По ту сторону рассвета

      В лаборатории Орочимару было чисто, просторно и непривычно светло. На одном столе листочек к листочку лежали черновики проектов, расчетов, схем и перспективных планов благоустройства Конохи.       Потому что не работающий кран в больничной душевой — это на самом деле житейские мелочи, а вот то, что общежитию АНБУ уже никакой капитальный ремонт не поможет, — вот это действительно трагедия всей отчетности.       Проще снести и отстроить заново, чем менять лампы в общем коридоре или пытаться успеть залатать дыры в стенах на втором этаже к Ханаби, а в следующем месяце думать, как сэкономить бюджетные деньги, чтобы хватило на починку прохудившейся крыши…       Какаши, а до него Цунаде, лишь разводил руками. После войны деньги то туда нужны, то сюда. И все равно, что Четвертая война закончилась пять лет назад — счет Райкагэ предъявляет до сих пор.       Вообще-то Райкагэ требовал Учиху, но Какаши уперся за бывшую ученицу и отказался не то что выдать, но даже сохранить за ней статус нукенина. Райкагэ злился, грозился, но что он мог поделать? Не лезть же во внутренние дела Конохи? Другие не поймут, да и конфликт интересов уже попахивал новой войной. По иронии — снова из-за кого-то из Учих.       Орочимару отвлекся, угрюмо поглядев на показатели температуры в бурлящем химическом стакане на плитке. Записал данные, сверился с показателями за прошедший час.       Он поднялся со стула, погасил горелку, а содержимое тары вылил в бачок для отходов. Хотелось, конечно, в раковину, но с него же первого и спросят, если вдруг в канализацию попадет какая-то отрава и добрая половина деревни сляжет с диареей или какой-нибудь сыпью.       У Орочимару был другой, более важный эксперимент, который требовал всего его внимания и всех умственных способностей.       Загоревшись мыслью о теле с шаринганом, он посвятил всего себя, чтобы изучить легендарное додзюцу. Информации было прискорбно мало, а разговорить тогда еще напарника — юного и зеленого Учиху Итачи, оказалось задачкой сложной и заведомо провальной. Потому что Итачи, хоть и был все еще мальчишкой, но шиноби был первоклассным и любой подвох и недобрый умысел распознавал еще на стадии формирования мысли, не давая врагам даже шанса сделать шаг в его сторону, не оставляя без внимания ни один враждебно направленный на себя взгляд.       Его младшая сестра выглядела куда перспективнее в этом плане. Девчонка! Наивная до смешного, глупая и ведомая, как искренне полагал Орочимару, когда отправлял Четверку Звука за ней в Коноху, не сомневаясь ни единой секунды, что Саске придет.       Пришла. Как миленькая прибежала за силой, что он посулил, за возможностями, что он был готов предоставить. Саске многого и не просила — отомстить, а там пусть хоть весь мир горит, и она в том числе.       Он все просчитал. Каждый шаг. Каждое слово. Каждый жест. Он знал обо всех ее сомнениях, видел ее гнев, который она упрямо принимала за волю, и умело давил на эти рычаги. Он отрезал ее от прошлого, убедил, что друзья — помеха, что Коноха — тюрьма, что только он может дать ей то, что ей нужно. Через боль, через похвалу, через перспективы, через преодоление. Расширяя границы правильного и недопустимого, наблюдая, как далеко она сможет пойти, где надломится, где потеряет себя. Иногда он действовал холодно, равнодушно, расчетливо, взирая на ее бесполезные попытки что-то доказать целому миру, иногда поощрял редким, почти отеческим одобрением: «Ты стала сильнее», «Меньшего от тебя не ожидалось»… Она принимала все: и боль, и одобрение. Как вызов, а не подачку, как руководство к преодолению, а не инструкцию, как сломить человеческую волю. Потому что верила: цель оправдывает все. Он обещал ей силу — взамен на ее тело, когда месть свершится. И она согласилась. Потому что после смерти Итачи ей больше ничего не было нужно. Он не ломал ее грубо — он плавил ее, как воск, год за годом, день за днем, пока она не забыла, какой была до него. И когда она наконец стала его идеальным инструментом, он потерял контроль. Всего на миг. Но этого хватило.       Самой большой его ошибкой стала не слабость, а нетерпение. Если бы он просто дождался, когда Саске убьет Итачи, она не посмела бы идти против него. Он поторопился и теперь расплачивается за свою ошибку до сих пор. Но боль вообще имеет свойство отуплять. Ведь пошел он тогда просить помощи Цунаде, а в итоге пришлось сражаться еще и с Джирайей. И мало ему бывшего сокомандника, тот еще в довесок и джинчуурики с собой притащил!..       Но Джирайи больше не было. Цунаде была готова дать ему еще один шанс, а Коноха — закрыть глаза на все его прошлые прегрешения, пока он приносит пользу. И Орочимару бы жить да радоваться, неся службу на благо деревни и даймё в тех качестве и роли, которые ему отвела Верхушка.       Только гордость не позволяла. Он — один из сильнейших ныне живущих шиноби. Где это видано, чтобы шиноби, ученый его уровня был у кого-то на подхвате? А еще был страх. Страх смерти.       Орочимару только и требовалось, что безупречно играть свою роль. Как Итачи играл. Вот уж к кому при всем желании было не подкопаться! Наверное, в какой-то момент Учиха и сам поверил в то, что он великий грешник и безумец. Может, так ему было легче. Оттого, видимо, и загнулся в расцвете лет.       Но Орочимару был не согласен так жить.       Он действительно изобретал, придумывал различные улучшения. А потом уходил в свою старую лабораторию, которую, как все искренне считали, давным-давно еще Данзо завалил камнями и перекрыл любую информацию об этом месте.       