Алая нить

— Сходи со мной на свидание. Голос звучит спокойно, будто речь идёт о погоде или о том, какую марку виски предпочесть к ужину. Никакого намёка на волнение, никакой неуверенности. Простая констатация факта: это произойдёт. Гарри поднимает глаза от папки с документами, которую держит в руках, и замирает. Напротив него стоит Том Реддл. На его лице — лёгкая, почти нежная улыбка. Такая улыбка могла бы принадлежать влюблённому юноше, который наконец решился признаться в своих чувствах. Но она не касается красных глаз. Совсем. Глаза остаются холодными, изучающими, сканирующими каждое движение Гарри, каждую эмоцию, которую тот не успевает спрятать. В руках Тома — букет. Огромный. Нелепый. Кричаще-красный. Сотни роз, может, тысяча — они закрывают половину его фигуры, лепестки осыпаются на пол, на белый больничный линолеум, как капли крови. Запах цветов тяжёлый, приторный, почти удушающий. В этом запахе нет свежести — есть что-то хищное, навязчивое, как сам Том. Гарри смотрит на букет, потом на Тома, потом снова на букет. Свидание? Мысль бьёт по мозгам, как молоток. Не укладывается. Не может уложиться. Это шутка? Издевательство? Провокация? Или... Вокруг них — больница. Утро. Начало рабочего дня. Коридор отделения хирургии, который минуту назад был пуст и тих, теперь начинает заполняться людьми. Медсёстры выходят из ординаторской, пациенты в больничных пижамах выглядывают из палат, санитары замирают с каталками. Все обращают внимание на сцену. Шёпот. Переглядывания. Любопытные взгляды. Кто-то узнаёт «того самого типа с красными глазами», кто-то шепчет о «Пожирателях Смерти», кто-то просто смотрит на огромный букет и на Гарри, который стоит напротив с лицом, застывшим между шоком и ужасом. Гарри чувствует, как к лицу приливает кровь. Щёки становятся горячими. Шея краснеет. Даже уши — он чувствует это — заливаются краской. Ему не стыдно. Ему страшно. Но ещё сильнее — неловкость. Потому что на него смотрят. На них смотрят. На Тома, который стоит с букетом как герой дешёвого романа. На него, Гарри, который не знает, куда девать глаза, куда девать руки, куда девать эту папку с документами, которую он судорожно сжимает, как единственную опору. Сотни людей. Коллеги. Пациенты. Медсёстры. Все видят. Все смотрят. Все думают... что? Что он за человек, если к нему приходят с такими предложениями? Что между ними происходит? Гарри делает шаг вперёд. Резко, грубо, не думая о последствиях. Он хватает Тома за край пальто — чёрная дорогая ткань мнётся под его пальцами, — и тащит в сторону. — Ты... — голос срывается на шёпот, злой, шипящий. — Иди за мной. Том не сопротивляется. Он позволяет увести себя, даже не оборачиваясь на брошенный букет. А букет остаётся в коридоре. Красные розы рассыпаются по белому полу, лепестки летят во все стороны, падают под ноги прохожим, застревают в колёсах каталок. Кто-то из медсестёр ахает, кто-то бросается подбирать цветы, но большинство просто смотрит вслед двум фигурам — одна в чёрном пальто, другая в белом халате, — скрывшимся за дверью пустой палаты. Как пятна крови.

***

Палата пустая, стерильно-белая, пахнет дезинфекцией и тишиной. Окно выходит на серое лондонское небо, свет падает на застеленную кровать, на тумбочку, на стул у стены. Гарри захлопывает дверь. Звук удара разносится по комнате, как выстрел. Он поворачивается к Тому. Внутри всё кипит — злость, страх, унижение, непонимание. Эти чувства смешиваются в один кипящий коктейль, который рвётся наружу. — Ты что творишь?! — Голос Гарри срывается на хрип, но он не может остановиться. — Ты совсем с ума сошёл?! Люди смотрели! Это моё место работы! Мои коллеги! Мои пациенты! Что они теперь обо мне подумают?! Он говорит, и слова вылетают быстрее, чем он успевает их обдумывать. Всё, что накопилось за эти недели, всё, что он сдерживал, прятал, заталкивал в самый дальний угол — теперь выплёскивается наружу. — Ты появляешься из ниоткуда, ты следишь за мной, ты пугаешь Джинни, ты врываешься в мою жизнь, а теперь ещё и это! Букет! При всех! Ты что, решил сделать из меня посмешище?! Том смотрит на него. Спокойно, изучающе, с лёгким любопытством. Он не выглядит смущённым или виноватым. Он не оправдывается, не объясняет, не пытается успокоить. Ему просто интересна эта реакция. Как учёному, который наблюдает за поведением подопытного животного. — Я задал вопрос, — говорит он наконец. — Ты не ответил. Гарри замирает. Его бросает в жар, потом в холод. — Какой вопрос? — выдавливает он. — Свидание? Ты серьёзно? — Абсолютно. Том произносит это так, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном. Будто прийти в больницу с тысячей роз и предложить свидание — это нормально. Будто они не враг и жертва. Будто... — Нет, — говорит Гарри. Голос его становится твёрже, хотя внутри всё дрожит. — Нет, Реддл. Я не пойду с тобой ни на какое свидание. Никогда. Он делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними. — Ты больной. Ты понимаешь это? Больной. Тебе нужен психиатр, а не хирург. Оставь меня в покое. Оставь Джинни в покое. Исчезни из моей жизни. Навсегда. Слова падают в тишину, тяжёлые, окончательные. Том слушает. Не перебивает. Не спорит. Не пытается переубедить. Просто стоит и слушает. А потом улыбка исчезает с его лица. Медленно, как стирают резинкой рисунок. И остаётся только холодное, непроницаемое лицо, на котором ничего не прочитаешь. Красные глаза сужаются.

