Одно лицо на двоих

Глава 8. Я сидел на полу в своей комнате, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. За окном шумел дождь. Где-то вдалеке слышались раскаты грома — погода будто плакала вместе со мной. Или смеялась надо мной. Сколько я так просидел? Час? Два? Три? Я потерял счёт времени. В голове было пусто и гулко, только одна мысль билась, как птица в клетке: уйти. надо уйти. но куда? У меня нет денег. Нет своей квартиры. Нет ничего, кроме одежды, телефона и нескольких вещей, которые я мог назвать своими. Куда идти восемнадцатилетнему парню посреди ночи, под дождём, без гроша в кармане? К Минсо? Нельзя. После сегодняшнего — нельзя. Я не мог впутывать его в этот кошмар. К Феликсу? Он живёт с родителями, они не поймут. К Чонину? Он, конечно, друг, но просить убежище... Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались и снова сходились в одной точке: безвыходно. безвыходно. безвыходно. И вдруг — как вспышка молнии за окном — меня осенило. Квартира. Бабушкина квартира. Та самая, которую она оставила мне перед смертью. Маленькая, старая, в старом районе Сеула. Я был в ней всего пару раз, когда бабушка была жива. После её смерти родители сдавали её каким-то людям, но недавно, кажется, те съехали. Я совсем забыл о ней. Как я мог забыть? Я вскочил на ноги. Голова закружилась, пришлось схватиться за стену, но мне было плевать. Внутри зажглось что-то — надежда? Отчаяние? Решимость? Я уйду отсюда. Прямо сейчас. Я открыл шкаф и начал кидать вещи в сумку. Руки дрожали, молния на сумке заедала, но я не останавливался. Футболки, джинсы, толстовки — всё летело внутрь без разбора. Ноутбук, зарядки, наушники. Фотография, где мы с Минсо в парке — сунул в боковой карман. Первая сумка заполнилась быстро. Я открыл вторую, покидал туда остальное. Закрыл, застегнул, поставил у двери. Оглядел комнату. Здесь прошло моё детство. Здесь я делал уроки, плакал в подушку, мечтал о будущем, целовался с Минсо по телефону, когда родители не видели. Здесь я был счастлив и несчастлив одновременно. Я не знал, вернусь ли сюда когда-нибудь. Вздохнул, подхватил сумки и вышел в коридор. В гостиной горел свет. Я слышал голоса — родители не спали. Конечно, не спали. После такого разве уснёшь? Я прошёл мимо гостиной, стараясь не смотреть в их сторону. Но когда взялся за ручку входной двери, голос отца остановил меня: — Не жди от меня ничего. Я замер. Он стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди. Лицо каменное, глаза холодные. Мама виднелась за его спиной — заплаканная, с прижатыми к груди руками. — Забудь, что у тебя есть родители, — сказал отец. — Для нас ты больше не существуешь. Слова упали, как приговор. Я смотрел на него — на человека, который дал мне жизнь, который растил меня, который когда-то носил на плечах и учил кататься на велосипеде. И не видел в нём ничего. Пустоту. Холод. Чужого. Я не слышал его. Не хотел слышать. Я наклонился, зашнуровывая кроссовки. Пальцы слушались плохо, но я справился. Выпрямился, взялся за ручку. — Сынмин... — голос мамы дрогнул. Я обернулся. Она смотрела на меня — и в её глазах было столько боли, столько отчаяния, столько любви, перемешанной со страхом. Она хотела подойти, хотела обнять, хотела сказать что-то важное. Но не могла. Отец стоял между нами. Я посмотрел на неё. Всю свою жизнь я хотел, чтобы она гордилась мной. Чтобы видела меня. Чтобы любила не идеального сына, а настоящего. Я так и не дождался. --- Лифт спускался вечность. Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, сжимая ручки сумок так, что побелели костяшки. В голове было пусто. Только гул, только тишина, только стук сердца. Первый этаж. Дверь лифта открылась. Я вышел в подъезд, потом на улицу. Дождь всё ещё лил. Холодный, противный, пробирающий до костей. Я поднял воротник толстовки, но это не помогало. Капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не пытался сдерживать. Такси, которое я вызвал, стояло у подъезда. Водитель выскочил, помог загрузить сумки в багажник, глядя на меня с сочувствием. Наверное, подумал, что поссорился с девушкой. Если бы он знал. Я забрался на заднее сиденье, назвал адрес бабушкиной квартиры. Старый район, старый дом, старая жизнь. Машина тронулась. Такси выехало со двора, и дом скрылся за поворотом. Впереди была только ночь, дождь и неизвестность. --- Я проснулся от настойчивой вибрации телефона. Резко сел на кровати, не сразу понимая, где нахожусь. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Перед глазами всё плыло — старая комната, незнакомые обои, пыльный свет из окна. Потом память вернулась. Бабушкина квартира. Вчерашний уход. Родители. Всё. Я опустил взгляд на телефон, который всё ещё надрывался в моей руке. Экран светился именем: Феликс. Я провёл пальцем по экрану, принимая вызов, и прижал трубку к уху. — Алло? — голос был хриплым, чужим. — Сынмин! — голос Феликса ворвался в моё сознание ярким, солнечным пятном. — Я вернулся в Корею! Я моргнул, пытаясь сообразить. Феликс уезжал в Австралию к родственникам — на одну неделю кажется. Или на две? Я потерял счёт времени в последние дни. — О, — выдохнул я. — Привет. — Ты чего такой сонный? — засмеялся Феликс. — Я тебя разбудил? Извини! Просто не мог дождаться, чтобы рассказать всё! Мы встретимся сегодня? Я посмотрел на время. Половина десятого утра. Я проспал всего несколько часов, но чувствовал себя так, будто меня переехал грузовик. — Хорошо, — ответил я. — Где? Феликс назвал кафе в центре города — то самое, где мы часто тусовались втроём с Чонином. Я кивнул, хотя он не видел, и нажал отбой. Телефон выпал из руки. Я откинулся на подушку и уставился в потолок. Потолок здесь был старый, с трещинами и следами протечек. Бабушка когда-то хотела сделать ремонт, но не успела. Теперь это был мой потолок. Моя комната. Моя жизнь. Я пролежал так минут десять. Может, больше. Просто смотрел в одну точку и ни о чём не думал. Потом заставил себя встать. Ноги были ватными. Голова гудела. Вчерашняя одежда всё ещё была на мне — мокрая толстовка, джинсы, которые высохли, но противно липли к телу. Я стянул всё это, бросил в угол, пошёл в ванную. Умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало — и отвёл взгляд. Красные глаза, синяки под ними, бледная кожа. Красавец. На кухне нашёл немного еды — предыдущие жильцы оставили какие-то крупы, чай, кофе, печенье. Я сварил себе кофе, выпил, даже не чувствуя вкуса. Перекусил печеньем, просто чтобы в желудке что-то было. Потом начал собираться. Оделся в первое, что попалось под руку из сумок. Чистая футболка, свежие джинсы, кепка, чтобы скрыть опухшие глаза. Вышел из дома, поймал такси. Город жил своей жизнью. Люди спешили по делам, светило солнце, где-то играла музыка. Нормальный день. Обычный. Только моя жизнь перестала быть нормальной и обычной. --- Феликс уже ждал в кафе. Он сидел за столиком у окна — веснушчатый, улыбающийся, с чашкой кофе в руках. Увидев меня, замахал рукой, будто мы не виделись год, а не пару недель. — Сынмин! Иди сюда! Я подошёл, сел напротив. Он оглядел меня, и на секунду в его глазах мелькнуло беспокойство — но он тут же спрятал его за улыбкой. — Ну, рассказывай! — сказал он, подаваясь вперёд. — Как ты без меня? Как Минсо? Как Чонин? Что пропустил? Я пожал плечами. — Давай сначала ты, — попросил я. — Как Австралия? Феликс засиял. И начал рассказывать. Он говорил без остановки — о пляжах, о серфинге, о родственниках, которые встретили его с распростёртыми объятиями. О том, как они жарили мясо на барбекю, как ходили в походы, как он чуть не утонул, но это был смешной случай, честное слово! О девушке, которая ему понравилась, но ничего не вышло, потому что она уехала в Мельбурн. Я