна полем битвы, захватывающим лабиринтом, где он искал ответы и силу. Теперь же Хогвартс превратился в тесную, удушливую клетку, пахнущую старым камнем и чужими надеждами. Расписание, лекции, домашние задания — всё это казалось детской игрой в песочнице. Он больше не мог заставлять себя сидеть за партой и слушать о превращении ежей в игольницы, когда внутри него самого всё превращалось в труху. Каждое слово профессоров казалось бессмысленным набором звуков. Какая, к черту, трансфигурация, когда ты свое-то превращение в тварь не можешь контролировать? Граница между «надо» и «плевать» полностью стерлась. Себастьян просто перестал сопротивляться течению, которое уносило его прочь от школьных коридоров в серую зону, где не было ни правил, ни завтрашнего дня. Когда его поймали в коридоре во время Трансфигурации, он посмотрел профессору Уизли прямо в глаза и соврал так нагло, так беспардонно, что у него самого на секунду перехватило дыхание от собственного холоднокровия. — Я задержался, профессор. Видите ли, последние пару лет были тяжелыми. Смерть Анны до сих пор преследует меня, и сегодня я просто не смог заставить себя войти в класс. Я писал письмо ее памяти. Вам зачитать его вслух или вы всё-таки позволите мне пройти к совам? Голос Себастьяна дрожал — ровно настолько, чтобы это казалось искренним. Это была ложь. Грязная, святотатственная ложь, от которой у любого другого человека скрутило бы внутренности. Тело Анны, похороненной под свинцовым небом Фелдкрофта, вероятно, уже начало сливаться с землей, а это письмо существовало только в его воспаленном воображении. Он использовал ее смерть как щит, как универсальную отмычку к любому замку, но внутри даже не шевельнулось раскаяние. Там была только сосущая под ложечкой пустота. Он понял, что имя сестры — это идеальный пропуск в мир, где его никто не посмеет тронуть, а чужая жалость будет его броней. Его заносило всё сильнее. Себастьян кидался из крайности в крайность, словно маятник, сорвавшийся с креплений: от оглушительного, почти истерического хохота над сальными шутками в компании сомнительных шестикурсников до полной апатии, когда он часами мог смотреть в одну точку, не мигая. Ночами замок становился для него слишком тесным. Он уходил в Запретный лес без палочки наготове, без единого защитного заклинания в памяти — шел туда, специально нарываясь на неприятности, выманивая саму смерть из зарослей. Однажды он наткнулся на патруль кентавров у самой границы их владений. Себастьян не вздрогнул и не сделал шага назад. Напротив, он вышел на залитую мертвенным лунным светом поляну, широко раскинув руки, словно приглашая к расправе, словно подставляя грудь под удар. — Чего ждете, парнокопытные? — прохрипел он, когда один из воинов наставил на него лук. — Стреляй. Давай же! Проверь, насколько быстро вытекает жизнь из «мерзкого волшебника». Или вы только о. звездах треплетесь? Кентавр вздыбился, ударил копытом в землю, едва не раздробив Себастьяну колено, и мощным движением прижал его к корням старого дуба, сдавливая горло древком копья. Сэллоу не сопротивлялся. Он даже не поднял рук, только широко, безумно улыбался, чувствуя, как шершавое дерево впивается в кадык, перекрывая доступ кислороду. Перед глазами поплыли пятна, но он только сильнее вытянул шею. Ему хотелось, чтобы наконечник вошел в грудь. Хотелось этой острой вспышки, этого благословенного «стоп». Но кентавр лишь брезгливо фыркнул и оттолкнул его, а Себастьян остался хватать ртом дорожную пыль, с окровавленной шеей и мыслями о том, что даже лес считает его недостойным смерти. В другой раз он намеренно забрел в логово акромантулов. Когда первая тварь прыгнула на него из тени, раздирая плечо острым жнецом, Себастьян даже не вскрикнул. Вспышка боли была почти экстазом. Он схватил волосатую лапу паука голыми руками, чувствуя, как хитин режет ладони до мяса, и с каким-то безумным, клокочущим смехом начал вгрызаться зубами в сочленение панциря. Ему нужно было почувствовать вкус этой чужой жизни и горькой слизи, чтобы убедиться, что его собственная кровь всё еще теплая. Он слизывал ее с разбитых костяшек, глядя в пустоту леса. Ему нужно было почувствовать боль. Настоящую, такую, которую нельзя заглушить заклинанием. Чтобы кости хрустнули, чтобы плоть разорвалась, чтобы крик перекрыл немую, сосущую пустоту в груди. Он подставлял лицо под хлесткие удары колючих веток и с мазохистским наслаждением рассматривал