В этой лаборатории было все по-другому. Здесь было темно, как в его убежищах в Ото, пахло сыростью и формалином. Показной порядок здесь был ни к чему. Свитки и обычные листы бумаги валялись на любой удобной для этого поверхности: стол, пол, полки, некоторые даже были прибиты метательным оружием к стенам. В шкафах громоздились банки с заспиртованными образцами, под ультрафиолетовой лампой созревал урожай для изготовления некоторых запрещенных препаратов.       Орочимару был в центре этого хаоса, словно творец. В руках он держал последний исписанный им свиток, анализируя полученные данные и еще раз перепроверяя расчеты.       — Расход чакры… — бормотал он.       Он подошел к столу, кинув на груду прочих бумаг свиток. Вытащил из-за уха карандаш и обвел пару цифр.       — Нелинейная корреляция с массой тела, обратная зависимость от времени пребывания… Каналы деградируют быстрее при активном использовании техник в инородной среде… — прочел он вслух выводы, которые записал после фееричного возвращения Саске.       Глупая девчонка! Он ведь говорил, предупреждал, что она идет туда исключительно на разведку, ради сбора информации и, возможно, парочки простых экспериментов: взять, оставить. Но даже с этим она не справилась!       Встреча с ее таинственным дружком — это просто приятный бонус для нее. Орочимару может использовать этого мальчишку как фактор отвлечения, а в будущем — давления на Учиху. Женщины… Если влюбляются, то тупеют на глазах. А ведь Итачи возлагал на сестру такие надежды…       Орочимару усмехнулся, падая на свой стул, и, откинувшись на спинку, уставился в потолок.       Что ж, если есть проблема, ее предстояло решить. Чакра Саске была крайне нестабильна в том мире. Сложность заключалась в том, что природная чакра этой Арды не взаимодействовала с чакрой внутри тела, не давала подпитку и не позволяла восполнять израсходованный резерв.       Гомеостаз нарушен. Энергетический обмен не синхронизирован. Организм расходует собственные резервы, не имея возможности пополнить их извне. Все равно что рыбу выбросить на берег — несколько минут потрепыхается, пытаясь вдохнуть в себя воздух, к которому ее жабры не приспособлены, и будет добираться до родной среды обитания, пока хватит сил, а если нет — издохнет.       Нет. Плохая аналогия. Орочимару был уверен — способ есть. Просто нужно его найти.       Но Саске явно не тот ассистент, который может предоставить неискаженные научные данные. Вместо действительно важной работы она предпочтет влезть в любую сомнительную авантюру, после которой ее снова придется откачивать. Интересно, что же там произошло?       Ну конечно, тот ее мальчишка! Наверняка причина в нем.       Орочимару не знал ничего о нем. Только как он выглядит. И был абсолютно уверен — он не человек. Кто-то или что-то другое, отличное от известной ему биологии настолько, что если Саске сможет от него забеременеть, то он ни за что не упустит возможности изучить получившийся результат. Даже если он на пятьдесят процентов будет содержать изученные вдоль и поперек гены Учихи.       Но до этого было еще далеко. Сперва надо придумать способ, как не дать своей подопытной и ассистенту в одном лице загнуться раньше времени.       Он придвинулся к столу, склонившись над своими записями.       Саске использовала примерно сорок процентов резерва на поддержание самого перехода. Еще тридцать — на базовые функции: зрение, слух, терморегуляцию… Оставшиеся тридцать — на активные действия: шаринган, риннеган, техники, физические воздействия… Странно не то, что она продолжала возвращаться туда снова и снова, прекрасно осознавая, что сильно рискует, а как она умудрялась просто держаться на ногах там и к тому же сражаться.       Риннеган.       Орочимару чувствовал, что ответ был в нем. Если при переходе использовать его возможности… Впрочем, про риннеган он знал еще меньше, чем про шаринган.       За спиной послышался резкий звук. Хрип, похожий на бульканье, стук ногтей по металлическому столу, а потом резко — удар, будто упало что-то тяжелое.       Орочимару повернулся на стуле и нахмурился.       Еще один скончался.       Орочимару подошел к нему с планшетом и тщательно осмотрел тело. Мужчина. Пятьдесят четыре года. Шиноби в отставке из страны Травы. Под кожей на шее отчетливо проступали вены, глаза открыты — белок пожелтел, зрачки закатились. Слюна во рту пенится, розовая — внутреннее кровотечение.       Орочимару зафиксировал наблюдения. После перехода отсутствовал около пяти секунд. Показатель не выбивается из среднего значения для подобных ему подопытных. Но подопытный номер семь прожил после возвращения десять часов. До этого рекорд принадлежал номеру пять — его продолжительность жизни после перехода составила тридцать четыре минуты. Что же такого было в Седьмом, чего не было у других?       Орочимару запечатал тело в свиток, убрав тот в сумку в углу. Позже он сделает вскрытие, а после избавится от тела, как делал это с другими.       Он вернулся к столу, извлекая из-под груды исписанных листов показания Саске.       Почему именно Саске могла без последствий для себя совершать переход? Что кроме додзюцу в ней было уникального?       Орочимару снова и снова сравнивал физические показатели, типы чакры… Но не мог уловить эту закономерность. Риннеган — это ответ. Но ответ, который мог работать только для их мира.       Для Арды, где были совсем другие источники энергии, этого могло быть недостаточно.       Как же ему не хватало данных!       Ответ лежал там, на той стороне. Нужно разработать методику, эксперимент, как ему добраться до правды.       Дверь с грохотом распахнулась.       Орочимару медленно повернулся на стуле, приветствуя позднего визитера тонкой вкрадчивой улыбкой.       — Рад видеть тебя в добром здравии, Саске-кун, — спокойно произнес он, не без удовольствия наблюдая, как Саске зашла в помещение, почти не трудясь скрыть на лице брезгливость от нахождения в подобном месте.       — Я должна вернуться, — заявила она тоном, не терпящим возражений. Джоунины с точно таким же видом отдают приказы. Знают, что отправляют зеленых генинов на смерть, но ничего не поделаешь. Поплачут потом над их могилкой и всю оставшуюся жизнь будут по выходным запивать вину в дешевой закусочной.       — Прости, Саске-кун, но если тебе не хватает духу самой наложить на себя руки, то попроси кого-то другого тебя прикончить.       Саске испустила резкий порывистый выдох. Она покачнулась, но устояла на ногах.       — Ты не понимаешь! Время в нашем мире и в Арде течет по-разному… Я должна вернуться!       — Ах, теперь понятно, — равнодушно отозвался Орочимару. — Но мне не интересны твои любовные похождения. Расскажи это джинчуурики или заместителю главврача.       Он отвернулся к столу, делая вид, что поглощен работой, а до надуманных проблем своей бывшей ученицы ему нет никакого дела.       Конечно, Саске не собиралась мириться с подобным отношением. Она быстро сократила расстояние и впечатала руку в стол с такой силой, что тот жалобно затрещал.       — Ты обещал помочь, — напомнила Саске тоном, с которым желают помереть в страшных муках.       Орочимару медленно откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок под подбородком.       — Я помог. Ты попала туда, куда стремилась. Если ты не добилась своих целей, то это только твоя вина. Ты нужна мне живой, Саске-кун, — немного смягчил он тон. — Я не заинтересован в твоей смерти. А именно это с тобой и произойдет, если ты совершишь новый переход до того, как восстановишься.       — Сакура сказала, полгода, — хмуро оповестила Саске. — Это слишком долго. Я не могу столько ждать.       — Если ты приходишь ко мне посреди ночи и требуешь невозможного, то хотя бы придумай причину, почему я должен помогать тебе так бездарно угробиться?       — Потому что жить мне или умереть, решаю только я, — негромко ответила Саске.       Орочимару хмыкнул.       Повисла неуютная тишина. Саннин смотрел на Учиху, и в его глазах за желтизной змеиных зрачков мелькало что-то, чего Саске не смогла сразу идентифицировать. Это была не насмешка и не презрение. Скорее холодное расчетливое любопытство ученого, столкнувшегося с феноменом, который не укладывается в привычные рамки.       — Позволь, я подытожу… — после долгого молчания, заговорил Орочимару. Саске одарила его тяжелым взглядом. — Ты готова рисковать здоровьем, рассудком, жизнью, способностью быть шиноби в конце концов, ради… мужчины?       Саске помрачнела и отвела взгляд. Не смутилась. Но задумалась. И выводы, к которым она приходила, кажется, озадачивали даже ее.       — Да, — после короткой паузы ответила Саске.       — Почему? — Орочимару приподнял бровь, удивившись такому односложному ответу.       Саске вдруг усмехнулась.       — Потому что он принимает мою душу. Без всяких оговорок, условий и прочего дерьма, которого так много в нашем мире.       Орочимару хрипло рассмеялся.       — Как трогательно. И ты действительно в это веришь?       — Раньше не верила, — согласилась Саске. — А потом… Потом он позволил прикоснуться к его душе. И я никогда и ни на что это не променяю.       Орочимару заинтересованно подался вперед. Вот это уже было куда интереснее.       — Прикоснуться к душе… — задумчиво повторил он. — Интересную формулировку ты выбрала. Это… «прикосновение» оставляет какие-то следы, метки, печати или другую форму воздействия?       — Ты действительно думаешь, что я тебе это расскажу?       Орочимару хмыкнул.       — Конечно нет. Мне просто интересно, какие формы связи существуют в том мире и какие аналоги найдутся в нашем.       — Считаешь, это смешно?       — Нет, Саске-кун. Я лишь анализирую полученную информацию. — Он развернул к ней один из исписанных листов и ткнул на нужную строчку. — Я считаю, что ответ столь быстрого расхода чакры кроется в том мире. Нужно его найти.       — И как мне его найти? Я даже не знаю принципа работы твоей техники!       — О, а ты хочешь узнать? — Орочимару ненадолго задумался, а после расплылся в хитрой улыбке. — Что ж, почему бы и нет.       Он провел ее в соседнее помещение. Саске замерла на пороге, увидев лежащее на расстеленных свитках вскрытое женское тело.       — Ах, это… — будто совсем забыл о том, что у него в лаборатории труп, протянул Орочимару. — Познакомься со Второй. Совершила переход в Арду. Данные об успешном завершении миссии отсутствуют. Вернулась спустя четыре секунды. Скончалась через десять.       — Хокагэ знает, чем ты здесь занимаешься? — тут же осведомилась Саске, но, судя по тому, как скривилось ее лицо, она уже и сама поняла, что спросила глупость.       — В твоих же интересах сделать так, чтобы он не узнал, — посоветовал Орочимару.       Он прикусил палец и мазнул своей кровью по печати на стене. Стена отъехала в сторону, и саннин поставил перед Саске прозрачный куб, к которому были прикреплены датчики…       Внутри — Мангеке шаринган.       Саске замерла.       — Узнаешь? — спросил Орочимару, явно наслаждаясь ее реакцией. — Это Манкеге Учихи Обито.       — Камуи… — догадалась Саске, не отрывая взгляда от плавающего в жидкости глаза. — Как ты вообще смог его забрать?       — Позволь, я оставлю это в секрете… Я долго изучал этот феномен. Камуи создает не просто разрыв пространства — он создает мост между реальностями. И если соединить его с моей техникой призыва, использующей твою кровь как якорь… теоретически можно проложить стабильный путь.       — Теоретически? — с легчайшим возмущением уточнила Саске.       — Я работаю над этим, — доверительно поделился Орочимару. Взгляд Саске сам собой скользнул к трупу. Она нахмурилась, но сумела сохранить самообладание. — Видишь ли, Камуи — это один тип перемещения. Я считаю, что твой Риннеган способен открывать порталы, как это делала Кагуя. Но вопрос в том, сколько человек может проходить через него? И куда эти порталы ведут?       — Кагуя забрасывала нас в безлюдные пустоши, — поделилась Саске, во всех подробностях пытаясь вспомнить те безлюдные миры.       — Возможно, на них не было ограничений. Или для условий боя они подходили лучше всего.       — Хочешь сказать, что Арда окружена барьером, и поэтому Риннеган не может пробить туда портал?       — Это одна из теорий, — согласился Орочимару. — Этот мир сопротивляется вторжению. Уже семь подопытных скончались. Только ты имеешь проход в обе стороны. Почему?       — И почему же?       — Ах, Саске-кун, ты так и не научилась слушать? Я считаю, что причина может быть в твоей связи с этим мальчишкой.       — Он не мальчишка, — почти оскорбленно буркнула Саске. Орочимару запомнил эту оговорку, но сделал вид, что не услышал.       — В любом случае если ты хочешь добиться положительной динамики, тебе придется помочь мне с экспериментами.       — И чего именно ты хочешь?       Орочимару расплылся в улыбке и не смог не облизнуться, чувствуя торжество. Вот уж и правда: влюбленной женщиной очень легко управлять. Даже Учихой.       — Я разработал ряд очень простых тестов. Ты будешь взаимодействовать с вещами из того мира и наблюдать, как вещи из нашего ведут себя там. А потом просто будешь отчитываться. Так что, принимаешь миссию?       — А что в это время будешь делать ты?       — Думать, как сделать так, чтобы следующий переход не убил тебя.       — Три дня, — после продолжительной паузы и тяжелых раздумий сказала Саске. — Я восстановлюсь за три дня, и ты отправишь меня обратно.       — Если ты восстановишься за это время, то я не вижу причин отказать тебе. Но…       — Шаринган Обито я заберу.       — И где ты будешь его хранить? Завернешь в старое полотенце и спрячешь в шкафу? — насмешливо поинтересовался он.       Саске выругалась.       — Не будь ребенком, Саске-кун, — посоветовал Орочимару. — Ты всегда умела правильно расставлять приоритеты. Не позволяй своей так называемой любви отуплять тебя.       — Ты ничего не знаешь, — угрожающе понизив голос, негромко произнесла Саске. — И я более не желаю слышать этих намеков. Я уже предупреждала тебя и повторять не буду. А это, — кивнула она на плавающий шаринган, — наследие моего клана…       — И только благодаря ему ты можешь совершать эти переходы! — перебил ее Орочимару. — Послушай, Саске-кун, для того чтобы овладеть техникой Камуи, нужно время, но твое нетерпение может уничтожить глаз, не говоря уже о тебе самой. Оставь все как есть.       Саске сверлила его взглядом. Она не могла ни на что решиться. С одной стороны, он был прав — этот шаринган только и может, что переносить в другое измерение. Саске не знала тонкостей, но была уверена, что только благодаря ее крови можно использовать его силу. Но с другой… Это было кощунственное надругательство над всем наследием клана: кто-то другой использует силу ее семьи.       — Три дня, — напомнила Саске. Она направилась к выходу, но внезапно остановилась у самых дверей. — И еще кое-что. Забудь о нем. Он — мой. Даже твоя мысль в его сторону будет поводом убить тебя.       Орочимару не смог сдержать смешок.       — Пока вы идете в связке, Саске-кун, — оповестил Орочимару веселым тоном. — Вы оба — часть одного большого эксперимента. А ты знаешь, как я забочусь о том, что для меня важно.       — Именно это мне и не нравится, — буркнула она и громко захлопнула за собой дверь.

• ────── ✾ ────── •

      Утро было душным и туманным. В воздухе стоял резкий запах гари — вчерашнее пожарище оставило от Эсгарота лишь груду обугленных досок посреди огромного озера. Черные остовы виднелись вдалеке, торчали из воды, словно утопленники, из последних сил тянущиеся к небу. Пепел медленно оседал на спокойную гладь, отчего вода в озере казалась мутной и грязной. Словно старое тусклое зеркало, в котором никогда не появится ничье отражение.       Тауриэль наблюдала, как беженцы вереницей движутся по тропе, ищут среди кучкующихся на берегу людей своих родных и друзей. Отовсюду слышались плач и причитания. Женщины оплакивали умерших, угрюмые мужчины стояли рядом, старательно пряча влажные глаза, дети громко звали матерей, старики бормотали себе под нос молитвы. Потом, когда боль немного улеглась в сознании, начались споры: что делать, куда податься, как дальше жить… У людей не осталось ни крова, ни припасов. Даже надежды!       Бард призывал всех к порядку, но толпа встревоженных женщин окружила его плотным кольцом, не давая ступить и шагу. Они тянули к нему руки, хватались за края одежды, пытаясь привлечь его внимание. Они просили ответов, которых у Барда не было и не могло быть. Но он все равно терпеливо отвечал этим женщинам, ни от кого не отмахиваясь и утешая тех, кто сильно в этом нуждался.       Тауриэль вздохнула и отвернулась. Она держала завернутый в тряпку меч, и пальцы ее дрожали. Она не представляла, как посмотрит в глаза своему другу, как расскажет эту страшную новость…       Это просто убьет его.       Слеза покатилась по щеке, обжигая холодную кожу. Тауриэль вздрогнула и быстро утерла ее костяшкой пальца.       