Одно лицо на двоих

Глава 7. Я наклонился, зашнуровывая кроссовки. Пальцы дрожали — до сих пор не могли успокоиться после всего, что случилось. После того, как я лежал в постели Минсо и думал о его брате. После того, как кончил, представляя Минхо. После того, как предал своего парня, даже не пошевелив пальцем. Шнурок никак не хотел завязываться. Выскальзывал, путался, делал всё, чтобы я задержался здесь подольше. — Суни, не мешай, — донёсся голос Минсо из комнаты. Рыжий кот и правда крутился у двери, тёрся о мои ноги, мурлыкал, требуя внимания. Я на секунду отвлёкся, погладил его за ухом. Суни довольно зажмурился и потёрся головой о мою ладонь. — Хороший, — прошептал я. — Хороший мальчик. Шнурок наконец поддался. Я завязал бант, выпрямился, бросил последний взгляд на кота. Потом взялся за ручку двери. Холодный металл обжёг ладонь. Я нажал, потянул дверь на себя — И она открылась сама. Рывок. Ветер. Запах дождя и мокрой кожи. Я поднял взгляд. И замер. Передо мной стоял человек. Минсо? Мысль метнулась в голове и разбилась о реальность. Я рефлекторно обернулся назад — туда, где в коридоре, у входа в гостиную, стоял Минсо. Всё ещё босиком, в растянутой футболке, с влажными после душа волосами. Я перевёл взгляд обратно. На человека в дверях. Минхо. Это был он. Я узнал его сразу. Не по лицу — они были одинаковыми. Не по одежде — мокрая куртка, джинсы, ботинки. По глазам. По взгляду. По той тени, которая мелькнула в его зрачках, когда он увидел меня. Он стоял на пороге, смотрел на меня, и его брови были нахмурены. Волосы мокрые — видно, попал под дождь. Водяные капли стекали по лбу, по вискам, падали на куртку. В руке — пакет из супермаркета, на который я даже не взглянул. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Секунда. Две. Три. Его взгляд скользнул по мне — с ног до головы. По моей растрёпанной после секса толстовке. По моим красным щекам. По моим губам, которые наверняка припухли от поцелуев. Потом он перевёл взгляд за мою спину. Туда, где стоял Минсо. И ухмыльнулся. Медленно. Хищно. Понимающе. Он понял. Всё понял. Чем мы занимались. Почему я такой. Почему Минсо босиком и в футболке наизнанку. Ухмылка стала шире. — Минхо, — голос Минсо раздался за моей спиной, и я вздрогнул. Он подошёл ближе, встал рядом. — Это Сынмин. Я тебе рассказывал о нём. Вот откуда Минхо знал моё имя. Вот почему в ту ночь на вечеринке он подошёл ко мне так уверенно. Минсо рассказал ему обо мне. А он воспользовался. — Сынмин, — повторил Минхо, и моё имя в его устах прозвучало странно. Тихо. Тягуче. Будто он пробовал его на вкус. Будто смаковал каждый слог. Я смотрел на него и не мог пошевелиться. Сердце стучало так громко, что я думал — они оба слышат. Оно колотилось где-то в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Гулко. Страшно. Невозможно. — Уже уходишь? — спросил Минхо, и в его голосе мне послышалась насмешка. Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... — голос сорвался. Пришлось прокашляться. — Мне пора. Я вылетел из квартиры. Проскочил мимо него, задев плечом мокрую куртку. Выбежал на лестничную площадку. Понесся вниз, прыгая через ступеньки, рискуя сломать шею. — Сынмин! — крикнул Минсо мне в спину. Но я не остановился. Я бежал, пока не вылетел на улицу. Дождь хлестал по лицу, холодный, противный, но я даже не чувствовал его. Просто бежал. Прочь. Оттуда. От них. От себя. А в квартире, на втором этаже, Минхо смотрел на дверь, за которой только что скрылся Сынмин, и улыбался. — Какой-то он зашуганный у тебя, — сказал он, поворачиваясь