***

Том делает шаг вперёд. Всего один шаг, но Гарри кажется, что расстояние между ними схлопнулось до нуля. Он инстинктивно пятится — и упирается спиной в стену. Холодная плитка впивается в позвоночник через тонкую ткань рубашки. Отступать некуда. Том приближается. Не быстро, не медленно — с той спокойной, хищной грацией, от которой у Гарри подгибаются колени. Он нависает над Гарри, закрывая своим телом весь свет, всю комнату, весь мир. И прижимает его к стене. Не грубо, не с силой — но так, что у Гарри перехватывает дыхание. Широкие плечи, массивное тело, от которого невозможно отстраниться. Гарри сжимается, вжимается в стену, пытается создать хоть какой-то зазор, хоть миллиметр пространства, где можно было бы дышать. Но Том не отпускает. Их лица — в сантиметре друг от друга. Гарри чувствует его дыхание — холодное, ровное, как у змеи. Чувствует запах — сандал, дым, что-то острое и опасное. Чувствует, как его сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Том наклоняется ещё ближе. — Ты отказываешься? — Голос его тихий, вкрадчивый, опасный. Он говорит спокойно, будто обсуждает меню в ресторане, но в каждом слове — сталь. — Хорошо. Но тогда я должен объяснить тебе, как это работает. Он делает паузу. Смотрит прямо в зелёные глаза. — Джинни Уизли, — называет он имя, и Гарри чувствует, как внутри всё обрывается. — Милая девушка. Рыжие волосы, веснушки, открытая улыбка. Работает журналисткой. Пишет о спорте, о культуре. Совсем недавно взялась за расследование о коррупции в местном спортивном клубе. Том говорит буднично, как о погоде. — Улицы Лондона такие опасные, доктор Поттер. Особенно для молодых женщин, которые возвращаются домой поздно вечером после работы. Или для журналистов, которые роют слишком глубоко и натыкаются на то, что лучше бы оставили в покое. Гарри замирает. Каждое слово — как удар под дых. Как затягивающаяся петля на шее. — И её братья, — продолжает Том, и его голос становится ещё тише, ещё опаснее. — Шесть братьев. Большая семья — это большая уязвимость, не находишь? Всегда найдётся тот, кто попадёт в неприятности. Тот, кто слишком громко скажет что-то не тому человеку. Тот, кто окажется не в том месте не в то время. Он улыбается. Ледяной улыбкой, которая не касается глаз. — Я не хочу причинять ей боль, Гарри. Мне не нужна она. Мне нужен ты. Он снова наклоняется ближе. Их носы почти касаются. — Поэтому ты пойдёшь со мной на свидание. И будешь вести себя так, как я скажу. Иначе... ну, ты понял. Гарри смотрит в красные глаза. Шрам над бровью пульсирует, горит огнём. Внутри — пустота. И холод. И понимание, что выхода нет. Что этот человек — не человек вовсе. Что он монстр, который не знает жалости, не знает границ, не знает слова «нет». — Ты тронешь её — я... — начинает Гарри, но голос его срывается. — Что? — Том перебивает его, даже не дав закончить. — Что ты сделаешь? Пожалуешься в полицию? Назовёшь моё имя? Они даже слушать не станут, Гарри. Ты же знаешь. Гарри знает. Он знает это с первой минуты, как увидел красные глаза в больничном коридоре. — Ты — мой, — говорит Том, и в его голосе нет ни капли нежности. Только собственничество. Только холодная, расчётливая жестокость. — Ты просто ещё не понял этого. Он отстраняется. Всего на шаг, но Гарри кажется, что он вынырнул из ледяной воды. Дыхание возвращается, но вместе с ним приходит понимание: он проиграл. Том смотрит на него, ждёт.

***

Гарри смотрит в красные глаза. Они не мигают. Не отводят взгляд. В них нет торжества, нет радости — только уверенность. Спокойная, абсолютная уверенность в том, что Гарри скажет «да». Потому что выбора нет. Шрам над бровью пульсирует. Гарри трёт его пальцем — не помогает. Внутри — пустота. И холод. И странное, липкое чувство, которое он не может назвать. Страх? Да. Злость? Да. Бессилие? Да. Но есть ещё что-то. Что-то, чему он отказывается давать имя. Джинни. Гарри закрывает глаза на секунду. Видит её. Рыжие волосы, веснушки, улыбку. Слышит её смех. Чувствует тепло её руки. Всё это Том может уничтожить одним словом. Гарри открывает глаза. — Хорошо, — говорит он. Голос его дрожит, но он заставляет себя говорить. — Я пойду. Том молчит. Ждёт продолжения. — Но Джинни не должна пострадать, — Гарри смотрит прямо в красные глаза, и в его взгляде — сталь, которую Том ещё не видел. — Если ты тронешь её — клянусь, я найду способ. Я не знаю как, но я найду. И ты пожалеешь. Том смотрит на него. И вдруг — улыбается. Не той ледяной, хищной улыбкой, а чем-то другим. Чем-то, что похоже на... интерес. На одобрение. — Ты не найдёшь, — говорит он спокойно. — Но я не трону её. Пока ты будешь послушным. Слово «послушным» звучит как пощёчина. — Сегодня вечером, — продолжает Том, поправляя манжету. — Я пришлю машину. Оденься... соответственно. Он разворачивается. Идёт к двери. Останавливается на пороге, оборачивается. — И, Гарри? — он смотрит на него через плечо. — Попробуй хотя бы сделать вид, что тебе не противно. Ради неё. Улыбается. И выходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Гарри остаётся один в пустой белой палате. Стоит, прижавшись спиной к стене, тяжело дыша. Руки дрожат. Колени подкашиваются. Шрам над бровью горит огнём. Он медленно сползает по стене, садится на пол, обхватывает голову руками. Что я наделал? Я согласился. Я продал себя, чтобы спасти её. Но надолго ли? Что он потребует потом? Гарри сидит на холодном полу, смотрит в одну точку, и понимает: это только начало.