в лунном свете уродливые борозды на предплечьях. Почему ты молчишь? Почему он не останавливаешь меня? Себастьян ненавидел весь мир за то, что тот продолжал вращаться. Ненавидел Оминиса за его святость, которая теперь казалась ему высшей формой издевательства. Ведь Мракс был его ориентиром, его единственным мерилом. И только Кейлан — этот странный, простой и невероятно живой Кейлан — был тем единственным, кто не просил его быть лучшей версией себя. Себастьян видел в нем тихую гавань, но в своей эгоистичной слепоте не замечал, как эта гавань дрожит от каждого его всплеска ярости. Кейлан принимал его любым: грязным, злым, лживым и сломленным. Рядом с ним Себастьяну не нужно было строить из себя праведника или героя. Он мог быть монстром, мог быть животным, ведомым только инстинктами. Но за этой легкостью скрывалось то, чего Сэллоу, тонущий в собственном дерьме, предпочитал не видеть. Он не замечал, как Кейлан замирает, когда Себастьян вваливается в спальню на рассвете, пахнущий лесом, гнилью и сырой кровью. Не видел, как парень сжимает кулаки под одеялом, слушая очередную порцию яда, которую Себастьян выплескивал в адрес профессоров, сокурсников или самого себя. — Сэллоу, ты хоть поспи немного, — бросал Кейлан как бы невзначай, не отрываясь от чистки метлы. — Вид у тебя такой, будто тебя дементоры всю ночь жевали. Себастьян лишь огрызнулся, бросив в ответ какую-то едкую колкость, даже не заметив, как Кейлан буквально подставляет плечо под его осыпающийся, идущий трещинами мир. Кейлан не читал нотаций — видел, что Себастьян сейчас напоминает оголенный провод под напряжением — просто был рядом. Молча сносил вспышки беспричинного гнева и вымораживающее безразличие, пряча свою нарастающую тревогу за привычными грубоватыми шутками. Его страх за Себастьяна ощущался почти физически, но Сэллоу, зацикленный на молчании Оминиса, принимал эту заботу как должное, как фоновый шум своей затянувшейся агонии. Себастьян чувствовал, что теряет себя. Его «я» стиралось, вымывалось, заменяясь набором животных импульсов: ударить первым, соврать убедительнее, убежать дальше. Он был раненым зверем, который в панике забивается в самую темную нору, готовый рычать на всех, кто осмелится протянуть руку помощи. Он бежал от боли так быстро, что в итоге сам стал ею. Поздно вечером он стоял перед зеркалом в пустой ванной комнате, тяжело опираясь на холодный фаянс раковины. Вода бежала из крана, равнодушная и монотонная, а Себастьян смотрел на свое отражение и не узнавал его. Лицо в зеркале казалось чужой маской, плохо пригнанным куском воска. Он видел лихорадочный, нездоровый блеск в глазах, видел запекшуюся корку крови на нижней губе, которую он сам же искусал. Его охватил внезапный, неконтролируемый ужас. Он поднял руки и начал остервенело тереть лицо, словно пытаясь содрать, пробиться сквозь кожу к чему-то настоящему. Он тер до тех пор, пока щеки не запылали, пока перед глазами не поплыли красные пятна. Но человек в зеркале продолжал смотреть на него глазами мертвеца. Это тело больше не принадлежало ему. Оно было тюрьмой. — Смотри на меня, — голос, отразившись от кафельных стен, прозвучал чуждо и надтреснуто, будто принадлежал кому-то, кто стоял у него за спиной. Себастьян сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы. — Смотри, как гнию. Этого хотел, когда сказал мне двигаться дальше? Ну? Я двигаюсь. Видишь, как быстро? Видишь, как заносит на поворотах? Он резко, до упора крутанул кран. Себастьян где-то на периферии сознания понимал, что этот распад — лишь прелюдия. Что его психика, так бережно выстроившая блок, рано или поздно не выдержит давления. И тогда вся эта сдержанная ярость, вся эта невысказанная, удушающая любовь к Оминису и жадная, почти болезненная страсть к Кейлану выплеснутся наружу. А пока… пока была только эта убийственная вежливость Оминиса, которая с каждым днем ощущалась всё отчетливее петлей на шее, были яркие, рассыпанные по коже веснушки Кейлана, за который Себастьян цеплялся с отчаянием, и был бесконечно холодный туман Запретного леса. В этом тумане, среди шепота древних деревьев и безразличных звезд, Себастьян Сэллоу, когда-то мечтавший изменить мир и бросить вызов самой смерти, переставал иметь значение. Он превращался в призрак мальчика, который слишком много потерял за свои семнадцать лет. Его амбиции, его магия, его гордость — всё это тонуло в сером мареве, оставляя избитую оболочку.