сидел и слушал. Кивал. Улыбался в нужных местах. Делал вид, что мне интересно. Но мысли были далеко. Феликс говорил о своей нормальной, обычной жизни. О проблемах, которые решаются легко и просто. О счастье, которое не требует жертв. А я сидел напротив и думал о том, что моя жизнь разбита вдребезги. — А у тебя что? — вдруг спросил Феликс, прерывая свой рассказ. Я приподнял бровь. — Как ты провёл неделю без меня? — улыбнулся он. — Рассказывай. Все подробности. Я замер. Что рассказывать? Что я дважды переспал с братом своего парня, думая, что это он? Что я кончил, представляя этого брата, когда мой парень был во мне? Что родители выгнали меня из дома, потому что я признался, что я гей? Что я теперь живу в бабушкиной квартире и не знаю, что будет завтра? — Да ничего особенного, — сказал я, отводя взгляд. — Всё как обычно. Феликс посмотрел на меня долгим взглядом. — Сынмин, — сказал он тихо. — Ты плохо врёшь. Я молчал. — Что случилось? — спросил он серьёзно. — Ты какой-то... не такой. Рассказывай. Я смотрел на него — на своего друга, который всегда был рядом. Который знал про меня и Минсо. Который никогда не осуждал. И вдруг понял, что больше не могу держать это в себе. — Феликс... — начал я. — Помнишь ту вечеринку после выпускного? --- Я рассказал всё. Слова лились из меня, как вода из прорванной плотины. Я говорил и говорил, не останавливаясь, не думая, не выбирая выражений. Просто выплёскивал всё, что накопилось за эти безумные дни. Про вечеринку после выпускного. Как я думал, что Минсо — курил у дерева. Как мы поднялись наверх. Как всё случилось в первый раз. Про утро, когда я проснулся один. Про звонок Минсо. Про мой ужас и непонимание. Про встречу в парке, когда я снова увидел его — и снова не отличил. Про второй раз, на диване в его квартире. Про вчерашний день. Про Минсо настоящего. Про то, как мы были вместе. Про то, как я кончил, думая о его брате. Про ужин с родителями. Про признание. Про скандал. Про то, как отец выгнал меня из дома. Про бабушкину квартиру. Про этот ужас внутри. Феликс слушал, не перебивая. Он сидел напротив, сцепив пальцы в замок на столе, и смотрел на меня своими большими глазами. Его веснушчатое лицо становилось всё серьёзнее с каждым моим словом. Брови хмурились, губы сжимались, на лбу появлялась морщинка. Когда я закончил, повисла тишина. Длинная. Тяжёлая. Я опустил взгляд на свои руки, которые дрожали на коленях под столом. Стыд жег изнутри, хотя я вроде бы ничего не сделал. Или сделал? Я сам уже не понимал. — Вот же сукин сын! — выдохнул Феликс. Я поднял глаза. Он смотрел на меня с такой злостью, какой я у него никогда не видел. Не на меня — на того, кто всё это сделал. — Этот Минхо... — Феликс сжал кулаки. — Как он мог? Он же знал, что ты принимаешь его за брата! Он специально! Я молчал. Что я мог сказать? — Ты не виноват, Сынмин, — Феликс потянулся через стол и накрыл мою дрожащую руку своей. Тёплой, сухой, надёжной. — Ты слышишь? Ты не виноват. — Но я... — начал я. — Никаких "но", — перебил он. — Если бы Минсо сказал тебе раньше, что у него есть брат-близнец, ничего бы этого не случилось. Ты бы знал, что надо быть осторожнее. Ты бы различал их. Я сглотнул. — Я чувствовал, что с Минсо что-то не так, — сказал я тихо. — В тот день, когда мы встретились в парке... я чувствовал, но не придал значения. Думал, устал, переутомился, показалось... — Потому что ты доверял ему, — Феликс сжал мою руку крепче. — Ты доверял своему парню. Это нормально. А он... он должен был предупредить тебя. Год встречаться и ни разу не сказать про брата-близнеца? Это ненормально. Я смотрел на него и чувствовал, как к глазам подступают слёзы. — Я не знаю, как сказать Минсо, — прошептал я. — Но и врать дальше не могу. Феликс задумался. — А надо ли? — спросил он осторожно. — Что? — Говорить ему. Ты уверен, что это правильное