***

Палата опустела. Тишина стала плотной, как вода. Гарри стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как холодная плитка впивается в позвоночник через тонкую ткань рубашки. Дыхание возвращалось медленно, с трудом — как у человека, который только что вынырнул из ледяной воды. А потом ноги перестали держать. Гарри медленно сполз по стене, не в силах сопротивляться. Сел на холодный пол, вытянув ноги, и уставился в одну точку — на белую дверь, за которой только что скрылся Том. Руки дрожали. Мелкая, противная дрожь, которую он не мог контролировать. Пальцы ходили ходуном, колотились друг о друга, как в лихорадке. Гарри сжал их в кулаки, прижал к груди, заставил остановиться. Не помогло. Шрам над бровью горел. Пульсировал, ныл, отдавал болью в висок, в затылок, в самый центр черепа. В голове — хаос. Что я делаю? Я согласился. Я сказал «да». Я согласился на свидание с монстром. Я продал себя. Продал, чтобы спасти её. Гарри закрыл глаза, но это не помогло. Перед внутренним взором стояли красные глаза. Они не мигали, не отводили взгляд. Они смотрели на него с той холодной, абсолютной уверенностью, от которой у него подгибались колени. Но надолго ли? Что он потребует потом? Гарри открыл глаза. Смотрел на свои руки — они всё ещё дрожали. Сегодня — свидание. Завтра — ещё одно. А потом? Он захочет большего. Он будет требовать снова и снова. А я буду соглашаться. Потому что выбора нет. Он понимал это. С холодной, леденящей ясностью. Том не отпустит. Том никогда не отпустит. Он нашёл то, что хотел, — уязвимость, слабость, рычаг давления. И он будет использовать это, пока Гарри не сломается. Или пока не умрёт. Злость поднялась изнутри, горячая, обжигающая. Злость на себя — за то, что впустил этого человека в свою жизнь. За то, что не уехал, не спрятался, не исчез, пока было время. Злость на Тома — за его навязчивость, за его жестокость, за то, что он смотрит на Гарри как на вещь, как на игрушку, как на экспонат в своей коллекции. Злость на Джинни. Это было самое страшное. Если бы не она... Гарри тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Она была грязной, подлой, недостойной. Джинни не виновата. Джинни — жертва, как и он. Она просто появилась в его жизни, когда он уже был в прицеле. Но где-то глубоко, в самой тёмной части сознания, шевелилось что-то ещё. Что-то, чему Гарри отказывался давать название. Почему я всё время думаю о его глазах? Почему сердце колотится не только от страха? Почему, когда он прижимал меня к стене, я... — Нет, — сказал Гарри вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Нет. Я ненавижу его. Я делаю это только ради Джинни. Он повторил это ещё раз. Потом ещё. Слова не помогали. Гарри сидел на холодном полу, сжимая кулаки, и смотрел на свои дрожащие руки. Что он делает со мной? Ответа не было. Только тишина и два красных огонька, горевших перед внутренним взором.

***

Особняк Малфоев встречал тишиной и теплом. Том вошёл в прихожую, снимая пальто. Люциус уже ждал — безупречный, как всегда, с тростью в руке и привычным выражением холодной вежливости на лице. — Как прошло, Лорд? — спросил он. Том не ответил сразу. Он прошёл в кабинет, и Люциус последовал за ним, не задавая лишних вопросов. Камин горел, отбрасывая тёплые блики на стены, обитые тканью. Нуар и Обсидиан подняли головы, когда Том вошёл, и тут же подбежали к нему, кладя головы на колени. Том опустился в кресло. Погладил собак. — Он согласился, — сказал он. Люциус кивнул, ожидая продолжения. Но Том молчал, глядя на огонь. Мысли текли медленно, плавно, как вода в глубокой реке. Он согласился ради неё. Это было интересно. Гарри Поттер, который смотрел ему в глаза, который не боялся, который отказывался от денег, который не пресмыкался и не заискивал, — этот Гарри Поттер сломался. Ради кого? Ради рыжей девчонки, которую знал всего несколько недель. Глупо. Или благородно? Том не знал. Он вообще не понимал этой логики — жертвовать собой ради другого. Что даёт это чувство? Зачем отдавать свою свободу, чтобы защитить кого-то, кто слабее? Слабость не заслуживает защиты. Слабость заслуживает смерти. Но Гарри был другим. Он был слаб в одном — в своей привязанности к этой девчонке. И это делало его предсказуемым. Управляемым. Она — его слабость. Я буду использовать это. Том смотрел на огонь, и в красных глазах плясали отблески пламени. Что такое любовь? Он никогда не понимал этого чувства. В детстве — приют, холод, равнодушие. Потом — власть, деньги, контроль. Люди не любили его. Они боялись, ненавидели, преклонялись, но не любили. И он никогда не нуждался в этом. Любовь — это слабость. Это уязвимость. Это то, что делает человека предсказуемым. То, что можно использовать. Он любит её. Значит, он мой. Том улыбнулся. Холодно, хищно. — Сегодня вечером, — сказал он вслух. — Ресторан. Отдельный кабинет. И чтобы никто не мешал. — Будет сделано, Лорд, — кивнул Люциус. — Что-то ещё? Том задумался. — Цветы, — сказал он. — В ресторане должны быть цветы. Красные. Люциус кивнул и вышел. Том остался один. Гладил Нуара, смотрел на огонь. Сегодня я узнаю, какой он, когда не может спрятаться за белым халатом. Сегодня я посмотрю ему в глаза и увижу, что там на самом деле. Он провёл пальцем по спинке кресла, медленно, задумчиво. Злость, страх, ненависть — это я уже видел. Что ещё там, Гарри Поттер? Что ты прячешь под своей белой маской? Он улыбнулся в темноту. Я узнаю. Обязательно узнаю.

