Игра в ожидание

      Хейден понимает, что Шейну всё ещё немного больно, в ту же секунду, как он входит в дверь, даже до того, как он спрашивает. Это очевидно по тому, как он держится, по прищуру его глаз.       — Больше не принимаешь ничего увеселительного, да? — говорит он сочувственно.       Шейн вздыхает, широко распахивая глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, когда Хейден плюхается на стул у больничной койки.       — Нет. Вернее, я принимаю обезболивающие, но они ничего не дают. Дурацкое сотрясение мозга, — затем он снова щурится, нахмурив брови. — Почему ты все еще здесь?       — Ауч.       — Нет, нет, я просто... у нас же завтра домашняя игра?       Тот факт, что Шейн задает этот вопрос свидетельствует о том, насколько серьезным было сотрясение. В большинстве случаев расписание тренировок как будто вытатуировано у него на веках.        — Утром улетаю домой, — говорит он. — Не волнуйся, я буду там, на льду, после нашего унизительного поражения.       — Не надо, — хмурится Шейн. — Это плохая примета. Нельзя сдаваться до начала игры.       — Да, да, извини. Держу голову высоко поднятой. Я просто ненавижу играть без тебя.       — О, боже мой.       — Я думаю, людям позволено быть сентиментальными после такого испуга.       — Мои родители в шоке. Они пытаются сохранять спокойствие, но я же вижу.       — Да, твои родители действительно беспокоятся за тебя, — говорит Хейден.       Вероятно, ему не стоит делать этого сейчас: Шейну гораздо лучше, чем вчера, и врачи говорят, что он сможет вылететь домой уже завтра вечером, но все же. Он, слабый и беспомощный, лежит на больничной койке. Это не лучшее время для допроса с пристрастием.       С другой стороны, сейчас Шейн не может сбежать, а Хейден, возможно, недостаточно хороший человек, чтобы упустить такую возможность.       — Как и твой парень.       Шейн сжимает челюсть и бросает взгляд на дверь. Она закрыта, и вокруг никого нет — Хейден здесь, чтобы посидеть с ним, пока Юна и Дэвид возвращаются в свой отель, чтобы немного отдохнуть от больничного хаоса.       — Это не так, — говорит Шейн.       — О, конечно.       — Это не… Мы... я не знаю. Может, и так. Я, блядь, не знаю. Может, ты перестанешь на меня так смотреть?       — Я никак на тебя не смотрю, чувак.       — Ты смотришь на меня так, словно спрашиваешь: «Что, черт возьми, с тобой не так?»       Хейден хочет сказать: «Да, ладно, хорошо», а потом: «Что, блядь, с тобой не так????» Но вместо этого он делает глубокий вдох, смотрит своему лучшему другу в глаза и говорит:       — Шейн. Давай. Поговори со мной.       — Я… Я не... — Шейн вздыхает, откидывая голову на подушки. Из-за синяков на его лице Хейдену хочется заплакать. — Я не хотел, чтобы ты узнал об этом таким образом.       — Или ты вообще не хотел, чтобы я узнал, — говорит Хейден, прежде чем успевает остановиться. — Это-то и выводит меня из себя, — Шейн моргает, на его лице появляется мимолетное выражение шока, которое затем сменяется усталым смирением.       — Мне жаль. К тебе это не имеет никакого отношения, ладно? Я просто... для меня это произошло недавно, и я все еще не до конца осознал...       — Недавно, — говорит Хейден, наклоняясь вперед, упираясь локтями в колени и наклоняясь к Шейну. — Розанов говорит, что вы, ребята, начали с нашего года новичков.       — О. Ну, да.       — Итак, это все то время, что мы знаем друг друга, — говорит Хейден. Он старается говорить тише. — По-моему, это ни хрена не недавно, Шейн.       — Я имел в виду, я не был... готов признать это? Мне очень жаль, я знаю, что для тебя это, наверное, звучит так глупо. Я не привык откровенничать с людьми. Честно говоря, долгое время я думал, что унесу это с собой в могилу.       — Но что... — Хейден вроде как хочет встряхнуть его, заставить сказать то, что ему действительно нужно услышать, — что я такого сделал, что ты думал, что не можешь мне сказать? Где я так облажался, что ты... Я имею в виду, Шейн, чувак, ты был шафером на моей свадьбе, ты первый человек за пределами моей семьи, который держал на руках всех моих детей, ты, типа, как член семьи для меня, и ты не рассказал мне о такой важной вещи в твоей жизни.       Губа Шейна слегка подрагивает, что является одним из самых ярких признаков проявления эмоций, которые Хейден когда-либо у него видел. Этот парень не нервничает, он не злится после тяжелой потери, он не плачет на свадьбах, не смеется над шутками, а просто улыбается. Прямо сейчас, впервые за десять лет знакомства с Шейном, Хейдену приходит в голову, что, возможно, Шейну требуется много усилий для этого. Возможно, не он сам выбрал быть таким.       — Если бы я сказал тебе, это было бы правдой, — наконец произносит Шейн, с трудом выдавливая из себя слова. — Я все время думал, что… ну, а если бы я был таким, если бы мне понравилось… если бы я был таким… черт. Черт, я жалок, я все еще с трудом могу сказать...       — Ты не жалкий!       — Но это правда. Я всю свою жизнь думал, что на самом деле не имеет значения, что меня привлекают мужчины, потому что я все равно был сосредоточен на своей карьере, так что мне не нужно было беспокоиться об этом. Я мог бы отложить это в дальний ящик. А потом, однажды, когда я буду готов, я встречу женщину, женюсь, заведу детей, и никто никогда не узнает об этом.       Хейден сидит и пытается придумать, что сказать, кроме того, что быть геем — это нормально. Он уверен, что умом Шейн и сам это понимает. Или, может быть, он знает, что для людей в целом нормально быть геями, но не для него в частности. Это бы объяснило …все в Шейне, его сущность. Он всегда так снисходителен ко всем остальным в команде за глупые ошибки, он всегда такой теплый, терпеливый и подбадривающий во время тренировок. Но если он проваливает игру или у него выходной…       — Жаль, что ты не счел нужным рассказать мне, — говорит Хейден. — Прости, если я когда-нибудь...       — Это, правда, совершенно не из-за тебя, Хейд. Я не просто так это говорю. Моя мама… Черт, когда мне было лет тринадцать, моя мама усадила меня рядом и сказала, что, если я захочу чем-то с ней поделиться, если я почувствую, что, возможно, отличаюсь от других детей, я могу сказать ей, и она будет любить меня, несмотря ни на что и все будет хорошо. А я просто кивнул и сказал: “Да, мам, я знаю”. И мы больше никогда не поднимали эту тему, и теперь она пытается свести меня с женщинами почти так же часто, как и ты. Никто, блядь, не знает этого обо мне, ясно? Никто.       — За исключением Ильи Розанова, — говорит Хейден.       Отчаянный взгляд Шейна сменяется усталым.       — Не нужно говорить это так испуганно.       — Э-э-э... Извини.       — И не то чтобы я ему сказал — это не был какой-то... важный, интимный момент, когда я посмотрел ему в глаза и признался, что я гей. Мы просто... мы переспали. Мы были детьми, когда это началось. Я понятия не имел, что, черт возьми, делаю.       — Я не удивлен, что ты гей, Шейн, — говорит Хейден. — Мне больно, что ты не сказал мне, но я думаю, может, это личная проблема? Я не эксперт, но разве ты кому-то что-то должен? Это твое дело.       — Не удивлен? — говорит Шейн. В его голосе слышится беспокойство, черт возьми, и сердце Хейдена разрывается от одного прикосновения. — Типа, ты думал, что я мог быть?       — Нет, — говорит Хейден и вспоминает Розанова вчера, как он каким-то образом стал ответственностью Хейдена, чтобы тот помог ему справиться с его крайне неустойчивым состоянием, подыскивал правильные слова, чтобы сказать, одновременно преодолевая собственный шок и дискомфорт. Это немного похоже на вчерашнюю ситуацию, только теперь это Шейн, и он любит Шейна. Так что, теперь еще важнее, чтобы он все не испортил.       — Не то, чтобы я думал, что ты гей. Может быть, немного, когда мы только познакомились, просто потому что ты был… тихий и вежливый? Это стереотип? Что геи вежливы?       — Возможно, это стереотип об азиатах, — говорит Шейн, закатывая глаза. — Но ладно. Сначала ты так подумал, но потом...       — Но потом я решил, что ты просто по-дурацки влюблен в бостонскую Лили. У меня в голове крутилась история о том, что для нее это была просто случайная интрижка, а у тебя все горело внутри от чувств.       Шейн смеется, а затем морщится, поднося руку ко лбу.       — Ой, прости, — говорит Хейден. — Может, нам не стоит говорить об этом прямо сейчас? Потому что, если тебе нужно отдохнуть...       — Нет, нет, я весь день думал об этом. Правда. С тех пор, как Розанов ушел вчера. Я чувствую себя таким виноватым.       — Все в порядке, — говорит Хейден. Он не уверен, что это действительно так; он все еще не пришел в себя, его все еще трясет, он не высыпался последние несколько дней, но, по большому счету, все в порядке. Конечно, все в порядке. Он справится с этим, и у них с Шейном все будет хорошо. — Если честно, я не думаю, что тебе есть, на самом деле, в чем винить себя.       — Он был чертовски одинок, — говорит Шейн. — Он... я был без сознания в больнице, и он не мог... у него никого не было.       — Ты чувствуешь себя виноватым, потому что... ну, я имею в виду...       — Он не знает моих родителей, он не знает никого из моих друзей, я даже не знаю, как он понял, в какую больницу меня отвезли, наверное, ему пришлось узнавать об этом из гребаных новостей. Это ужасно. Все эти годы это было большим секретом, но нам следовало подумать. Мы должны были понять. Я тоже ни черта не знаю о его жизни, совсем. Не о том, как я мог бы связаться с кем-то, если бы он… если бы мне понадобилось.       Его губы снова слегка подрагивают, и Хейден против своей воли вспоминает выражение лица Ильи Розанова, когда Хейден выбежал в коридор, чтобы сказать ему, что Шейн проснулся. Он выглядел так, будто весь его мир только что был спасен от гибели.       Так или иначе, легче представить себе существование странной влюблённости Розанова в Шейна, чем обратное, что Шейн, Шейн мог испытывать такие же глубокие чувства к Розанову в ответ.       — Я чувствую, что это то, о чем вам двоим, вероятно, следует договорится, — говорит Хейден.       — Да, наверное, — говорит Шейн, шмыгая носом. — Я не знаю. Мы не сильны в этом.        — В разговорах?       — В основном. Я не знаю. В последнее время стало немного лучше. Он позволил мне немного побыть с ним, когда умер его отец, так что это был прогресс. Но долгое время всё было совсем не так — на самом деле мы вообще не разговаривали.       — Вы двое часто переписывались, а ты утверждал, что вы никогда не общались. Что именно означали все эти сообщения, если...       Шейн прерывает его фырканьем, бросает на него взгляд, и Хейден морщится. О, отвратительно. Отвратительно.       Не из-за того, что это два парня.       Из-за того, что это связано с Ильей Розановым. Иисусе.       — Чувак. Прости, но как это случилось?       Шейн улыбается, и не из-за того, что Хейден задал этот вопрос, а из-за чего-то другого, личного и нежного. Он предается мыслям о человеке, которого любит.       Ах, черт. Если Хейден хочет стать лучшим другом этого замечательного парня, легенды хоккея, который все время сидит с его детьми и находит время, чтобы познакомиться с его женой, которая была для него настоящей и надежной поддержкой на протяжении всей их дружбы… ему придется проявить больше настойчивости.       — Расскажи мне, — говорит Хейден, на этот раз более мягким голосом. — Я просто собираюсь кое-что сделать, — он делает вид, что отодвигает что-то в сторону. — Забудь, что это гребаный Розанов. Расскажи мне, чувак, об этом парне, с которым ты встречаешься. Я хочу знать.       