решение? Я моргнул. — Но я должен... — Ничего ты не должен, — Феликс покачал головой. — Сынмин, подумай. Если ты расскажешь Минсо, что переспал с его братом — дважды, — что произойдёт? Он разозлится. На Минхо — да. Но и на тебя тоже. Потому что ты не отличил. Потому что ты позволил этому случиться снова. Потому что... — Я знаю, — перебил я. — Я всё это знаю. — И вы, скорее всего, расстанетесь, — закончил Феликс. — А Минхо... ему ничего не будет. Он просто посмеётся. Я молчал. Потому что он был прав. — Но если я не скажу, — выдохнул я. — Как я буду смотреть ему в глаза? Как буду целовать его, зная, что его брат... что я... — Это тебе решать, — Феликс убрал руку и откинулся на спинку стула. — Я просто хочу, чтобы ты понимал последствия. И ещё... Он посмотрел на меня серьёзно. — Ты должен понять, что ты чувствуешь к Минхо. На самом деле. Я замер. — Что? — Ты кончил, думая о нём, — сказал Феликс прямо. — Ты сравнивал Минсо с ним. Ты злишься на него, но при этом... мне кажется, тебя к нему тянет. Иначе бы ты не думал о нём в постели с Минсо. Слова упали в тишину, как камни. Я хотел возразить. Хотел сказать, что это не так. Что я просто запутался. Что это всё случайно. Но не мог. Потому что Феликс был прав. — Я не знаю, — прошептал я. — Я ничего не знаю. Феликс вздохнул, отпил остывший кофе. Внутри было пусто и страшно. Но рядом был друг. И это уже что-то. --- Мы попрощались с Феликсом у выхода из кафе. Он обнял меня — крепко, по-дружески, так, как умеют обнимать только те, кто действительно переживает. Похлопал по спине, шепнул на ухо: "Ты справишься. Я рядом". И ушёл в сторону метро, оглянувшись на прощание и помахав рукой. Я остался один. Стоял посреди оживлённой улицы, смотрел на прохожих, которые спешили по своим делам, и чувствовал себя призраком. Они все куда-то шли, к кому-то, зачем-то. А я не знал, куда идти. Ноги сами понесли меня вперёд. Я шёл не думая. Просто переставлял ноги, смотрел под ноги на трещины в асфальте, на опавшие листья, на свои старые кеды. Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Мысли не формулировались, просто плавали где-то на задворках сознания — серые, вязкие, безнадёжные. Погода сегодня была солнечная. Яркое солнце заливало улицы, нагревало асфальт, заставляло людей жмуриться и улыбаться. Было даже жарко — непривычно после вчерашнего дождя. Я чувствовал, как по спине течёт пот, как прилипает к телу футболка, но не мог заставить себя снять толстовку. Без толстовки я чувствовал себя голым. Беззащитным. Посреди своих мыслей я вдруг вспомнил: сегодня мы должны были встретиться с Минсо. В парке, в два часа. Ещё вчера, до всего этого кошмара, мы договаривались. Я посмотрел на время — почти полдень. Через два часа я должен был быть там, улыбаться, делать вид, что всё хорошо. Я не мог. Но я должен был ему всё рассказать. Сегодня. Сейчас. Пока не передумал. Я шёл и вдруг — бамс! — врезался в кого-то. — Ой! — раздался звонкий голос. Я поднял взгляд. Передо мной стояла девушка, потирая плечо. Симпатичная, с длинными волосами и удивлёнными глазами. Из её сумки вывалилась книга. — Извините, — выдохнул я, наклоняясь, чтобы поднять. — Я задумался, простите, пожалуйста. Девушка посмотрела на меня странно — с жалостью, кажется. Кивнула, забрала книгу и пошла дальше. А я понял, что больше не могу идти. Рядом была скамейка. Я рухнул на неё, откинул голову назад, закрыл глаза. Солнце слепило даже сквозь веки, рисовало красные пятна на внутренней стороне век. Надо позвонить ему. Сейчас. Пока я не струсил. Я достал телефон. Экран загорелся, показывая наше последнее фото с Минсо — мы в парке, он обнимает меня сзади, я смеюсь. Счастливые. Не знающие. Нашёл его имя в контактах. Замер. Палец завис над кнопкой вызова. Сделай это. Просто сделай. Я нажал. Гудки тянулись бесконечно долго. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Почему он не отвечает? Обычно он брал трубку после первого гудка. Всегда. Говорил, что не может заставить меня ждать. Шестой. Седьмой. Я уже хотел сбросить. Решить, что это знак. Что не надо. Что рано. Что... — Алло. Голос в трубке заставил меня замереть. Тихий. Осторожный. В нём не было обычной мягкости, обычного тепла. Он был напряжённым, будто Минсо тоже чего-то боялся. Я молчал. Не знал, как начать. Слова застряли в горле колючим комом. — Минсо... — выдохнул я наконец. И замолчал снова. Он молчал тоже. Я слышал только его дыхание — прерывистое, неровное. Он ждал. — Я... — голос сорвался. Пришлось прокашляться. — Давай встретимся не там, где договаривались. Пауза. — Я ушёл от родителей, — выпалил я. — Совсем. Приезжай ко мне. Я сейчас живу у бабушки, в старой квартире. И я продиктовал адрес. Длинный, старый, в районе, где мы никогда не гуляли. Где он никогда не был. Тишина в трубке затянулась. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. — Хорошо, — сказал он наконец. Голос был ровным. Слишком ровным. Будто он взял себя в руки, спрятал все эмоции глубоко внутрь. — Я приеду. Щелчок. Трубка замолчала. Я смотрел на погасший экран и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он приедет. И я скажу ему всё. Всю правду. А потом... что будет потом? Я не знал. --- Я зашёл в квартиру, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен во всём доме. Глухо, громко, испуганно. Я закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Сейчас он придёт. Минсо. Мой Минсо. И я расскажу ему всё. Как бы страшно ни было, я должен. Я только успел разуться — кроссовки полетели в угол, я даже не глядя, стянул толстовку — как в дверь позвонили. Резко. Громко. Я вздрогнул всем телом. Так быстро? Я только зашёл. Он что, ехал за мной? Ждал где-то рядом? Сердце подскочило к горлу. Я сделал шаг к двери, протянул руку к замку... и замер. Надо посмотреть в глазок. Надо убедиться. Но рука уже сама повернула ручку. Дверь открылась. На пороге стоял Минсо. Он перешагнул порог, вошёл в прихожую. Маленькую, тесную, пропахшую старыми вещами и пылью. Огляделся мельком, а потом посмотрел на меня и улыбнулся. Внутри меня что-то шевельнулось. Тёплое. Родное. Знакомое. — Ты быстро, — сказал я, отводя взгляд. Не мог смотреть ему в глаза — боялся, что он сразу всё прочитает. Развернулся и пошёл на кухню. — Проходи. Он шёл за мной. Я слышал его шаги — тихие, уверенные. — Не хотел, чтобы ты ждал, — ответил он. Голос... Что-то в голосе заставило меня на секунду замереть. Но я не обернулся. Шёл вперёд, на кухню, где хоть какое-то пространство, где можно сесть и начать этот тяжёлый разговор. И вдруг я услышал. Ухмылку. Тихий, почти неслышный смешок за спиной. Я резко развернулся. И замер. В кухонном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоял он. Улыбался. Смотрел на меня своими чёрными глазами. Чёрными, как ночь. Как бездна. Как та самая ночь на вечеринке. Минхо. Это был не Минсо. Минхо. Сердце рухнуло куда-то вниз, в самую пропасть. Кровь отхлынула от лица, руки затряслись мелкой противной дрожью. Я сделал шаг назад, врезался спиной в кухонный стол. Он шагнул вперёд. — Где Минсо? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не мой. Он хмыкнул. — Минсо? — переспросил, будто смакуя имя брата. — Дома, наверное. Собирается на встречу с тобой. Я проглотил вязкую слюну. В горле пересохло так, что каждое движение давалось с трудом. Он подошёл ближе. Ещё один шаг. Ещё. — Не подходи, — выдохнул я, выставляя вперёд руку. Ладонь дрожала. — Зачем ты пришёл? Минхо остановился. Всего в двух шагах от меня. В маленькой кухне, залитой вечерним солнцем. Он смотрел на меня сверху вниз — хотя был почти одного роста, но сейчас казался огромным. Его глаза горели тёмным огнём. — Зачем? — повторил он, и в его голосе