***

Вечер опустился на Лондон тяжёлым, бархатным одеялом. Гарри стоял перед зеркалом в своей маленькой квартире и смотрел на своё отражение. Чёрный костюм — единственный, который у него был, купленный для защиты диссертации. Белая рубашка, наглаженная до идеальных складок. Чёрные туфли. Он выглядел... достойно. Аккуратно. Без вызова. Без попытки что-то доказать. Он сказал одеться соответственно. Я оделся. Гарри провёл пальцем по шраму над бровью. Белая молния выделялась на бледной коже. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ради Джинни. Ради неё. Внизу загудел мотор. Гарри выглянул в окно. Чёрная машина стояла у подъезда. Большая, дорогая, с тонированными стёклами. Он вышел. Сел внутрь. Не глядя на водителя. Машина везла его через ночной Лондон. Мимо освещённых витрин, мимо людей, которые жили своей нормальной жизнью, не зная, что такое быть вещью в руках монстра. Ресторан, куда его привезли, был дорогим. Очень дорогим. Место, куда обычные люди не попадают без приглашения, без связей, без состояния. Швейцар в ливрее открыл дверь, официант в белых перчатках провёл его через зал, полный блеска и тихой музыки. Том ждал у входа в отдельный кабинет. На нём был безупречный чёрный костюм, белоснежная рубашка, чёрный галстук. В петлице — красная роза. Такая же, как те, что он принёс в больницу. Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось. Красные глаза скользнули по нему — оценивающе, сканирующе. Том окинул взглядом его костюм, его лицо, его руки, сжатые в кулаки. — Выглядишь... достойно, — сказал он. Гарри молчал. Он чувствовал себя экспонатом на выставке. Вещью, которую выставили напоказ. Они зашли в кабинет. Свечи, мягкий свет, вид на ночной Лондон через панорамное окно. Стол на двоих, белая скатерть, хрусталь, серебро. На столике в углу — ваза с алыми розами. Всё продумано до мелочей. Всё идеально. Гарри сел напротив Тома. Молчал. Том взял меню, сделал заказ. Вино, еда, какие-то слова, которые Гарри не слышал. Он смотрел в окно, на огни города, и думал о том, как оказался здесь. — Ты напряжён, — сказал Том, когда официант ушёл. Гарри перевёл взгляд на него. — Я не хочу здесь быть. Том улыбнулся. Та же лёгкая, холодная улыбка. — Я знаю. Но ты здесь. Пауза. Том смотрел на него, и Гарри чувствовал, как этот взгляд давит, прожигает, проникает под кожу. — Почему ты стал врачом? — спросил Том. Вопрос был неожиданным. Гарри поморгал. — Что? — Врач, — повторил Том. — Почему ты выбрал эту профессию? Спасать жизни. Помогать людям. Тратить себя на тех, кто не стоит и минуты твоего времени. Почему? Гарри смотрел на него. Вопрос был странным — для человека, который не знает, что такое сострадание, он звучал почти искренне. — Потому что я хочу помогать, — сказал Гарри коротко. — Помогать, — Том повторил слово, пробуя его на вкус. — А кто помог тебе? Гарри замолчал. — Ты вырос один, — продолжил Том. — Родители погибли, когда тебе было три. Тётя и дядя не любили тебя. Ты жил в чулане, носил обноски, ел то, что оставалось после кузена. И ты решил стать врачом, чтобы помогать другим. Он перечислил факты буднично, как читал список покупок. — Ты не злишься на мир? — спросил Том. — Не хочешь, чтобы другие испытали то, что испытал ты? Гарри смотрел на него. Внутри закипала злость. — Нет, — сказал он. — Я не такой, как ты. Том чуть приподнял бровь. Не обиделся. Заинтересовался. — А какой я? Гарри хотел сказать: «Ты монстр. Ты не человек. Ты не знаешь, что такое боль другого». Но слова застряли в горле. Вместо этого он спросил: — А ты? Почему ты стал тем, кем стал? Том молчал долго. Смотрел на огонь свечи, на красные лепестки роз, на огни Лондона за окном. — Потому что мир жесток, — сказал он наконец. — И чтобы выжить, нужно быть жестокее. Чтобы контролировать, нужно быть сильнее. Чтобы не бояться, нужно самому внушать страх. Он перевёл взгляд на Гарри. — Слабость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Гарри слушал. И понимал: этот человек никогда не был ребёнком. Никогда не знал, что такое любовь. Никогда не умел доверять. Его научили только одному — выживать. Любой ценой. Внутри шевельнулось что-то. Что-то, похожее на жалость. Гарри тут же задушил это чувство. Он монстр. Он угрожает Джинни. Он не заслуживает жалости. Но вопрос остался. И красные глаза смотрели на него с тем странным, изучающим выражением, от которого у Гарри каждый раз перехватывало дыхание.