Шейн скептически приподнимает бровь, глядя на него.       — Реально? Ты хочешь это услышать?       — Слушай, я уже поклялся хранить тайну, но да, чувак. Не говоря уже обо всем остальном, мне чертовски любопытно. Я хочу узнать всю драму.       Шейн смеется, на этот раз мягче, немного мрачнее.       — Я не уверен, насколько тебе будет это интересно, просто... мы встречались всякий раз, когда оказывались в одном городе. Долгое время это было не более чем короткие встречи. Или, я думаю, было, но я просто не хотел этого признавать. Я никогда ни к кому другому не испытывал таких чувств, как к нему. Даже близко, ни на секунду. Это всегда было очень сильно. Но мы убедительно все отрицали, понимаешь? Никто из нас никогда не признавался в... чувствах или в чем-то подобном. А потом я был у него дома, и он был...… мы оба, все было... по-домашнему? Он приготовил мне еду. И вдруг я захотел этого так сильно — захотел его, захотел быть гребаной парой, захотел перестать постоянно скучать по нему, захотел просто быть с ним, по-настоящему, как нормальные люди, и — я захотел этого так сильно, что, по сути, довел себя до панической атаки из-за этого? Убежал оттуда, встретил Роуз Лэндри вскоре после этого...”       — Не могу поверить, что ты встречался с кинозвездой, чтобы зализать раны после своего бывшего, это безумие.       — Я испугался и убежал. Я прятался. И... и это, очевидно, не сработало, потому что я — гей, так что... и я так сильно по нему скучал, что у меня словно зудело под кожей нечто, что я не мог унять. Было больно, и я не мог, не знаю… Я не мог продолжать в том же духе. Так что мы... На выходных, во время матча всех звезд, мы поговорили. И с тех пор мы общались все чаще. Мне кажется, что это было больше похоже на… Я не знаю. Все было хорошо.       — А теперь?       — А теперь… Я не знаю. Я хочу его. Я хочу, чтобы у нас получилось. Я понятия не имею как, но… мне слишком больно держать его на расстоянии. Я думаю, мне просто нужно набраться смелости и спросить его, хочет ли он того же.       Хейден издает короткий смешок, совершенно непроизвольный, и глаза Шейна сужаются, пронзая его острым взглядом.       — Что?       — Ничего.       — Нет, ты смеялся. Почему?       — Может тебе стоит просто спросить, чувствует ли он то же самое.       — Ну, — говорит Шейн, опуская глаза и пожимая здоровой рукой. — Как я уже сказал, у нас никогда не получалось общаться.       — Шейн. Дружище. Двадцать четыре часа назад я не думал, что в груди Ильи Розанова бьется сердце, способное на нормальные человеческие эмоции, но сейчас? Этот парень абсолютно безумно, по уши в тебя влюблен. Ты ему нравишься. Поверь мне.       Шейн продолжает смотреть вниз, но теперь Хейден думает, что это потому, что он боится показать свое лицо.       — Каким образом… Я имею в виду, откуда ты это знаешь?       — Это я сидел с ним, пока он плакал из-за тебя, понимаешь? Он очень, очень волновался. Он сказал, что был недостаточно хорош для тебя, он сказал… ты самое страшное, что когда-либо случалось с ним. О, и он также угрожал убить меня и выбросить в мусорный контейнер, если меня не устраивает, что ты гей.       И теперь Шейн поднимает взгляд, и Хейден видит слезы в его глазах и румянец, расцветающий под его синяками.        — Да?       Хейден кивает с серьезным выражением лица.       — Я не знаю, что ты в нем нашел, правда, не знаю, но... я думаю, он бы, не задумываясь, поменялся с тобой местами, чтобы избавить тебя от этого. Я думаю, он сделает для тебя все, что угодно. Я вынужден, хоть и неохотно, отдать ему должное.       Глаза Шейна закрываются, его голова снова падает на подушку.       — Черт. Я тоже его люблю, ты же знаешь. Мне нужно сказать ему. Это катастрофа. Это наихудшая идея в мире.       — Представь себе скандал.       — Я действительно стараюсь не думать об этом. Я не могу, никто не должен знать.       — Можно я расскажу Джеки? — cпрашивает Хейден. Он уже давно об этом думает. Они переписывались весь день, согласовывая поездки, когда он полетит домой, узнавая новости о детях, и Джеки все время спрашивала, как дела у Шейна. Хейден гордится собой, своей выдержкой, тем, что он еще не позвонил ей и не проболтался.       — Да, — говорит Шейн с едва заметным колебанием, исчезнувшим в мгновение ока. — Было бы нечестно по отношению к тебе скрывать от нее что-то подобное. Просто убедись, что она знает, действительно знает, что нельзя никому ничего не рассказывать. Никогда.       — Она любит тебя, хорошо? И я тоже. Мы не будем портить тебе жизнь.       — Cпасибо.       — И ты тоже можешь сказать Розанову, что ему не о чем беспокоиться. Даже если бы это был не ты, даже если бы это был всего лишь его секрет, я не... Что бы я ни думал об этом парне, я бы никогда не сделал ничего подобного.        — Я знаю, что ты бы не сделал.       Наступает пауза, самая долгая с начала этого разговора. У Хейдена все еще миллион вопросов. Его болезненно интересуют подробности — не то чтобы он хотел знать о сексуальной жизнь Шейна, не то чтобы он хотел думать о Розанове в каком бы то ни было контексте, но для него все еще кажется безумием, что нечто подобное вообще могло произойти. На какой безумный риск они пошли столько лет назад. Какое безумие, что они смогли создать что-то настоящее из этого хаоса.       — Знаешь, он не тот, за кого ты его принимаешь, — наконец произносит Шейн. — Он хороший парень.       — Хорошо.       — Звучит убедительно.       — На самом деле я его не знаю. Он кажется придурком, но если ты говоришь, что это только так кажется...       — Он такой умный, — говорит Шейн. Когда Хейден смотрит ему в лицо, он видит, что он прикрыл глаза, и в уголках его губ заиграл намек на улыбку. — Он такой умный, но люди здесь этого не знают, потому что ему все время приходится говорить по-английски. Его английский действительно стал лучше, сейчас это не так важно. Когда он впервые приехал сюда, он говорил не так свободно, и люди задавали ему вопросы во время интервью, а он...… он не мог их понять, они говорили слишком быстро, а лига не нанимает достаточного количества переводчиков, и он просто… если бы он вел себя так, будто он самоуверенный засранец, у которого нет времени ответить на все их мелкие глупые вопросы, ему бы сходило это с рук. Тогда люди не понимали бы, что у него проблемы с вопросами, тогда люди перестали бы писать статьи о том, что он тупой спортсмен, у которого хорошие физические данные, но он никогда не станет стратегом.       — Люди так говорили?       — Все это дерьмо, наш первый год, сравнения. Это всегда было так: «О, Розанов крупнее и жестче, но у Холландера блестящий ум, он умеет планировать». Это было пиздецки обидно, честно говоря. Для нас обоих. Илья намного умнее меня, он быстро соображает, он такой забавный. Он смешнее говорит на своем втором языке, чем я на своем первом. Никто этого не понимает. Всем пофиг, они просто…они верят ему, когда он ведет себя как какой-то бессердечный безмозглый придурок. Они верят ему, потому что он чертовски хороший актер, вот в чем проблема. Иногда мне кажется, что он и сам в это верит.       Хейден подавляет чувство вины в своем животе. Шейн прав. Тупой, неповоротливый спортсмен, который ничего не воспринимает всерьез и злорадно подкалывает людей на льду, потому что ему нравится быть злодеем. По сути, именно таким он и считал Розанова.       — Но с тобой он не такой?       — Он милый, — говорит Шейн, как будто знает, что в это будет трудно поверить. — Я имею в виду, не пойми меня неправильно, он действительно полный придурок, но он... проницательный, я полагаю, подходящее слово? Он постоянно дразнит меня, но это потому, что он знает меня. Он знает, все понимает. Ему нравится выводить меня из себя. Так было не всегда, я имею в виду, были моменты, когда мне хотелось, чтобы он просто вышел и сказал, что он на самом деле чувствует ко мне, но в этом случае я лицемер, потому что, когда он впервые попытался сделать это, по крайней мере, немного, я убежал, поджав хвост.       — Милый? — Хейден повторяет это слово. — Как скажешь.        — Я не был... э-э-э... я имею в виду, когда мы познакомились, у меня не было большого опыта, а он всегда был... так чертовски мил со мной. Он заботится обо мне. Извини. Господи. Ты не захочешь этого слышать.       — То есть, нет, я не хочу, но и да, я хочу? Наверное? Я хочу знать, что человек, с которым ты сейчас, относится к тебе так, как ты того заслуживаешь.       — Ты так смело ведешь этот разговор, серьезно, я слышу, как ты прикусываешь язык.       Хейден смеется, откидывается на спинку стула и смотрит в потолок.       — Я не собираюсь притворяться для меня все это не так уж и странно. Но кого волнует, что я считаю это странным. Если это то, чего ты хочешь, если он делает тебя счастливым, тогда я предлагаю забыть об этом. Разберись с этим.       — Это может подорвать нашу карьеру. Это может лишить Розанова статуса резидента в США, если он потеряет работу. Это такая глупая идея.       — Ты можешь отказаться от этого? Ты можешь уйти от него, закрыть дверь и продолжать жить своей жизнью?       — Нет.       — Ладно. Тогда, я думаю, тебе придется разбираться со всеми проблемами по мере их поступления, не так ли?       В кармане Хейдена зазвонил телефон. Он достал его.       — Опять Джеки? — спрашивает Шейн.       — Да. Она сойдет с ума, когда я расскажу ей обо всем этом. Если только... О, черт, ты не хочешь рассказать ей сам? Типа, признаться ей во всем?       — Я думаю, тебе следует позвонить своей жене и выдать ей все сплетни, — говорит Шейн. Он тянется к своему собственному телефону, лежащему на столике у кровати. Хейден уверен, что ему не положено пользоваться экраном, но он не врач Шейна и не его мать. — Но сначала я сделаю вот это.       Он сосредоточенно щурит глаза и что-то набирает на экране. Он не торопится, переводит текст с одного места на другое, а затем печатает снова, пока, наконец, Хейден не слышит тихий свист отправляемого сообщения. Он поворачивает экран к Хейдену. Диалог с Джеки, который они в основном используют для того, чтобы обсудить планы, когда Хейден забывает отвечать на сообщения, или же Джеки просто отправляет гифки после игр, в зависимости от того, были ли они праздничными или грустными. Сегодня Шейн написал небольшой абзац:       Привет, Хейден говорит, что ты спрашивала обо мне, просто хотела проведать и сказать, что у меня все в порядке. У меня есть для тебя кое—какие новости обо мне, с моего полного благословения. Все в порядке, просто это может немного шокировать. Я заранее благодарю тебя за то, что ты такой замечательный друг.       Подробности при следующей личной встрече, обещаю.       Хейден улыбается, смотрит на Шейна и думает о том, как много для него значит, что его жена и его лучший друг по-своему дружат, как сильно согревает его сердце то, что эти люди, которых он любит, тоже любят друг друга.       А потом он думает — вот дерьмо. Ему действительно придется подружиться с Розановым.       — Твои родители скоро должны вернуться, — говорит Хейден, вставая со стула. — Как твоя ключица? Можно я тебя обниму?       — Будь нежен, я хрупкий, — говорит Шейн, но его рука крепко обхватывает спину Хейдена, когда он обнимает его в ответ.       — Я люблю тебя, — говорит Хейден, отстраняясь, и смотрит на своего лучшего друга в мире, лицо которого знакомо ему, как почти любое другое.       Шейн улыбается ему и качает головой, уткнувшись в подушку.       — Осторожнее теперь. Я занят.       Хейден отталкивает его и выскальзывает за дверь, слыша, как Шейн все еще смеется у него за спиной.