Она содрогалась каждый раз, когда представляла встречу с Леголасом и этот непростой разговор. Она уже скорбела, боль уже сковывала ее грудь, перекрывая дыхание. И одна только мысль, что почувствует он… Об этом невыносимо было даже думать! Если бы кто-то сказал ей, что того, кого она ждала и искала всю свою жизнь — любила, больше нет, она бы не смогла с этим жить.       — Тауриэль, — позвал ее кто-то.       Она подняла взгляд. Перед ней стоял Кили, с тревогой вглядываясь в ее лицо. Он опирался на палку, но, насколько могла судить Тауриэль, выздоровление проходило хорошо. Лицо приобрело здоровый оттенок, глаза блестели, а о пережитой боли напоминали разве что легкая слабость да хромота. Но пройдет и это.       Три дня минуло с той страшной ночи. Люди вытащили из разрушенного города что смогли, позаботились о своих раненых, оплакали ушедших и теперь думали, что делать дальше. Гномы тоже задержались. Кили нужны были отдых и время восстановить силы. А теперь они собирались в путь. Бард разрешил им взять лодку, и гномы уже толпились у берега, готовые отплывать. Кили рьяно спорил с братом, настаивая, что тоже может поучаствовать в сборах. Что же он, лодку не дотащит до кромки воды? Но Фили терпеливо отказывался от любой помощи младшего брата, твердя, что тому нужен отдых. Впереди их ждали Эребор и Торин. Он не может предстать перед ними уставшим и больным.       Кили показательно дулся и сидел в стороне, угрюмо наблюдая за организованной работой сородичей. А ведь его бы могло здесь не быть. Если бы не Саске…       Тауриэль не хотела думать, что было бы, если бы она не подоспела вовремя. Должно быть, сам Эру отправил ее в тот темный час на помощь. Сначала она спасла Кили, потом защитила людей от дракона. Без нее все закончилось бы куда как трагичнее. Может, люди смогли бы победить древнее чудовище, а может, сгинули бы, сраженные мощью Северного Змея. Но вот цена…       Цена оказалась слишком высока. Тауриэль боялась, что Леголас не выдержит этой утраты.       — Тебе уже лучше? — обеспокоенно осведомилась Тауриэль, приказав себе сосредоточить все внимание на гноме.       Кили с улыбкой кивнул, и Тауриэль почувствовала необъяснимый трепет внутри. Сердце сначала замерло, а потом забилось так ровно и спокойно, будто все дороги, что она прошла за свою жизнь, вели ее к этому моменту. Сердце нашло то, к чему стремилось, обрело покой.       — Благодаря тебе уже скоро я буду совсем здоров, — задорно ответил Кили. Тауриэль нравилось видеть его таким: улыбчивым, беззаботным, оптимистичным. Вот только…       Тауриэль помрачнела.       — Это не только моя заслуга, — негромко произнесла она.       — Да, — кивнул Кили, и улыбка его поблекла. — Мы все в неоплатном долгу перед той девой.       Тауриэль еще сильнее вцепилась в меч, чувствуя остроту лезвия сквозь тряпку. Еще немного — и ткань порвется, оставляя на ладонях багроветь длинные полосы. Может, ей действительно стоит сжать посильнее, тогда физическая боль заглушит ту, что властвовала внутри? Ее буквально разрывало от чувства вины, от прощания с гномом, от страха потерять друга и больше никогда не увидеть возлюбленного…       Должно быть, и она подверглась Искажению. Ведь как она может думать о таких противоречивых вещах! Ей надлежит беспокоиться о друге, а не о том, что Кили вынужден покинуть ее и вернуться к своему народу.       Кили вдруг шагнул к ней и заглянул в глаза с таким трепетом, таким пониманием, будто точно знал, о чем она думает.       — Не вини себя, — попросил он. — Она сама решила сразиться со Смаугом. Если бы она не пожертвовала собой… Мы все были бы мертвы.       — Я знаю, — выдохнула Тауриэль, едва подавив всхлип. — Но… — Меч дрогнул в ее руках, и Тауриэль прижала его плашмя к груди, словно баюкала малое дитя. — Как я скажу принцу? Как мне сказать, что той, кого он любил, больше нет?       — Ты не виновата, — повторил Кили. — И твой друг это поймет…       Тауриэль горько усмехнулась.       — Ты не понимаешь… — она судорожно вздохнула и прикрыла глаза, не в силах встречаться взглядом с Кили. — Эльфы любят лишь один раз. И если тот, кого мы любим, уходит, мы не забываем. Если можем, то уходим следом, чтобы воссоединиться в Великих чертогах Мандоса. Но если же нет… То просто остаемся и ждем, когда этот момент настанет. Она же… не эльф. Ее фэа не попадет в Мандос, и Леголас никогда с ней не встретится.       И одна только мысль об этом была столь невыносимой, столь чудовищной, что Тауриэль зажмурилась, не давая волю слезам, на которые просто не имела никакого права.       Она должна была защитить ее. Не позволить случиться трагедии. Смерть Саске — это ее вина. Это Тауриэль должна была уйти на разведку вместо принца. Но Леголас позволил ей остаться с тем, кого она полюбила. Она могла бы пойти с ним, и тогда бы Саске не осталась помогать гномам, не застала бы Смауга… Но тогда погибло бы столько людей… и Кили…       Нет. Думать об этом было невыносимо, недопустимо, невозможно!..       — Знаешь, — заговорил Кили после продолжительного молчания. Он чему-то усмехнулся, будто знал нечто, что мог знать только гном, и был рад похвастаться этим фактом перед эльфом. — Она мне чем-то напоминает гномку. Я увидел ее в первый раз в вашей темнице, и то, с каким упорством она искала этого князька, присуще только нашим женщинам. Ну ты сама подумай: она прошла мимо всей вашей хваленой охраны, освободила Торина, а потом как ни в чем не бывало пошла дальше.       — Что ты хочешь этим сказать? — недоверчиво поинтересовалась Тауриэль.       — Просто… не знаю! Но такие, как она, просто так не умирают. Наверное, она выплыла в другом месте и просто ушла искать твоего друга.       Эта мысль… Она будто ударила Тауриэль изнутри. Сердце забилось, словно птенчик, впервые попробовавший взлететь.       — Ты правда в это веришь? — выдохнула она.       — Верю, — твердо сказал Кили. — И царевич тоже будет верить. По-другому и быть не может.       — Откуда ты знаешь?       Кили пожал плечами и вдруг приблизился, взяв Тауриэль за руку.       — Amralizi, — сказал он, уверенно глядя ей в глаза. — Я бы тоже не поверил.       — Я… не знаю, что это значит, — растерялась Тауриэль.       — А я думаю, знаешь, — улыбнулся гном.       Тауриэль молчала, боясь дышать. Она никогда раньше не слышала кхуздула, не поняла слов, не уловила, по каким принципам строилась фраза, не вычленила отдельные слова. Но сердце безошибочно перевело каждую букву, каждое ударение, и теперь эта фраза осела внутри, согревая, будто никогда до этого Тауриэль не знала, что такое тепло.       — Кили… мы не можем, — растерянно сказала она, хотя сердце протестующе билось, веля ей немедленно извиниться за свои недопустимые слова.       — Кто сказал?! — возмутился он. — Нет такого закона, который запрещает нам быть вместе!       Тауриэль хотела поспорить, но когда открыла рот, то поняла, что у нее нет никаких слов. Она думала, искала причину, аргументы, но не видела ни единого препятствия, не испытывала ни смущения, ни страха, ни волнения от того, что их чувства не примут, не поймут и осудят. Ей было все равно, что скажут другие. Она хотела быть с ним и ни на что другое не смогла бы это променять. Даже если в запасе у них будет всего лишь триста лет.       — Кили! — раздался возмущенный окрик Фили. — Хорош уже миловаться со своей женщиной!       — Или веди ее сюда, пусть уже с нами плывет! — добавил Бофур.       — Торину это не понравится, — опасливо оглядевшись по сторонам, будто король самолично явился проконтролировать процесс отплытия, пробормотал Ори.       — Торину много чего не нравится, — пожал плечами Бофур, не видя никакой проблемы. — И что же теперь, жить перестать?       — Торин-то еще ничего, а вот матушка… — протянул Фили. Гномы понятливо хмыкнули, видимо, не понаслышке знакомые с характером гномьей принцессы.       Кили встрепенулся. То ли представил разговор с матерью, радуя новостью, что он отдал сердце лесной эльфийке, то ли просто вспомнил о чем-то важном. И действительно, он полез в карман и достал оттуда черный гладкий камень с вырезанными на нем рунами.       — Вот, возьми, — торопливо сказал Кили, всучив камень ей в руки. Тауриэль удивленно посмотрела на надпись, но поняла, что не может ее прочесть.       — Что здесь написано?       — Матушка дала мне этот камень перед тем, как мы отправились в поход. Это мое обещание вернуться, — пояснил Кили. Тауриэль чувствовала, что ему неловко и непривычно говорить о столь сокровенных вещах, но, когда говорил, он не отводил от нее взгляда, не отпускал ее руки.       — Твое обещание прекрасно, — выдохнула она. — Поэтому я не могу принять твой подарок.       — Можешь, — уверенно заключил Кили, сжав ее пальцы вокруг камня. — Хочешь, выброси, если тебе он не нравится. Но я все равно обещаю, что вернусь за тобой.       Он хотел добавить что-то еще, но брат снова его окликнул. Ждать больше было нельзя. Гномы уже забрались в лодку, ждали только Кили.       — Я вернусь, — повторил он и поспешил присоединиться к своим сородичам. Он запрыгнул в лодку, взялся за весло и, когда лодка отчалила, помахал ей рукой.       Тауриэль смотрела ему вслед, когда почувствовала знакомое присутствие за спиной. Все тепло, покой и тихое счастье, что она испытывала до этого, разом схлынули, оставив внутри дребезжащее чувство, от которого сердце мучительно сжалось. Холод вернулся, и Тауриэль крепче стиснула меч в руке, который так и продолжала держать прижатым к себе.       — Legolas ernil, — выдохнула она, боясь обернуться.       — Зря не пошла с ним, — устало заметил Леголас.       Тауриэль сглотнула, чувствуя резь в глазах от подступающих слез. Осознание, что ей придется разбить сердце друга, сдавило ее со всех сторон. Но она обязана сказать. Он должен узнать, что произошло, от нее.       Но… Она позволит себе всего минуту. Узнает, безопасен ли был его путь, нет ли на нем ран, требующих заботы, и только тогда, когда она убедится, что он в порядке…       О, Элберет… Она не может! Просто не может.       Тауриэль убрала камень в карман и медленно обернулась.       Человеческому взгляду были бы не видны эти детали, но Тауриэль безошибочно находила каждое свидетельство чужой усталости: пыль на одежде, засохшие пятна орочьей крови и неприятный запах, исходящий от них. Ветер спутал его светлые волосы, одна из кос распустилась почти наполовину и была заплетена наспех, очень неаккуратно.       — Как я и думал, — сказал Леголас, бросив на нее странный взгляд. — Больг отправился в Гундабад. Скорее всего, там он объединится с Азогом, и вместе они поведут армию на Эребор.       Тауриэль сглотнула, чувствуя подступающий страх.       — Ты уверен?       — Я ни в чем уже не уверен, — ответил он, устало вздохнув. — Все эти годы мы думали, что Азог погиб при Азанулбизаре. Но он выжил…       Тауриэль почувствовала тяжесть и боль — лезвие укололо руку. Будто сам мир требовал от нее расплаты за жизнь Кили, напоминал ей, что она малодушно прячется, избегая ответственности.       Тауриэль приоткрыла рот, но не смогла выдавить из себя ни слова. Они застряли в горле, мешая даже дышать. Легкие отказывались наполняться воздухом, каждый новый вздох выходил сиплым, через усилие, через невозможность смириться, что она все еще дышит, а Саске — уже нет.       Она опустилась на колени. Ноги отказывались держать, налились тяжестью и потянули к земле, заставив упасть, уменьшиться, пожалеть, что нельзя просто исчезнуть. Но она не имела на это права.       