***

Ужин закончился. Официанты унесли тарелки, зажгли новые свечи, приглушили свет. В углу кабинета заиграла тихая, медленная музыка. Том поднялся. Подошёл к Гарри. Протянул руку. — Потанцуем. Гарри смотрел на его ладонь. Длинные пальцы, идеальный маникюр. Рука убийцы. — Нет, — сказал он. — Это часть свидания, — голос Тома был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Ты обещал вести себя хорошо. Гарри стиснул зубы. Встал. Том взял его за талию. Гарри почувствовал холод его пальцев даже через ткань рубашки. Вторую руку Том взял в свою. И повёл. Гарри танцевал плохо. Он никогда не умел танцевать. Но Том вёл жёстко, уверенно, не оставляя выбора. Каждое движение было точным, каждое касание — властным. Гарри был напряжён, как струна. Каждый мускул застыл, готовый к бегству. Он чувствовал тело Тома — слишком близко, слишком горячо. Чувствовал его дыхание на своей щеке. Чувствовал запах — сандал, дым, опасность. Том смотрел ему в глаза. Красные и зелёные. В сантиметре друг от друга. — Почему ты не боишься? — спросил Том тихо. Гарри сглотнул. Голос не слушался. — Боюсь, — выдавил он. — Но я врач. Я привык смотреть в лицо страху. Том чуть усмехнулся. — Ты другой, — сказал он. — Я не понимаю тебя. И это... бесит. Он сделал паузу, ведя Гарри в медленном повороте. — И завораживает одновременно. Гарри молчал. Внутри — буря. Он чувствовал холодные пальцы Тома на своей талии, чувствовал, как его ведут, как им управляют. Как вещью. Он не человек. Он монстр. Но почему он не мог отвести взгляд? Почему сердце колотилось не только от страха? Почему в груди разрасталось что-то горячее, чему он отказывался давать название? Том смотрел на него. И в красных глазах не было торжества, не было радости. Было что-то другое. — Ты не боишься, — сказал Том. — Ты злишься. Ты хочешь меня убить. Но ты здесь. Ты мой. Сегодня — мой. Он прижал Гарри ближе, и Гарри почувствовал, как земля уходит из-под ног. Нет. Нет. Я ненавижу его. Я ненавижу его. Но губы не слушались. Глаза не отводили взгляд. И Том улыбался. Холодно, хищно, торжествующе. Охота продолжается, Гарри Поттер. И ты — моя добыча.