***

Дофаминовая игра, дофаминовая яма: аминь тебя отправит в рай,

мина под ногами — мана.

Эмоций выгорание, эмоции — пятна; по пути эмотивист задаром вырвет их зубами.

До матча с Пуффендуем оставалось два дня. Субботнее утро уже дышало в спину туманом, скрывая нижние трибуны и превращая стадион в призрачный замок. Это была последняя тренировка — черта, после которой у всего факультета начинался настоящий мандраж, переходящий в одержимость победой. Для команды Слизерина это была привычная рутина. Имельда зависла у колец, резкими окриками корректируя позиции охотников. Кассиан Калдер вместе с Корвинусом Ноттом послушно выписывали восьмерки, пасуя друг другу квоффл, а Мини-Блэкмун ловила мяч коротким движением и тут же уходила в крутое пике. Маркус Розье, напарник Себастьяна, лениво перехватывал биту, ожидая команды. ⠀ Но Себастьян в этот порядок не вписывался. Он двигался резко, словно ему было тесно в рамках обычной тактики. ⠀ Он не просто тренировался — он выжимал из метлы всё. Как только Имельда дала сигнал и бладжеры, клацая цепями, взмыли в воздух, Себастьян сорвался с места. В ушах свистел ветер, а в голове крутилась мешанина из последних событий: бледный Оминис и эти внезапные, яркие веснушки Кейлана. Всё это перепуталось в один комок, от которого хотелось просто выть. ⠀ Ему нужно было во что-то вложиться. Себастьян носился по полю, закладывая такие виражи, что прутья метлы жалобно трещали. Когда бладжер понесся в сторону Кассиана, Себастьян не просто перехватил его — он вложил в удар весь свой накопившийся за неделю пар. Бита врезалась в железо с оглушительным звоном, который мгновенно прочистил мозги. — Сэллоу, мать твою, ты нам биты переломаешь! — рявкнул Розье, уворачиваясь от бешено закрученного снаряда. — Мы тренируемся, а не пытаемся прикончить друг друга до субботы! Себастьян даже не обернулся. Его взгляд был прикован к Кейлану на другом конце поля. Тот летал высоко, почти у самых облаков, высматривая снитч. Кейлан двигался легко, почти играючи, ловя редкие лучи холодного солнца на своих плечах. И это спокойствие Кейлана, его нормальность бесили Себастьяна. Смотри на меня, Мракс, — пульсировало в висках, хотя Оминиса даже не было на трибунах. Себастьян снова пошел на опасное сближение с бладджером. — Калдер! Если ты еще раз уронишь квоффл, я лично засуну его тебе в глотку и пропихну метлой! — голос Имельды Рейес перекрывал свист ветра. Она коршуном висела над средним кольцом, и ее лицо горело праведным гневом. — Нотт, ты летаешь как первокурсник на первой прогулке! У тебя руки из задницы растут или ты решил поработать манекеном для Пуффендуя? Живее, криворукие, шевелитесь! Команда привычно морщилась от криков капитана, но ускорялась. Элара молча пронеслась мимо Имельды, едва не задев ее кончиком метлы — это был дерзкий способ ответить на словесную порку, не нарушая дисциплины. Кассиан Калдер что-то буркнул про «бешеную бабу» себе под нос, но тут же ушел в рискованный маневр, уворачиваясь от очередного окрика капитана, который мог быть адресован кому угодно. — Розье, следи за правой стороной! — Имельда развернула метлу в крутом вираже, едва не столкнувшись с Маркусом. Ее глаза под шлемом горели. — Если я увижу там хоть один желтый джемпер, ты у меня будешь чистить трибуны зубной щеткой до конца года! Забавы в сторону, Маркус! — Шутки! Там «шутки в сторону»! — Насра-а-ать. Это была обычная слизеринская тренировка — злая, шумная и пропитанная взаимными подначками, но всё же держащаяся в рамках жесткого спортивного порядка. Но Себастьян больше не был частью этой системы. Он был внутри собственного смерча. Момент настал внезапно. Имельда выпустила второй бладжер, и тот, почуяв жертву, с ревом рванул в сторону Кейлана, который как раз завис в самой высокой точке поля, высматривая снитч. Маркус Розье был ближе — он уже