послышалась насмешка. — А ты не догадываешься? Я молчал. Не мог говорить. Не мог думать. Только чувствовал, как бешено колотится сердце, как дрожат ноги, как внизу живота предательски разгорается жар. — Я соскучился, — сказал Минхо просто. И шагнул снова. Он стоял передо мной — так близко, что я чувствовал его запах. Тот же, что у Минсо, но другой. Острее. Опаснее. — Что тебе нужно? — прошептал я. Минхо наклонил голову, разглядывая меня, как кот разглядывает загнанную мышь. Медленно. Смакуя. — Ты, — ответил он. И в этом слове было всё. Я пятился назад. Медленно, шаг за шагом, пока не упёрся спиной в стену. Холодная, старая, с облупившейся краской — она врезалась в лопатки, но я не чувствовал ничего, кроме его взгляда. Минхо шёл ко мне. Медленно. Неотвратимо. Как прилив, который всё равно накроет, как бы ты ни пытался убежать. — Ну и каково? — спросил он, останавливаясь в шаге от меня. Голос низкий, вкрадчивый, обволакивающий. Я никогда не слышал, чтобы Минсо говорил так. Минсо говорил мягко, тепло, с заботой. А этот голос проникал под кожу, заставлял внутренности сжиматься в тугой узел. — Каково трахаться с моим братом-близнецом? Слова упали в тишину кухни, тяжёлые, как камни. Я чувствовал, как ком встаёт поперёк горла. Твёрдый, колючий, почти болезненный. Слова застряли где-то внутри, бились, как птицы в клетке, но не могли вырваться наружу. Я только смотрел на него. Смотрел в его чёрные глаза — бездонные, пугающие, затягивающие. И надеялся, что это сон. Что я сейчас проснусь в своей кровати, в бабушкиной квартире, и всё это окажется кошмаром. Но это был не сон. — Тебе было хорошо? — Минхо склонил голову набок, разглядывая меня, как кот разглядывает мышь перед тем, как играть с ней. — Так же хорошо, как со мной? Я почувствовал, как горят уши. Предательски, отчаянно, ярко. Я знал, что они красные — краснее некуда. Знал, что он видит. Знал, что это признание, которое я не мог контролировать. И от этого хотелось провалиться сквозь землю. Прямо здесь, сквозь старый линолеум, сквозь бетонные перекрытия, в самую глубину, где никто не найдёт. Минхо шагнул вперёд. Одним движением сократил расстояние между нами до нуля. Его руки упёрлись в стену по бокам от моей головы — я оказался в ловушке. А потом он толкнулся. Я ударился затылком о стену. Глухой стук отдался в черепе, но боли не было. Вообще ничего не было — только его взгляд. Только его глаза в нескольких сантиметрах от моих. — Скучал по мне? — выдохнул он мне в губы. Я молчал. Не мог говорить. Язык прилип к нёбу, горло сдавило спазмом, дыхание перехватило. Минхо прижался ко мне. Всем телом. Горячим, тяжёлым, до боли знакомым. Я чувствовал каждый сантиметр этого тела — грудь, живот, бёдра. Чувствовал, как его дыхание обжигает мою шею. А потом он поцеловал. Губы коснулись кожи там, где бился пульс. Медленно. Вкусно. Так, как целовал только он. Так, как не умел Минсо. У меня подкосились ноги. Реально подкосились — колени стали ватными, тело обмякло, и я бы рухнул на пол, если бы он не прижимал меня к стене. — Минхо... — выдохнул я. Сам не знал, прошу остановиться или не останавливаться никогда. — М? — отозвался он, не отрываясь от моей шеи. Губы двигались вверх, к уху, к челюсти, к губам. — Не надо... — прошептал я, но руки уже сами легли на его плечи. Не отталкивали. Притягивали. Он усмехнулся прямо в мои губы. — Твои уши тебя выдают, — прошептал он. — Ты хочешь меня. Так же сильно, как я тебя. Я хотел возразить. Хотел сказать, что это не так. Что я люблю Минсо. Что он мне нужен, а не этот... этот дьявол в облике моего парня. Но язык не слушался. А тело уже отвечало на поцелуй. --- Он подхватил меня за бёдра. Резко. Сильно. Без предупреждения. Я вскрикнул от неожиданности и автоматически обхватил его ногами, прижимаясь насколько мог. Руки сами обвили его шею, пальцы зарылись в мокрые