***

Машина остановилась. Гарри смотрел в окно и не узнавал места. Это был не его район. Не его улица. Не его дом. Высокое здание из стекла и бетона, подсвеченное снизу холодным белым светом. Дорогие машины на подземной парковке. Швейцар у входа в униформе, которая стоит больше, чем Гарри зарабатывает за месяц. — Где мы? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо, как будто принадлежал не ему. Том, сидевший рядом, даже не повернул головы. Он смотрел вперёд, на здание, и на его губах застыла та самая лёгкая, холодная улыбка. — У меня. Гарри замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, часто-часто, как у загнанного зверя, который понял, что клетка захлопнулась. — Ты обещал... — начал он, но голос сорвался, превратился в хрип. Том повернул голову. Красные глаза встретились с зелёными. — Я обещал не трогать Джинни. — Его голос был спокоен, будничен, как будто он обсуждал пункты контракта. — И я не трогаю. А ты — мой. Сегодня — мой. Он вышел из машины. Не оглядываясь, открыл дверцу со стороны Гарри. — Выходи. Гарри сидел, вцепившись в сиденье. Пальцы побелели, ногти впились в кожу обивки, оставляя маленькие полумесяцы. Внутри всё кричало: беги, беги, беги, сейчас, пока ещё есть шанс, беги. Но ноги не слушались. Тело не слушалось. Оно знало то, что разум отказывался принимать: шанса не было. Шанса не было никогда. — Я сказал — выходи. — В голосе Тома не было угрозы. Только уверенность. Абсолютная, ледяная, давящая уверенность в том, что Гарри подчинится. Потому что он всегда подчинялся. Потому что выбора не было. Потому что выбора не будет никогда. Гарри подчинился. Он вышел из машины, и ноги понесли его за Томом, как будто он был на невидимом поводке. Вверх по ступеням. В лифт, отделанный зеркалами и деревом. По коридору, устланному коврами, которые заглушали шаги, делая их призрачными, нереальными. Дверь открылась. И Гарри вошёл в логово монстра. Квартира была огромной. Не квартира — пентхаус. Весь этаж, может, два. Панорамные окна от пола до потолка, из которых открывался вид на ночной Лондон — сотни огней, сотни жизней, которые казались отсюда такими маленькими, такими далёкими, такими неважными. Огни мерцали, дрожали, как будто боялись погаснуть. Пол из тёмного дерева, стены цвета слоновой кости, мягкая мебель, картины в тяжёлых рамах. Везде — идеальный порядок. Ни пылинки, ни соринки, ни одного предмета не на месте. Как в музее. Как в склепе. Как в доме, где нет жизни, только присутствие. Гарри остановился посреди гостиной, не зная, куда деть руки, куда деть глаза. Он чувствовал себя чужим. Лишним. Вещью, которую принесли в дом и пока не знают, куда поставить. Экспонатом в коллекции. Том прошёл в спальню. Его шаги заглушались ковром, но Гарри слышал каждое движение, каждый скрип половиц, каждый вздох. — Иди сюда, — донёсся голос из другой комнаты. Спокойный, ровный, не терпящий возражений. Гарри не двинулся. Стоял посреди гостиной, сжимая кулаки, и смотрел на дверь, за которой скрылся Том. Внутри всё кипело. Страх. Злость. Унижение. Отчаяние. Они смешивались в один кипящий коктейль, который рвался наружу, но не мог вырваться, потому что горло было сжато, дыхание перехвачено. Том появился в дверях. Без пиджака, в одной белой рубашке, с закатанными рукавами, открывающими бледные предплечья. Красные глаза смотрели холодно, непроницаемо. В них не было злости, не было раздражения. Только терпение хищника, который знает: добыча никуда не денется. — Я не повторяю дважды. Гарри стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть. Каждое движение давалось с трудом, как будто он шёл по колено в смоле, как будто воздух вокруг стал густым и липким. Но он пошёл. Потому что выбора не было. Спальня была такой же огромной, как и гостиная. Огромная кровать с балдахином из тёмной ткани, тяжёлые шторы, приглушённый свет, который падал на стены мягкими тенями. В воздухе пахло сандалом и чем-то ещё — тем особенным, сладковатым запахом, который принадлежал только Тому. Запахом власти. Запахом смерти. — Раздевайся, — сказал Том. Гарри замер. Внутри всё оборвалось. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пустоту. — Что? — Раздевайся, — повторил Том. — Будешь спать здесь. Со мной. Он сказал это так буднично, так обыденно, как будто речь шла о погоде или о том, какой чай заварить к ужину. Как будто он имел право. Как будто Гарри был его собственностью, его вещью, его игрушкой, которую можно использовать по своему усмотрению. — Нет, — выдохнул Гарри. Голос дрожал, но он заставил себя говорить. — Я не буду спать с тобой. Ни здесь, ни где-либо ещё. Я согласился на свидание, но это... это не... — Это — часть свидания. — Том сделал шаг вперёд. Один шаг, но Гарри показалось, что расстояние между ними схлопнулось до нуля. — Ты мой. Сегодня — мой. Я решаю, что будет частью, а что нет. Он сделал ещё шаг. Гарри попятился — и снова, как уже было сегодня, как было в пустой палате, как было в коридоре больницы, — оказался прижатым к стене. Спиной к холодной поверхности, лицом к монстру. Том навис над ним, закрывая собой весь свет, всю комнату, весь мир. Его руки упёрлись в стену по обе стороны от головы Гарри, замыкая ловушку. От него пахло сандалом, дымом и чем-то ещё — тем особенным, животным запахом хищника. — Я сказал — раздевайся. Гарри смотрел в красные глаза. Шрам над бровью пульсировал, горел огнём. Внутри — пустота. И холод. И понимание, которое приходило не в первый раз, но каждый раз ударяло с новой силой: выхода нет. Выбора нет. Свободы нет. — Нет, — сказал он. Голос дрожал, срывался, но он заставил себя говорить. — Ты можешь угрожать мне. Можешь шантажировать меня. Но заставить меня лечь с тобой в одну постель — это... это... Том не дал ему закончить. Он схватил Гарри за запястья — резко, грубо, стальной хваткой, от которой невозможно было освободиться. Кости заныли, пальцы онемели. Он прижал руки Гарри над головой, вдавил их в стену, так что Гарри оказался полностью беспомощным. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Голос Тома был тихим, вкрадчивым, опасным. Он скользил по коже, как лезвие ножа. — Ты думаешь, ты можешь мне отказывать? Он прижался всем телом — массивным, сильным, неумолимым. Гарри почувствовал его вес, его силу, его абсолютное превосходство. Нечеловеческую, подавляющую силу, против которой он был никем. А потом Том сделал то, от чего у Гарри перехватило дыхание. Он отпустил одно запястье — и его рука скользнула вниз, пальцы вцепились в бок Гарри. Сильно. Жестоко. Ногти впились в кожу через тонкую ткань рубашки, оставляя глубокие, болезненные следы. Гарри дёрнулся, зашипел от боли, но Том только сильнее сжал пальцы, вдавливая их в тело, как будто хотел оставить метку навсегда. — Я могу взять тебя силой, — сказал Том. Каждое слово было отдельным ударом. — Прямо сейчас. Здесь. У стены. Я могу раздеть тебя, сломать тебя, сделать с тобой всё, что захочу. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Ты знаешь это. Его пальцы сжались ещё сильнее. Гарри почувствовал, как ногти разрывают кожу, как по боку течёт что-то горячее и липкое. Кровь. Он будет носить эти следы. Эти метки. Как клеймо. — Я могу изнасиловать тебя, Гарри, — прошептал Том ему на ухо. Голос был тихим, почти нежным, но слова были холодными, как лёд. — Прямо сейчас. И никто не придёт. Никто не услышит. Никто не поможет. Ты будешь кричать, будешь царапаться, будешь умолять. А я буду делать с тобой то, что захочу. Потому что ты — мой. Гарри смотрел в красные глаза. В них не было безумия. Не было ярости. Только холодная, абсолютная уверенность. Том говорил правду. Он мог. Он сделал бы. И ничего — абсолютно ничего — не остановило бы его. Пальцы на боку сжались в последний раз — до хруста, до боли, до слёз, которые Гарри заставил себя не проливать. А потом Том отпустил. Резко. Как будто выключил рубильник. Он отступил на шаг. Всего на шаг, но Гарри показалось, что он вынырнул из ледяной воды. Дыхание вернулось, но вместе с ним пришла боль в боку — пульсирующая, горячая, невыносимая. Том смотрел на него. Ждал. — Но я не хочу, — продолжил Том. — Пока не хочу. Я хочу, чтобы ты лёг со мной. Добровольно. Потому что я так сказал. Он сделал паузу. Улыбнулся. Та же холодная, хищная улыбка. — Или я возьму то, что хочу, силой. А потом... Он перевёл взгляд на бок Гарри, где под рубашкой уже расплывалось тёмное пятно крови. — Джинни узнает, что случилось с её любимым врачом. В подробностях. Каждую деталь. Каждый звук, который ты издашь. Каждое движение, которое я сделаю. И эти следы, — он кивнул на пропитавшуюся кровью ткань, — она тоже увидит. Все. До единого. Гарри смотрел на него. В красных глазах не было торжества. Не было жестокости ради жестокости. Была только уверенность. Абсолютная, ледяная, давящая уверенность в том, что он победил. Что Гарри сломается. Что Гарри всегда ломался. — А потом, — продолжил Том, — с ней случится несчастный случай. Улицы Лондона такие опасные, доктор Поттер. Особенно для молодых женщин, которые возвращаются домой поздно вечером. Особенно для тех, у кого нет никого, кто мог бы их защитить. Он замолчал. Смотрел. Ждал. Гарри закрыл глаза. В темноте он видел Джинни. Её рыжие волосы, её веснушки, её улыбку. Слышал её смех, её голос, её слова: «Ты удивительный человек, Гарри Поттер». Всё это Том мог уничтожить одним словом. Боль в боку пульсировала, напоминая о том, что этот человек — не человек. Что он монстр. Что он сделает всё, что обещал. Гарри открыл глаза. — Хорошо, — прошептал он. Голос не слушался, слова выходили с трудом, как будто их выталкивали из груди силой. — Я лягу. Том кивнул. Один короткий кивок, как будто он только что принял доклад о выполнении приказа. — Умный мальчик. Он развернулся и отошёл к кровати. Гарри остался стоять у стены, глядя ему в спину. Рука машинально прижалась к боку, нащупывая влажное пятно. Кровь. Следы от ногтей. Метки. Умный мальчик. Он не был умным. Он был слабым. Он был трусом. Он продал себя, чтобы спасти её. И теперь это тело, эта постель, эта ночь — всё принадлежало монстру. Гарри медленно, как приговорённый к казни, начал раздеваться.