к брату. Минсо ничего не ответил. Только нахмурился и выбежал следом. --- Я бежал так быстро, как только мог. Ноги несли меня по мокрому асфальту, дождь хлестал по лицу, холодная вода затекала за шиворот, но я ничего не чувствовал. Только сердце — оно колотилось где-то в горле, гулко, испуганно, предательски. Подальше. Подальше от этого дома. Подальше от него. — Сынмин! Голос Минсо догнал меня через полквартала. Я услышал его шаги за спиной — быстрые, шлёпающие по лужам. И прежде чем я успел ускориться, его рука схватила меня за запястье. Рывок. Я развернулся лицом к нему. Минсо стоял передо мной, тяжело дыша. Он выбежал без куртки — в той самой растянутой футболке, в которой был дома. Футболка намокла и прилипла к телу, волосы облепили лоб, с них стекала вода. Глаза были встревоженными, испуганными. — Сынмин... — выдохнул он, не отпуская мою руку. — Ты чего? Я молчал. Не мог говорить. Язык прилип к нёбу. — Испугался его? — Минсо заглядывал мне в глаза, пытаясь понять. — Я же говорил, что он ничего не сделает. Он нормальный, правда. Только характер дурацкий. Ничего не сделает. Он уже сделал. Слова рвались наружу, жгли горло, требовали выхода. Я должен был сказать. Должен был признаться. Должен был рассказать, что его брат сделал со мной. Дважды. Но я смотрел в его глаза — такие родные, такие доверчивые, такие любящие — и не мог. — Нет... — выдавил я наконец. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Я просто разнервничался. Он резко появился. Минсо выдохнул с облегчением. — Дурак ты, — сказал он мягко и притянул меня к себе. Я уткнулся лицом в его шею. Вдохнул запах мокрой кожи и его тела. Закрыл глаза. Он обнимал меня крепко, защищая от дождя и от всего мира. А я чувствовал себя последним предателем. — Минсо... — прошептал я в его кожу. — Мне правда пора. — Знаю, — он погладил меня по мокрой спине. — Ужин. Родители. Я кивнул, не отрывая лица. Мы стояли под дождём, обнявшись, и я думал о том, что, наверное, запомню этот момент навсегда. Последний момент, когда всё было ещё не сломано. Последний момент, когда он ещё не знал правды. — Завтра увидимся? — спросил он, отстраняясь. — Да, — быстро ответил я. Я не знал, смогу ли посмотреть ему в глаза после сегодняшней ночи. После того, как кончил, думая о его брате. После того, как встретил Минхо лицом к лицу. — Тогда беги, — Минсо улыбнулся и чмокнул меня в мокрые губы. — А то простынешь. Я развернулся и побежал. Не оглядываясь. --- Я влетел в подъезд, когда дождь уже превратился в настоящий ливень. Тяжело дыша, прислонился спиной к холодной стене и попытался унять бешено колотящееся сердце. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — Минхо. Эта ухмылка. Этот взгляд. Это спокойное, хищное: «Уже уходишь?» Я заставил себя оторваться от стены и подняться на лифте. Ключи дрожали в руках, когда я пытался попасть в замочную скважину. Только с третьей попытки дверь поддалась. Дома пахло духами мамы и отцовским одеколоном. Из гостиной доносились голоса — они уже собирались. Я хотел проскочить в свою комнату незамеченным, но не успел. — Сынмин! Голос мамы остановил меня на полпути к коридору. Я замер, чувствуя, как с мокрой толстовки на пол капает вода. Медленно повернулся. Мама стояла в дверях гостиной, уже наполовину одетая для выхода. На ней было красивое платье, волосы уложены, макияж безупречен. Она смотрела на меня и медленно округляла глаза. — Ты где был?! — воскликнула она, всплеснув руками. — Посмотри на себя! Ты же мокрый насквозь! Я опустил взгляд на свою одежду. Толстовка действительно промокла так, что с рукавов стекала вода. Джинсы облепили ноги, кроссовки хлюпали при каждом движении. Волосы висели сосульками, с них тоже капало. — Гулял, — буркнул я, не глядя на неё. — Под дождём?! — мама всплеснула руками. — Быстро переодевайся, не дай бог простынешь! И в душ немедленно! У нас через час выход, а ты как... Она махнула рукой, не договорив. — Иди, иди! — поторопила она. — Я пока отцу скажу, что мы чуть задержимся. Я кивнул и поплёлся в свою комнату. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Закрыл глаза. Тишина. Только стук дождя за окном. Я заставил себя отлепиться от двери и начал раздеваться. Мокрая толстовка полетела на пол, следом джинсы, носки, бельё. Я стоял посреди комнаты голый, глядя на себя в зеркало шкафа. На груди — красные следы от поцелуев. На шее — засос, который Минсо оставил, сам того не заметив. На бёдрах — синяки от его пальцев. Всё как должно быть. Всё как я хотел. Так почему внутри так погано? Я переспал с Минсо. С человеком, которого люблю. С которым ждал этого целый год. Я должен был летать от счастья. Должен был улыбаться как дурак. Должен был прыгать по комнате и кричать от радости. Но на душе было плохо. Противно. Мерзко. Почему? Я знал ответ. Потому что всё время, пока он был во мне, я думал о другом. Потому что кончил, представляя его брата. Потому что хотел, чтобы Минсо был жёстче, быстрее, глубже — таким, каким был Минхо. Потому что я предал его. Предал в мыслях. А это иногда хуже, чем на деле. Я отвернулся от зеркала. Не мог смотреть на себя. На этого человека с красными глазами и синяками на теле. На предателя. Накинул халат — мягкий, тёплый, домашний — и вышел в коридор. Нужно в душ. Смыть с себя этот день. Смыть его прикосновения. Смыть собственный позор. В ванной я включил воду — горячую, почти обжигающую. Встал под струи и закрыл глаза. Вода стекала по лицу, по телу, смывала пот и следы недавней близости. Но внутри ничего не смывалось. Перед глазами стояли двое. Минсо с его нежной улыбкой и любящими глазами. И Минхо с его хищной усмешкой и тёмным взглядом. Я ненавидел себя за то, что второй занимал в моих мыслях больше места. Я прислонился лбом к прохладному кафелю и позволил слезам смешаться с водой. — Что со мной не так? — прошептал я в тишину ванной. Ответа не было. Только шум воды и стук дождя за окном. --- Ужин тянулся бесконечно. Дорогой ресторан в центре Сеула — хрустальные люстры, белоснежные скатерти, тихая фоновая музыка и официанты, которые появлялись бесшумно, словно призраки. Родители выбрали лучшее место, конечно. Для такого важного вечера. Мы сидели за круглым столом в отдельном кабинете. Я — между мамой и пустующим стулом, который никто не занял. Напротив — семья Пак. Глава семьи — мужчина лет пятидесяти с сединой на висках и цепким взглядом бизнесмена. Его жена — типичная светская львица, вся в бриллиантах и с идеальной укладкой. И их дочь. Соён. Девушка моего возраста, красивая — спорить бесполезно. Длинные чёрные волосы, аккуратный макияж, милая улыбка. Она сидела напротив меня и время от времени бросала застенчивые взгляды. Я смотрел в тарелку и ковырял вилкой идеально приготовленную рыбу, которая не лезла в горло. — Мы бы очень хотели сотрудничать с вами, — говорил тем временем господин Пак, обращаясь к моему отцу. — Объединить бизнес. У нас похожие направления, и если мы сольём наши компании... Я отключился. Слова пролетали мимо, как шум дождя за окном. Я смотрел на огни Сеула, мерцающие сквозь стекло, и думал о другом. О тех глазах, которые преследовали меня весь вечер. О двух парах одинаковых глаз. — ...