замахнулся битой, чтобы перехватить снаряд и отвести угрозу от ловца, но Себастьян возник словно из ниоткуда. Он не просто хотел отбить мяч. Он хотел столкновения. Он жаждал боли. Себастьян бросил метлу в безумное, неуправляемое пике, перерезая траекторию Розье. Он видел, как расширились глаза Маркуса, слышал его вскрик, но только прибавил скорости, закрывая глаза. В последнюю секунду Сэллоу опустил биту, и вместо того, чтобы ударить по металлу, он всем весом, всем телом, всем своим желанием прекратить чувствовать врезался в летящий снаряд. Глухой, тошнотворный хруст кости о железо ударился о пустые трибуны. Раздался крик Маркуса, в котором слились испуг и отвращение. Себастьяна выбило из седла с такой силой, что он перевернулся в воздухе, на мгновение зависнув вниз головой над бездной, чувствуя, как мир переворачивается вокруг него. Только каким-то чудом он успел зацепиться одной рукой за древко метлы. Его плечо неестественно дернулось, а в суставе вспыхнула боль, такая острая, что на мгновение он забыл, кто он такой и где находится. Лицо его побелело, яркие веснушки стали казаться каплями грязи, размазанными по бледной коже. — Сэллоу! — заорала Имельда, пикируя вниз. Себастьян висел на одной руке, задыхаясь от вспышек пульсирующей боли в плече. Она была великолепна. Она была такой дикой и всепоглощающей, что наконец-то сумела вытеснить из его головы голос Оминиса и его вежливость. Себастьян смотрел вниз, на далекую, подернутую инеем серую траву, с безумной улыбкой. Капля крови сорвалась с разбитой губы и исчезла в тумане, словно красная комета. Он последних сил, подтянулся, чувствуя, как хрустит поврежденный сустав. Перекинув ногу через древко, Себастьян, пошатываясь в воздухе, начал снижаться. Как только его ботинки коснулись травы, его тут же окружила команда. В ушах стоял гул, лица сливались в одно шумное, раздражающее пятно. — Сэллоу, ты совсем дебил? — Имельда спрыгнула с метлы, бросив ее прямо под ноги. Она тяжело дышала, а лицо под шлемом пошло пятнами от смеси ярости и недоумения. — У тебя бита из рук выскользнула? Или ты решил, что твои кости крепче? Если ты не можешь удержать сраную палку, какого хрена ты вообще забыл на поле? Никто из них не понял. Они видели лишь досадную оплошность, несчастный случай, возникший из-за излишнего рвения и усталости. Себастьян не стал их переубеждать — ложь об Анне научила его, что людям проще верить в простые объяснения. Он стоял, прижимая покалеченную, безвольно повисшую руку к туловищу, и чувствовал, как по подбородку течет горячая, соленая кровь. — Тренировка не окончена! — рявкнула Рейес, разворачиваясь к остальным и взметая мантией сухую листву. — Морвен, отведи своего дружка к Блейни и возвращайся назад. Живо! У нас еще сорок минут, а вы летаете как сонные мухи! Если мы проиграем барсукам из-за вашей лени, я… Ух, я даже не знаю, что сделаю! Кейлан только сейчас коснулся земли. Он спрыгнул с метлы последним, двигаясь непривычно медленно, почти грациозно в своей скрытой угрозе. Он ничего не ответил Имельде — только коротко, едва заметно кивнул, не сводя взгляда с Себастьяна. В его глазах не было сочувствия. Там была сталь. Подойдя вплотную, Кейлан без лишних слов вцепился пальцами в затылок Себастьяна, чуть выше шеи, как нашкодившего щенка. Его холодные и твердые, пальцы тисками вдавились в кожу, и он властно толкнул Себастьяна вперед, в сторону замка. Сэллоу, оглушенный болью и собственным восторгом от нее, не заметил, как побелели костяшки Кейлана и как злость застыла на его лице. Себастьян послушно пошел, едва переставляя ноги. Ему не нравилось, как его ведут — в этом властном жесте было что-то унизительное, почти собачье, — но сопротивляться сил не было. Более того, ему было плевать. По дороге он то и дело с мазохистским, болезненным удовольствием тыкал пальцем в разорванное