***

Гарри остался в одной нижней рубашке и брюках. Лёг на край огромной кровати — на самый край, так, что половина тела свешивалась, готового в любую секунду сорваться и бежать. Спиной к Тому. Сжался в комок, подтянул колени к груди, обхватил себя руками. Бок горел. Там, где ногти Тома впились в кожу, пульсировала боль, напоминая о том, что произошло. О том, что могло произойти. О том, что ещё может произойти. Тело было напряжено до предела. Каждый мускул застыл, готовый к удару. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было прерывистым, поверхностным. Он чувствовал присутствие Тома за спиной — горячее, тяжёлое, давящее. Как раскалённая плита, к которой нельзя прикоснуться, но которая жжёт за метры. Том лёг рядом. Кровать прогнулась под его весом. Простыни зашуршали, и Гарри показалось, что этот звук заполнил всю комнату, весь мир, всю вселенную. Том не двигался. Гарри чувствовал его дыхание — ровное, спокойное, как будто ничего не происходило. Как будто это был обычный вечер, обычная ночь, обычная постель. Как будто Гарри был здесь по своей воле. Я не по своей воле. Я здесь, потому что он заставил меня. Потому что у меня нет выбора. Потому что я слаб. Гарри лежал на краю кровати, глядя в стену. Шторы были задёрнуты, но сквозь щель пробивался свет уличных фонарей — тонкая полоска, которая разрезала темноту, как шрам. Он думал о Джинни. Она сейчас, наверное, спит. Не знает, где я. Не знает, что происходит. Не знает, что я продал себя, чтобы защитить её. Злость поднималась изнутри, горячая, обжигающая. Злость на Тома. На себя. На Джинни — за то, что она стала его слабостью, его ахиллесовой пятой, рычагом, который Том использовал, чтобы сломать его. Если бы не она... Мысль была грязной, подлой, недостойной. Гарри задушил её, не дав родиться. Нет. Она не виновата. Всё это он. Но где-то глубоко, в самой тёмной части сознания, шевелилось что-то ещё. Что-то, чему он отказывался давать название. Почему я всё время думаю о его глазах? Почему сердце колотится не только от страха? Почему, когда он прижимал меня к стене, когда его пальцы впивались в мой бок, я... — Нет, — прошептал Гарри в темноту. Губы не слушались, слова выходили едва слышно. — Я ненавижу его. Я ненавижу его. Я делаю это только ради Джинни. Он повторял это снова и снова, как мантру, как заклинание, как молитву. Но слова не помогали. Они тонули в тишине, разбивались о стену, за которой лежал Том. Боль в боку пульсировала в такт сердцу. Гарри прижал руку к ране, чувствуя, как кровь засыхает на коже, как ткань рубашки прилипает к телу. Следы. Он будет носить их несколько дней. Может, неделю. Может, дольше. Усталость взяла своё. Недосып последних недель, напряжение, страх, отчаяние — всё это навалилось разом, как тяжёлый груз, который невозможно удержать. Гарри чувствовал, как веки тяжелеют, как мысли путаются, как тело перестаёт слушаться. Не засыпай. Не засыпай здесь. Не засыпай рядом с ним. Никогда не спи рядом с хищником. Никогда не показывай ему свою слабость. Но тело не слушалось. Мышцы расслаблялись одна за другой, дыхание становилось глубже, сердце билось медленнее. Сознание тонуло в тёмной, тёплой воде, которая поднималась всё выше, закрывая рот, нос, глаза. Гарри провалился в сон.