и наши дети так хорошо смотрятся вместе, — голос мамы ворвался в мои мысли, заставив вздрогнуть. Я поднял голову. — Мы будем очень рады, если наши дети поженятся, — закончила она с сияющей улыбкой. Что? Я замер. Вилка застыла на полпути ко рту. Воздух в лёгких кончился. Сердце пропустило удар. — Что? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина. Все пятеро — мои родители, семья Пак и их дочь — уставились на меня. Соён покраснела и опустила глаза. Господин Пак приподнял бровь. Моя мама замерла с бокалом в руке. Я сидел, чувствуя, как горят щёки, как бешено колотится сердце, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Сынок, — мама положила руку на мою ладонь, сжимая чуть крепче, чем следовало. — Мы хотели бы, чтобы ты и Соён были вместе. Вы так хорошо смотритесь. И это укрепит наш будущий союз. Вместе. Она сказала "вместе". Я смотрел на неё и видел не маму, а чужого человека. Человека, который решал мою судьбу, даже не спросив меня. А потом перевёл взгляд на Соён. Она смотрела на меня с надеждой. С такой надеждой, от которой становилось тошно. Она не знала. Не знала, что я никогда не посмотрю на неё так, как смотрит на свою девушку парень. Не знала, что все её мечты разобьются о мою правду. Правду, которую я не мог сказать. Но я мог сказать другое. — Нет. Слово упало в тишину, как камень в воду. Мама застыла. Отец нахмурился. Чета Пак переглянулась. Соён побледнела. — Простите? — переспросил господин Пак, будто не расслышал. — Нет, — повторил я твёрже. — Я не буду жениться. Ни на ком. — Сынмин! — голос отца прозвучал резко, предупреждающе. — Что? — я посмотрел ему прямо в глаза. Впервые в жизни — прямо. — Вы хотите, чтобы я женился на девушке, которую вижу первый раз в жизни? Чтобы всю жизнь жил с тем, кого не люблю? Ради вашего бизнеса? — Сынмин, замолчи! — мама сжала мою руку так, что стало больно. Но я не мог молчать. Не после сегодняшнего дня. Не после того, как переспал с Минсо. Не после того, как встретил Минхо. Не после того, как понял, что моя жизнь летит в пропасть. — Извините, — сказал я, вставая. — Мне нужно выйти. Я вышел из-за стола, не глядя на них. Вышел из кабинета. Прошёл через зал ресторана под удивлёнными взглядами официантов. Вышел на улицу. Дождь всё ещё лил. Холодные струи ударили в лицо, и это было хорошо. Это было правильно. Это было единственным, что сейчас имело смысл. Я стоял под дождём, мокрый, дрожащий, и смотрел в тёмное небо. --- Через некоторое время я вернулся за стол. Десять минут под дождём не привели мысли в порядок. Наоборот — стало ещё хуже. Холод пробрал до костей, мокрая рубашка прилипла к телу, волосы всё ещё стекали. Но внутри горел огонь. Тот самый, который заставляет людей делать глупости. Все пятеро смотрели на меня, когда я садился на своё место. Соён — с жалостью и любопытством. Её мать — с лёгким презрением, будто я был насекомым, которое выползло из-под плинтуса. Господин Пак — с холодным расчётом, прикидывая, как моя выходка скажется на сделке. Мои родители... отец сжимал челюсть так, что играли желваки. Мама теребила салфетку, нервно улыбаясь гостям. — Сынмин чувствует себя неважно, — сказала она, пытаясь сгладить ситуацию. — Экзамены, поступление, нервы... Вы же понимаете. Госпожа Пак понимающе закивала. Соён улыбнулась мне — робко, обнадёживающе. Я смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она хорошая. Добрая. Красивая. Она не заслуживала быть пешкой в чужой игре. Я тоже не заслуживал. — Извините, — сказал