плечо, проверяя глубину раны, смакуя то, как края плоти расходятся под нажимом. Боль была такой острой, что перед глазами вспыхивали яркие искры, но он лишь кривил губы в улыбке. Она хотя бы была настоящей. Они почти дошли до массивных дверей больничного крыла, когда тяжелую тишину пустого коридора нарушил хриплый, надтреснутый голос Себастьяна. — Ой, да ладно тебе, Морвен… — Себастьян попытался выдавить подобие своей прежней, наглой ухмылки, но на его окровавленном лице это выглядело немного пугающе. Он с усилием высвободил шею из хватки Кейлана и небрежно махнул здоровой рукой в сторону лазарета. — Я сам дойду. Что ты носишься со мной, как насед-? Он не успел договорить. Кейлан развернулся на пятках так стремительно, что Себастьян не успел даже моргнуть, не то что выставить блок. Кулак Морвена врезался точно в переносицу. Хруст был поистине громким. Сухой, резкий звук ломающегося хряща эхом отскочил от холодных каменных стен пустого коридора. Голова Себастьяна резко откинулась назад, и он наверняка рухнул бы на пол, если бы не стена за спиной, о которую он ударился затылком. В глазах на мгновение потемнело, мир взорвался мириадами ослепительно белых искр, а следом пришла новая волна боли — горячая, пульсирующая, забивающая даже стон в горле. Себастьян замер, растерянно прижав ладонь к лицу. Он чувствовал, как между пальцами проталкивается горячая жидкость. Она текла по губам, затекала в рот. Он медленно, словно в замедленной съемке, убрал руку от лица, глядя на свою ладонь, которая теперь была полностью залита густым, ярко-красным цветом. Он поднял взгляд на Кейлана, ожидая увидеть там страх или секундное раскаяние, но Морвен выглядел удивительно спокойным. Только его грудь тяжело вздымалась, а зрачки расширились так, что почти полностью стерли радужку, превращая глаза в две бездонные черные дыры. Не давая Себастьяну опомниться, Кейлан шагнул вперед, сокращая дистанцию, врываясь в его личное пространство. Он наотмашь ударил Себастьяна запястьем по груди, с силой впечатывая его в холодные камни стены, и зажал обе его руки своей ладонью, наваливаясь всем весом, лишая возможности пошевелиться. — Ты думаешь, это красиво? — яростно зашипел он прямо в лицо Сэллоу, брызгая слюной вперемешку с чужой кровью, которая уже успела запачкать его костяшки. — Думаешь, твои блядские мучения делают тебя особенным? Героем трагедии? Меня заебало твое самобичевание, Сэллоу. Заебало смотреть, как ты подставляешься под удар, надеясь, что кто-то — или он — наконец-то прибежит тебя спасать. Кейлан сильнее надавил на поврежденное предплечье Себастьяна, заставляя того до боли закусить губу и поморщиться. — Возьми себя в руки. Сейчас же. Или, Мерлином клянусь, я сам выбью из тебя это раньше, чем ты встретишься со следующим бладжером. Я не буду смотреть, как ты превращаешься в хуй пойми что ради того, кто даже не оборачивается тебе вслед. Себастьян замер — боль в сломанном носу была ослепляющей, выбивающей слезы, но клокочущий шепот Кейлана успешно перекрывал всё это. Он смотрел в расширенные зрачки Морвена и впервые видел не «удобного партнера» и не временную «замену», а человека, которого он методично, доводил до ручки своими выходками. Броня, которую Себастьян так старательно выстраивал, пошла глубокими, некрасивыми трещинами. И разбила ее не святость Оминиса, не его праведный гнев, а это приземленное, злое и честное «заебало». Он медленно опустил плечи, перестав сопротивляться хватке. Кровь продолжала капать на воротник мантии, оставляя тяжелые темные пятна на изумрудной ткани, но Себастьян даже не пытался ее вытереть. Его плечо пульсировало, нос горел огнем. — Значит, и ты тоже, — прохрипел Себастьян. В его голосе не было ни капли злости, только бесконечная, свинцовая усталость, которая внезапно навалилась на плечи. Он привалился затылком к холодному