***

Том не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок. В комнате было темно, но он видел каждую трещинку на штукатурке, каждую тень от карниза, каждый изгиб тяжёлых штор. Он видел всё. Он всегда всё видел. Рядом дышал Гарри. Дыхание было ровным, глубоким — сон. Настоящий, тяжёлый, без сновидений. Тот сон, в который проваливаются, когда тело больше не может бороться. Том повернул голову. Гарри лежал на самом краю кровати, сжавшись в комок, как зверёк, пытающийся защититься от холода. Его тёмные волосы разметались по подушке, шрам над бровью выделялся на бледной коже белой молнией, губы были чуть приоткрыты. Он выглядел... маленьким. Уязвимым. Не тем человеком, который смотрел Тому в глаза в больничном коридоре. Не тем, кто отказался от денег. Не тем, кто стоял у операционного стола с хирургическим скальпелем в руке. Он выглядел просто человеком. Обычным, слабым, смертным. Том приподнялся, поставив локоть на кровать. Повернулся боком к Гарри, положив руку под голову. Смотрел на спящего. В комнате было тихо. Так тихо, что Том слышал собственное сердцебиение — ровное, спокойное, контролируемое. И рядом — чужое. Неровное, глубокое, усталое. Что ты такое, Гарри Поттер? Он не знал. И это было странно. Том Реддл всегда знал. Он знал людей, знал их слабости, знал их страхи, знал, как ими управлять. Он мог прочитать человека за пять минут разговора, понять, где нажать, где ударить, где сломать. Но этот... этот был другим. Он не боится. Он злится, он ненавидит, но он не боится. Даже сейчас. Даже здесь. Даже когда я держу его в своей постели. Даже когда я оставил следы на его теле. Том перевёл взгляд на бок Гарри, где под рубашкой темнело пятно крови. Он помнил, как его пальцы впивались в эту кожу. Как она поддавалась, как кровь выступала на поверхности, как Гарри дёрнулся от боли. Почему я это сделал? Я хотел сломать его. Я хотел, чтобы он понял: выбора нет. Я хотел, чтобы он запомнил: он — мой. Том нахмурился. Внутри росло странное, непривычное чувство. Что-то, чему он не знал названия. Что-то, что пугало его больше, чем любой враг, чем любая пуля, чем любая угроза. Нет. Том отогнал мысль, не дав ей сформироваться. Он не позволит. Не сейчас. Не никогда. Я не влюблюсь. Я не способен на это. Он смотрел на Гарри. На его лицо, спокойное во сне. На шрам над бровью. На руки, сжатые в кулаки даже во сне — как будто он готовился к удару, даже когда сознание отключилось. Это чувство — слабость. Оно делает человека уязвимым. Предсказуемым. Управляемым. А я не слаб. Я никогда не был слаб. Я не позволю себе стать слабым. Но где-то глубоко, в самом тёмном, самом запретном уголке сознания, шевелилось сомнение. Слишком маленькое, чтобы его заметить. Слишком слабое, чтобы признать. Но оно было. Почему я не могу перестать думать о нём? Почему я трачу время на эти игры, на эти свидания, на эту постель? Почему мне мало просто сломать его? Почему я хочу, чтобы он смотрел на меня? Почему я хочу, чтобы он выбирал меня? Том ненавидел эти вопросы. Он ненавидел то, что они возникали. Он ненавидел то, что не мог найти на них ответы. Он — загадка. Только и всего. Я хочу разгадать её. А когда разгадаю — брошу. Как всегда. Как со всеми. Он почти убедил себя. Почти. Том ненавидел это чувство. Оно делало его... человеком. Обычным. Слабым. Уязвимым. Он посмотрел на Гарри ещё раз. Долгим, тяжёлым взглядом. Потом отвернулся к потолку. Закрыл глаза. Пальцы, лежащие на простыне, всё ещё тянулись к спящему Гарри. Не касаясь. Просто... рядом. Том не заметил этого. Или сделал вид, что не заметил. В комнате было тихо. Где-то внизу гудел ночной Лондон — огромный, равнодушный, чужой. Но здесь, в этом пентхаусе, в этой постели, время застыло. Том лежал с закрытыми глазами и слушал дыхание Гарри. Я не влюблюсь. Я не позволю себе этого. Он — моя собственность. Моя игрушка. Моя загадка. И только. Он повторял это снова и снова, как мантру, как заклинание, как молитву. Но сердце билось чуть быстрее обычного. А пальцы всё тянулись к чужому теплу. И следы, которые он оставил на теле Гарри, пульсировали в темноте, как клеймо, как метка, как обещание: ты — мой. Всегда мой. И скоро ты это поймёшь.