я, перебивая господина Пака, который снова начал вещать о слиянии компаний. — Но я пойду. Тишина. — Ты куда? — мамин голос прозвучал напряжённо, с металлическими нотками, которые я слышал редко, но узнавал всегда. — Ты никуда не пойдёшь, — отрезал отец, даже не взглянув на меня. Его взгляд был прикован к господину Паку — он всё ещё пытался сохранить лицо. Я посмотрел на него. На человека, который вырастил меня. Который дал мне всё, кроме главного — права быть собой. Который видел во мне не сына, а продолжение бизнеса, актив, выгодную инвестицию. В голове была каша. Мозг отключился. Им управляло что-то другое — сердце? Отчаяние? Усталость? — Я не буду жениться, — сказал я. Громко. Чётко. На весь кабинет. Мама замерла с приоткрытым ртом. Отец медленно повернул голову и уставился на меня. В его глазах было что-то, от чего у нормального человека поджилки бы затряслись. Я не был нормальным. Не в этот момент. — Ни на ком, — добавил я для ясности. — Сынмин... — мамин голос сорвался. Ком встал в горле, перекрывая дыхание. Я сглотнул, продышался и сказал то, что должен был сказать год назад. Когда начал встречаться с Минсо. — Мне нравятся парни. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Круги пошли сразу. — Давно нравятся, — продолжил я, глядя прямо в глаза отцу. — И сейчас я встречаюсь с одним. Я видел, как меняются их лица. Мама побледнела, прикрыла рот рукой, будто её сейчас вырвет. В её глазах плескался ужас — настоящий, животный ужас. Не за меня. За себя. За то, что скажут люди. За то, что рухнет её идеальный мир. Отец нахмурился. Не удивился — нахмурился. Будто я подтвердил его худшие подозрения. Его челюсть сжалась так, что я услышал скрежет зубов. Господин Пак смотрел на меня так, будто я только что признался в убийстве. Его жена прижала руку к груди, округлив глаза. А Соён... Соён смотрела на меня с таким выражением, будто я разбил ей сердце. Будто я обещал ей что-то и не сдержал обещание. Хотя я не обещал ничего. Никогда. — Я пойду, — повторил я, вставая. На этот раз меня никто не остановил. Я вышел из-за стола, прошёл мимо них, чувствуя спиной их взгляды. Один осуждающий. Один убийственный. Два шокированных. Один разбитый. --- Я вызвал такси прямо от ресторана. Руки дрожали, когда я нажимал кнопки на телефоне. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не пытался вытирать. К счастью, никто не видел — улица была пуста, только редкие машины проезжали мимо, обдавая лужами. Такси приехало через пять минут, хотя они показались вечностью. Я забрался на заднее сиденье, назвал адрес и откинул голову на подголовник. Водитель что-то спросил про погоду, но я не ответил. Просто смотрел в окно на проплывающие мимо огни Сеула и чувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Мне было очень плохо. И очень страшно. Я не знал, что будет завтра. Что будет дальше. Как жить с тем, что я только что сделал. Я сказал правду. Самую страшную правду в своей жизни. И теперь обратной дороги нет. Телефон завибрировал в кармане. Минсо: «Ты как? Всё хорошо?» Я смотрел на экран и не знал, что ответить. «Привет, я только что признался родителям, что я гей, и теперь моя жизнь рушится»? «Всё отлично, просто мой отец, наверное, больше не считает меня сыном»? Я убрал телефон, не ответив. Такси остановилось у моего дома. Я расплатился, вышел под дождь и побрёл к подъезду. Ноги были ватными, голова гудела, перед глазами всё плыло. Я поймал себя на мысли, что не хочу заходить внутрь. Не хочу быть здесь. Не хочу ждать того, что неизбежно случится, когда родители вернутся. Но деваться было некуда. Я поднялся на лифте, открыл дверь, прошёл в свою комнату. Даже свет не зажигал — просто рухнул на кровать в мокрой одежде и уставился в потолок. Тишина. Только стук дождя за окном. Я лежал и ждал. Ждал, когда откроется дверь. Когда в прихожей раздадутся шаги. Когда начнётся то, чего я боялся больше всего. Они вернулись через час. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Как мама что-то тихо сказала — кажется, она плакала. Как отец рявкнул в ответ. А потом шаги в коридоре. Тяжёлые. Решительные. Дверь в мою комнату распахнулась без стука. Отец стоял на пороге. Красный, злой, с бешеными глазами. Таким я его не видел никогда. — Вставай, — сказал он. Я встал. И началось. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — заорал он, сжимая кулаки. — Ты опозорил нас перед семьёй Пак! Ты уничтожил сделку, которую мы готовили полгода! Ты выставил меня идиотом перед людьми, с которыми я работаю двадцать лет! Я молчал. Что я мог сказать? — Мы дали тебе всё! — отец шагнул ко мне, и я непроизвольно отступил. — Лучшую школу, лучшую одежду, лучшую жизнь! А ты? Ты приносишь нам только позор! — Я не выбирал... — начал я, но он перебил. — Молчи! — рявкнул он так, что задрожали стёкла. — Я не хочу слышать твои оправдания! Ты больной? Ты ненормальный? Где я ошибся? Как из моего сына выросло это?! Каждое слово било как пощёчина. Я стоял и слушал, чувствуя, как внутри что-то умирает. В дверях появилась мама. Заплаканная, с красными глазами, дрожащая. — Милый, пожалуйста, не надо... — попыталась она остановить отца. — Молчи! — рявкнул он на неё. — Это ты во всём виновата! Носилась с ним, сюсюкала, воспитала... Мама всхлипнула и закрыла лицо руками. Я смотрел на них и чувствовал только пустоту. Это были не мои родители. Не те люди, которые растили меня. Это были чужие, злые, сломленные люди, и я сломал их. Своей правдой. Своим существованием. Отец повернулся ко мне. В его глазах горела такая ненависть, что мне стало холодно. — Выбирай, — сказал он. Голос был тихим. Спокойным. От этого спокойствия становилось ещё страшнее. — Либо ты женишься на Соён. Приведёшь свою жизнь в порядок. Будешь нормальным. Либо... Он сделал паузу. — Либо уходишь из моего дома. Я замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как бетонные плиты. — Что? — выдохнул я. — Ты слышал, — отец смотрел мне прямо в глаза. — Женитьба или ты мне больше не сын. Убирайся. Живи как хочешь, с кем хочешь. Но без моего имени, без моих денег, без моей помощи. Мама всхлипнула громче. — Милый, не надо... он же ребёнок... — Ему восемнадцать! — оборвал её отец. — Взрослый! Пусть решает! Я смотрел на них и чувствовал, как мир рушится. Мой дом. Моя семья. Моя жизнь. Всё, что я знал — вот так просто, за один вечер, перестало существовать. — Я... — голос сорвался. Я прокашлялся. — Мне нужно подумать. — Думай, — отец развернулся и вышел. — До завтра. Мама посмотрела на меня сквозь слёзы, открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Только покачала головой и вышла следом. Дверь закрылась. Я остался один. В комнате было тихо. Только дождь за окном и моё прерывистое дыхание. Я сполз по стене на пол, обхватил голову руками и замер. Что мне делать? Куда идти? У кого просить помощи? Телефон завибрировал снова. Минсо: «Сынмин, ответь, пожалуйста. Я волнуюсь». Я смотрел на экран и не мог нажать ответ. Потому что если я отвечу — придётся рассказывать. А если расскажу — он захочет помочь. А если он поможет — его брат снова окажется рядом.