камню стены, глядя на Кейлана чуть сверху сквозь пелену выступивших слез. — Тоже хочешь меня ударить? Что ж… хотя бы честно. Кейлан не отпустил его запястье. Напротив, он сжал его еще сильнее, почти до хруста, чувствуя, как под тонкой кожей Себастьяна бешено бьется пульс. — Я не хочу тебя бить, придурок, — выдохнул Кейлан, и его ярость начала медленно, неохотно сменяться чем-то более тяжелым, вязким и горьким. — Я хочу, чтобы ты перестал вести себя как самоубийца. Оминис не придет, Себастьян. Слышишь меня? Он не придет перевязывать твои раны, не станет твоим спасителем. Ты или сделаешь это сам, или это сделаю я. Но не думаю, что моя помощь тебе понравится. Имя Оминиса, произнесенное Кейланом так буднично и в то же время беспощадно, полоснуло Себастьяна по живому. Оно вскрыло нарыв, который он так тщательно берег. Он дернулся, пытаясь высвободиться, но Морвен не позволил ему отвернуться, удерживая его в этой пытке реальностью. — Иди в медпункт, — Кейлан наконец отпустил его, резко отступив на шаг, словно Себастьян был заразен; он тяжело дышал, глядя на свои окровавленные костяшки с каким-то странным, почти брезгливым выражением лица. — Умойся, приведи себя в порядок. И если ты в субботу выйдешь на поле в таком состоянии, я сам собью тебя с метлы. Это ясно? Себастьян ничего не ответил. Он лишь прижал рукав мантии к лицу, пытаясь остановить кровь, и молча, почти покорно кивнул. Он чувствовал себя выпотрошенным. Весь тот запал, всё то театральное, мазохистское наслаждение болью испарилось в одну секунду, оставив после себя лишь горький привкус меди на языке и осознание того, что он едва — снова — не потерял единственного человека, который всё еще был рядом.

***

Вечер опустился на подземелья Слизерина липкой, прохладной тишиной. Удивительно, но Кейлан обладал какой-то мощной стрессоустойчивостью, граничащей с бесчувственностью. К десяти часам вечера он вел себя так, будто последних суток просто не существовало: ни бешеной тренировки, ни тошнотворного хруста ломающейся переносицы в пустом коридоре, ни окровавленных костяшек. Себастьян вернулся из медпункта почти в одиннадцать. Плечо больше не болело — мадам Блейни знала свое дело, — но лицо всё еще казалось чужим, припухшим и тяжелым, а в носу застыл едкий запах целебных мазей. Он зашел в спальню тихо, надеясь проскользнуть незамеченным к своей постели, и замер у самого порога, не в силах сделать и шага. В комнате горела лишь одна лампа, отбрасывая мягкие золотистые тени на каменные своды. Кейлан сидел на краю своей кровати, лениво перелистывая учебник, и… непринужденно разговаривал с Оминисом. — Нет, Оминис, я серьезно, — негромко произнес Кейлан, и в его голосе не было ни капли того свинцового яда, который он изливал на Себастьяна днем. Напротив, он звучал живо и даже весело. — Блэкмун доказывает, что при трансфигурации позвоночных важно в первую очередь учитывать объем легких, но мне кажется, это полная чушь. Если структура кости неверна, легкие вообще не расправятся. Объекту просто нечем будет дышать. — В этом есть определенный смысл, — отозвался Оминис. Он сидел в своем привычном кресле, расслабленно откинув голову на спинку. На его лице не было того выражения мученической святости или скорбной маски. — Но Рейчел всегда делает упор на дыхание как на основу жизни объекта. Она считает, что форма вторична по отношению к функции. Между ними на удивление полностью отсутствовало напряжение. Это был обычный, почти дружеский разговор двух студентов о предмете, как будто не было ни того отчаянного секса между Себастьяном и Кейланом, который растоптал Оминиса, ни того ада, в котором Себастьян сейчас пребывал. Всё то, что должно было превратить их в непримиримых врагов, сейчас казалось стертым, неважным, поглощенным тихим обсуждением школьной программы. Себастьян почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Блять, да как так-то? Как у них это получается? Как Кейлан мог одной рукой ломать ему нос, а другой — как ни в чем не бывало перелистывать страницы, обсуждая теорию с человеком, чье сердце они вдвоем не так давно разбили? Сэллоу растерянно пробрел к своей кровати, стараясь не смотреть в их сторону. Он скрылся за тяжелым зеленым пологом, задернув его так плотно, словно эта ткань была единственной защитой от мира. Он лежал неподвижно, слушая окончание их разговора — тихий, почти беззаботный смех Кейлана, спокойное, лишенное горечи «доброй ночи» от Оминиса, шорох одеял. Сон не шел. Себастьян ворочался, чувствуя, как пульсирует разбитый нос. В его голове царил хаос: он метался между выжигающей, многолетней преданностью Оминису и этой новой живой нежностью к Кейлану. Любовь к Оминису была его религией, его крестом, а нежность к Кейлану ощущалась как глоток холодной воды в пустыне — и одновременно как самое гнусное предательство этой веры. Через час, когда дыхание в комнате стало ровным и тяжелым, он не выдержал. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, он выбрался из-под одеяла и босыми ногами пошлепал к кровати Кейлана. Морвен спал. Он свернулся в позу эмбриона, уткнувшись лицом в подушку, которую обнимал обеими руками. В этом беззащитном положении он выглядел так просто и умиротворенно, что у Себастьяна перехватило дыхание. Он протянул руку и едва коснулся кончиками пальцев растрепанных, пахнущих ветром волос Кейлана. — Кейлан… — едва слышно позвал он. Морвен вздрогнул и приподнялся на локтях, щурясь в темноте. Его взгляд был затуманенным, пока он пытался осознать, кто стоит перед ним. Себастьян не стал ждать, сразу бесцеремонно залез на кровать, чувствуя, как прогибается матрас, устроился в ногах Кейлана и рывком задернул тяжелый бархатный полог. Мир сузился до размеров этой кровати, пахнущей мятой, апельсинами и чужим, успокаивающим теплом. — Прости меня, — прошептал Себастьян, и его голос сорвался, превратившись в хрип. — Мне стыдно… Мне так, блять, стыдно, Кейлан, ты знаешь? Кейлан тяжело выдохнул и сел, скрестив ноги. Он нащупал под подушкой палочку и сделал короткий взмах — чары тишины мягким коконом окутали кровать, отсекая их от остальной комнаты и спящего в нескольких футах Оминиса. Теперь они были одни в своей позорной тайне. — Я тебе не жена, Сэллоу, — негромко произнес Кейлан, в густом полумраке за пологом его глаза казались двумя темными, бездонными провалами, — я не собираюсь читать тебе нотации по каждому поводу. Да и не особо хочу, если честно. Но ты меня пугаешь, Себ. Правда пугаешь. И когда ты наконец прекратишь заниматься своим планомерным самоуничтожением и мозги вернутся в твою пустую бошку, ты тоже испугаешься. И Себастьяна наконец прорвало. Всё, что он копил неделями, выплеснулось наружу. Он посмотрел на Кейлана с такой открытой и отчаянной жалостью к самому себе, что на секунду стало почти тошно. ⠀ Он говорил быстро, глотая слова и не обращая внимания на новую кровь из носа. Он вывалил всё: и тот поцелуй в шкафу, из-за которого всё полетело к чертям, и дурацкие слухи, которые ползали по гостиной, и их последнюю ссору. Он рассказал, как сжигал летние письма в Фелдкрофте, рассказал про то, как Оминис теперь его не замечает — и это игнорирование было невыносимым. ⠀ Слова путались, вырываясь из горла сплошным потоком. Он рассказал Кейлану всё, что обычно прятал: про тяжелое детство Оминиса и его ненависть к Мраксам, про то, как он сам сходит с ума из-за Анны, которую так и не смог вылечить. Он вспомнил родителей, чьи лица уже начали стираться из памяти. Он признался, что привык к одиночеству настолько, что оно стало ощущаться как вторая кожа, которую уже не содрать. ⠀ Себастьян рассказал про ту ночь в конце ноября, когда отказ Оминиса забрал у него даже право на злость. Он