Тауриэль вытянула вперед руки, на которых лежал закутанный в тряпку меч. И именно в этот момент он показался ей невообразимо тяжелым и огромным, будто в своих ладонях она держала целый мир. И он вот-вот разлетится на части.       Леголас с недоумением посмотрел на нее.       — Что ты делаешь?! — воскликнул он и посмотрел на нее так, будто она смертельно ранена, а он этого сразу же не заметил.       — Это меч… — хрипло произнесла Тауриэль, и слова оцарапали горло. — Ее меч.       Леголас изменился в лице. Мгновение он просто стоял, глядя на нее все с тем же выражением, и тишина, повисшая между ними, казалась страшнее всего. Но вдруг он шагнул вперед. Тауриэль впервые видела его таким: он будто утратил свою грацию, плавность движений сменилась тяжестью, давящей ему на плечи и вынуждающей ссутулиться. Он показался ей настоящим стариком в этот момент, утратившим последнюю крупицу света и оставшимся в полной темноте.       Леголас выхватил сверток у нее из рук и принялся разматывать тряпку дрожащими, не слушающимися пальцами. Узелки, словно издеваясь, не желали поддаваться, ткань путалась, и Леголас просто рванул ее, разрывая на куски.       И замер, когда меч без ножен оказался в его руках. Он никогда не видел таких клинков: прямой, без малейшего изгиба, темная сталь будто впитывала в себя весь свет — ни блика, ни отражения. Только на черной матовой гарде ярким пятном выделялся красно-белый символ — герб ее семьи.       Леголас держал клинок, будто собственное сердце, вырванное у него из груди, которое с пренебрежением швырнули ему прямо в руки. И он не понимал, почему оно все еще бьется, почему продолжает кровоточить, если уже ничего нельзя исправить.       — Где она? — спросил он не своим голосом.       Тауриэль сжала складки своей туники на коленях и еще ниже опустила голову. Грудь сдавили невидимые тиски, слезы собрались в уголках глаз. Скорбь, раздирающая ее, была невыносимой, страшной и… такой чудовищно-несправедливой.       Саске не должна была умирать. Не так. Не тогда.       — Ее… — выдохнула она, и горло сжалось от всхлипа. Голос сорвался, рассыпался на нестройные ноты. — Ее больше нет.       Миг. Удар сердца.       Меч выскользнул у него из руки, упал в рыхлую влажную землю, не издав ни единого звука, но Тауриэль все равно вздрогнула всем телом, будто это только что упало небо.       Леголас замер, вглядываясь в пустоту перед собой. Мир вокруг него пошатнулся — серый, пасмурный, равнодушный. Накренился, запульсировал, будто кто-то выбил опору, на которой можно стоять, а затем пошел трещинами, расползаясь паутинкой, чтобы через мгновение начать осыпаться без шанса срастись обратно.       — Повтори, — тихо, но жестко приказал он. — Повтори, что ты только что сказала.       Тауриэль вскинула голову, смотря на него снизу вверх. Слезы бежали по ее щекам, и она не вытирала их, не прятала.       — Она пришла в тот дом, — заговорила она быстро, почти задыхаясь. Если она замолчит, если позволит себе задуматься, то никогда не сможет рассказать. — Я молилась, и она пришла. Спасла Кили. Я рассказала, где тебя искать, и она собиралась отправиться по твоему следу. Но…       — Но? — потребовал продолжения Леголас, когда Тауриэль умолкла. Его голос казался чужим, незнакомым, страшным, будто почему-то струны лютни зазвучали как барабаны, а не привычными нежными, мелодичными переливами.       — Смауг проснулся, — сглотнув, ответила Тауриэль. Ком в горле не исчез и сделался только плотнее. — Он напал на Эсгарот. И она… — Голос все-таки сорвался, перерастая в предательский всхлип. Тауриэль хотела, чтобы все это было страшным сном, неправдой. Чтобы она не была беспомощным зрителем, наблюдая, как и люди вокруг нее, за происходящим в небе, разинув рот. Саске была намного храбрее, чем она сейчас. — Она в одиночку вышла против него. — Тауриэль нашла глазами меч и впилась в него таким взглядом, будто это единственное плавающее бревно посреди бушующего моря. — Меч — это все, что от нее осталось.       Леголас вдруг резко шагнул к ней, наклонился, схватил за плечи и рывком поднял на ноги. Пальцы впились ей в плечи сильно, почти больно, но она не посмела бы пожаловаться. Он держался за нее, как за единственную оставшуюся у него опору, смотрел ей в глаза, тянулся к ее разуму, ища подтверждение, что все, что она рассказала ему, — неправда. Чудовищная ошибка, какая-то уловка, шутка, которой научили ее гномы.       — Где она? — спросил он без намека на свою обычную выдержку. — Где она, Тауриэль?!       — Она упала вместе с драконом в озеро, — глухо ответила она, не посмев зажмуриться. — Я ныряла за ней. Снова и снова. Обыскала все дно, заглянула под каждый камень, ощупала каждую тень. Но ее там нет.       Леголас был настолько бледен, что Тауриэль испугалась за него. Она подняла руки, неуклюже схватившись за складки на его рукавах, потому что он все еще держал ее за плечи, давил и, кажется, не замечал этого.       — Мне так жаль… — прошептала она. — Мне так жаль, мой друг. Прости меня. Я должна была защитить ее. Должна была отвести к тебе. Мне никогда не искупить своей вины…       — Она жива, — вдруг произнес Леголас после короткой паузы. Его взгляд на миг затуманился, будто он смотрел куда-то внутрь себя, прислушивался к чему-то, а потом снова стал ясным; морщины, собравшиеся у него на лбу, разгладились, а белое лицо стало потихоньку приобретать свои прежние краски.       — Что?!       Он отпустил ее, наклонился, подбирая меч. Какое-то время он разглядывал его, держа в обеих ладонях, а потом провел пальцами по лезвию, будто гладя шею коня.       — Она жива, — повторил он громче и увереннее, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я все еще слышу ее Зов. Он слабый, едва слышный, похож на далекое эхо. Но он есть. Она вернулась в свой мир. Поэтому ты не могла ее найти.       — Откуда ты знаешь? — со смесью надежды и настоящего ужаса шепнула Тауриэль — Как ты можешь это знать?       Леголас поднял взгляд. И в глубине его глаз Тауриэль увидела бездонную синеву, обращенную за пределы их мира, видящую суть, понимающую смысл. Его глаза светились — едва уловимым ровным, спокойным светом. Уверенность была непоколебимой. Не самообман — знание, для которого не оставалось место сомнению.       — Я знаю, — твердо ответил Леголас.       Он поместил клинок в колчан за спиной и двинулся прочь от берега. Меч был маленький, странный. Он сразу же потерялся среди стрел и парных мечей принца. Но отчего-то Тауриэль все равно видела лишь его, будто никакого другого оружия у Леголаса больше не было. Он казался тяжелее, чем Оркрист, висящий у него на поясе, больше, чем лук за плечами. Этот меч — ноша, которую он никогда не должен был нести и даже узнавать о ней.       Тауриэль растерянно последовала за ним. Она не знала, что он собирается делать, что думает и планирует. Но одно она знала наверняка: она пойдет за ним куда угодно. Хоть на край света. Хоть в другой мир. Она не оставит его. Никогда.       Она уже собиралась сказать ему о своем решении, как услышала цокот копыт.       Всадник появился на тропинке внезапно. Лошадь его двигалась шагом, то и дело дергала ушами, слыша вокруг громкие голоса людей. Тауриэль узнала его — это был гонец Владыки Трандуила.       — Принц Леголас, — поприветствовал он, даже не подумав спешиться, и это выглядело как откровенный вызов и грубость. — Владыка требует, чтобы вы немедленно вернулись.       — В чем такая срочность? — поинтересовался Леголас резким тоном.       — Армия орков была замечена на севере, — со всем спокойствием ответил гонец. — Владыка счел ваше присутствие необходимым.       Леголас отвел взгляд от гонца, посмотрев вдаль за горизонт. Его зрение было лучше, чем у Тауриэль, и он наверняка мог увидеть собирающуюся тьму вдалеке. На его бледном лице застыло мрачное выражение; брови поползли к переносице, отчего на лбу собралась глубокая складка.       — Мы прибудем на закате, — сказал Леголас.       — Владыка ждет только вас. Он изгоняет Тауриэль, — поспешил прояснить ситуацию гонец.       Тауриэль замерла, не понимая причин столь жестокого наказания. Да, Владыка намекал, что ему не нравятся слухи, которые ходят о них с Леголасом, и он отчетливо дал понять, что не потерпит Тауриэль в качестве своей невестки и благословения давать не намерен. Но ей казалось… Нет, она думала, что нашла слова, чтобы убедить Владыку, что между ней и его сыном нет иной любви, кроме дружеской.       Видимо, она ошиблась.       — Изгоняет? — переспросил Леголас, и голос его был острее стали. — Передай моему отцу, что там, где нет места для Тауриэль, нет места и для меня.       — Что ты делаешь? — ахнула Тауриэль. — Это приказ короля!       — Я отправляюсь на север, — сказал он, повернувшись к ней и взглянув со всей серьезностью. Но Тауриэль все равно разглядела искры теплоты в его взгляде. — Ведь ты сказала ей, что я там, не так ли?       Тауриэль застыла. Улыбка появилась на ее лице сама собой. Губы дрогнули — и уголки потянулись вверх. Впервые за несколько минут ей было по-настоящему легко и свободно дышать.       — Ох, ну конечно! — искренне улыбнулась Тауриэль — Она могла пойти туда.       — Мой принц! — попытался вразумить его гонец. Конь, будто чувствуя настроение своего всадника, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Вы понимаете, что собираетесь ослушаться приказа? Подумайте, что скажет Владыка!       — Я все решил, — отрезал Леголас.       Он подошел к Тауриэль, положил руку на плечо и настойчиво потянул к холму, где оставил свою лошадь.       — Леголас, прошу тебя, — взмолилась Тауриэль. — Ты же понимаешь, что идешь против воли своего короля! А как же наш народ, наш лес? Наш долг?!       — Он мой король, — согласился Леголас. — Но он не может приказывать моему сердцу.       Он взглянул на нее, и Тауриэль увидела легкую улыбку. Пожалуй, спорить и пытаться вразумить его было бы совершенно бесполезно. Он уже принял решение и ни за что не отступит от него.       — Я не брошу тебя, Тауриэль, — пообещал он. — Если мы вернемся, то вместе. А если тебе будет отказано в доме, то… я покину его вместе с тобой.       Тауриэль попыталась представить себе эту жизнь. Они вдвоем, двое скитальцев без дома, без поддержки, без связей. Впереди лишь бесконечная дорога и зябкие ночи, проведенные у костра. Они больше никогда не увидят лиц родных, друзей; не услышат знакомых песен; не потанцуют под луной у старого дуба и не выпьют вина вместе с другими эльфами из их отряда, отмечая очередную победу над тьмой.       Возможно, новая жизнь будет не хуже, просто другой.       И, может быть, там, на севере, они действительно найдут ее — угрюмую, мрачную воительницу, преодолевшую миры и победившую смерть, чтобы только увидеть своего возлюбленного.       Тауриэль больше не сомневалась — она жива и обязательно отыщет дорогу обратно. Такие, как Саске, просто так не умирали и не сдавались, про таких слагали песни, и их имена оставались жить в памяти Свободных народов. А Саске уже вписала себя в историю Средиземья, убив последнего Великого дракона.       Алая звезда над головой вспыхнула, будто подмигнула, и исчезла в свете дня, не оставляя даже отблеска.       Может быть, и не нужно. Потому что там, на севере, она уже ждала их.