вспомнил плиту с созвездиями и то, как уничтожил ее. У него тогда не было сил на привычную Бомбарду. Он просто сидел в холоде и бездумно шептал Эванеско даже после того, как звезды рассыпались, а потом часами сидел на холоде, надеясь, что он просто заберет его. ⠀ Он признался, что зациклен на Оминисе и что теперь почти так же сильно зависит от Кейлана. Выплеснул даже мысли о том, как ему не хватает настоящих веснушек и шрама Морвена под маской магии — он чувствовал себя обманутым из-за того, что не может видеть Кейлана настоящим. ⠀ Это не было исповедью, скорее, попыткой вытряхнуть из себя всё лишнее перед другим человеком. А Кейлан слушал и не перебивал, принимая на себя все эти острые осколки чужой души. Кейлан придвинулся почти вплотную и обнял Себастьяна, уверенно прижимая его голову к своему плечу. Его ладонь мерно гладила Себастьяна по волосам, заземляя его и удерживая в реальности, пока тот содрогался от рыданий. ⠀ Когда слова наконец закончились, за бархатным пологом повисла тишина. Себастьян замер, уткнувшись лбом в плечо Кейлана. Он чувствовал себя абсолютно пустым и выпотрошенным, но удивительно легким — словно из него наконец вышел весь яд. Дрожь в теле медленно утихала, сменяясь тяжелой усталостью, которая тянула его вниз, к подушке. ⠀ Кейлан не торопил его. Его ладонь продолжала совершать всё те же мерные движения, поглаживая Себастьяна по затылку, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Себастьян, ослепленный остатками своих слез и глухой болью в носу, не видел, как Кейлан на мгновение прикрыл глаза, прижимаясь щекой к его макушке с выражением, которое невозможно было назвать иначе как любовью. — Ну и каша у тебя в голове, Сэллоу, — наконец тихо произнес Кейлан. В его голосе больше не было свинца или яда — только какая-то бездонная, усталая нежность, которую Себастьян в своем оцепенении принял за изнеможение. — Столько всего в одного человека просто не помещается, понимаешь? Тебе давно пора было это выплюнуть. Себастьян лишь неопределенно хмыкнул, не поднимая головы. Он чувствовал, как Кейлан осторожно, стараясь не причинить боли недавно исцеленному плечу, отстранился, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ложись, — скомандовал Морвен, властно, но бережно потянув Себастьяна на подушки. — Если ты сейчас уйдешь к себе, снова начнешь жрать себя в одиночестве. А мне в субботу нужен нормальный загонщик, лады? Себастьян не стал спорить — у него просто не осталось на это моральных сил, — и послушно растянулся на узкой кровати Кейлана, чувствуя, как тот накрывает их обоих тяжелым, пахнущим домом одеялом. В этой тесноте, когда их колени соприкасались, а дыхание становилось общим, мир за пределами кровати казался чуть менее враждебным. Кейлан обнял его со спины, прижимаясь всем телом, создавая вокруг Себастьяна живой барьер, сквозь который не могло просочиться ни одно воспоминание об Оминисе. — Кейлан? — позвал Себастьян, когда сознание уже начало плавиться, уходя в сон. — М-м? — Тот удар… это было больно. — Знаю, — Кейлан устроил голову на подушке, его рука собственнически обхватила Себастьяна прямо над бьющимся сердцем. — Заслужил, Себ. А теперь полежи. Мы никому об этом не расскажем. Себастьян закрыл глаза, позволяя себе провалиться в тяжелое, беспамятное забытье. Где-то там, за тонким, едва ощутимым слоем зеленого бархата, всё еще царила тишина Оминиса, ждал липкий страх завтрашнего дня и тлели руины его собственного прошлого, которые усердно копились годами. Но здесь и сейчас, в пахнущем мятой кольце рук Кейлана, он впервые за долгое, бесконечно долгое время чувствовал себя понятым.

Скрытое участие сирот превратит весь мир в порок Большинство росли без папы, вместо дыма курим смог

Прошлый год был вправду лучше,

эта ночь — нас поимела.

Дня оскал стал злей и гаже,

чтобы завтра не настало.