после душа волосы. Минхо впился в мои губы. Жадно. Голодно. Так, будто не видел меня вечность, хотя прошло всего ничего. Я ответил. Не мог не ответить. Тело жило своей жизнью, не слушаясь приказов мозга. Губы раскрылись, впуская его язык, и я застонал прямо в поцелуй — громко, отчаянно, сдаваясь. Он усадил меня на стол. Холодная деревянная поверхность врезалась в бёдра даже сквозь джинсы, но я не чувствовал ничего, кроме жара его тела. Минхо встал между моих ног, раздвинул их шире, прижался ко мне вплотную. Я чувствовал его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся мне в живот. И своё собственное — пульсирующее в такт сердцу, требующее выхода. Поцелуй сместился. Губы оторвались от моих, чтобы прижаться к шее. К подбородку. К уголку губ. К щеке. К виску. Он целовал меня везде, куда мог дотянуться, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки. Я закрыл глаза. Сопротивляться было бесполезно. Он околдовал меня — своими глазами, своими руками, своим голосом. Я был как мотылёк, летящий на пламя. Знал, что сгорю, но не мог остановиться. — Хочу тебя, — выдохнул он мне в шею. Голос низкий, хриплый, вибрирующий. — Сильно. Я всхлипнул. Не от страха — от того, как это слово отозвалось внутри. — Хочу трахнуть тебя прямо на этом столе, — он оторвался от моей шеи и посмотрел мне в глаза. В его зрачках горел огонь. — Прямо сейчас. Снять с тебя эти джинсы и войти в тебя. Чтобы ты кричал так, что соседи услышат. Я сглотнул. Во рту пересохло. — Но... — он провёл большим пальцем по моей нижней губе, — это в другой раз. Другой раз? Он опять схватил меня за бёдра — крепко, собственнически. Пальцы впились в кожу даже сквозь джинсовую ткань. — Где спальня? Я смотрел на него, не в силах говорить. Мыслей не было — только туман, только жар, только он. — Дальше по коридору, — выдохнул я. — И направо. Минхо не ответил. Просто вышел из кухни — со мной на руках. Я болтался на нём, как тряпичная кукла, обхватив ногами его талию, вцепившись в плечи. Он нёс меня по узкому коридору бабушкиной квартиры, мимо старого комода, мимо вешалки с моей курткой, мимо фотографий на стенах. Я видел всё как в тумане. Слышал, как стучат его шаги. Как тяжело он дышит. Как бьётся его сердце — прямо в мою грудь. Направо. Дверь в спальню открылась с ноги. Минхо шагнул внутрь. Маленькая комната, старая мебель, мои неразобранные сумки в углу. Кровать, на которой я спал всего одну ночь. Он опустил меня на кровать. Мягко, почти бережно — но в этой бережности чувствовалась сила, которая в любой момент могла превратиться во что-то другое. Я лежал на спине, смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как тону. Тону в его глазах. Чёрных, бездонных, затягивающих. В них не было того тепла, к которому я привык у Минсо. В них был огонь. Голод. Что-то первобытное, от чего внутри всё сжималось и одновременно разгоралось. Я начинал захлёбываться в этом взгляде. Минхо наклонился, провёл рукой по моей груди, по животу, задержался на поясе джинсов. А потом резко, без предупреждения, начал стягивать их. Вместе с боксерами. Одним движением. Я приподнял бёдра, помогая, и через секунду уже лежал голый ниже пояса, чувствуя прохладный воздух комнаты на разгорячённой коже. Штаны полетели куда-то в угол — я даже не видел куда. Слышал только глухой стук, когда они упали. Я ничего не говорил. Просто смотрел на него. Минхо усмехнулся — довольно, хищно — и принялся за себя. Его длинные шорты полетели вслед за моими. Быстро, нетерпеливо, будто каждая секунда без меня была пыткой. Из кармана выпали два маленьких предмета. Флакончик смазки. Презерватив. Я проглотил вязкую слюну. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Я смотрел на эти предметы и понимал, что сейчас будет. Что я снова позволю этому случиться. Что не остановлю. Минхо перехватил мой взгляд и ухмыльнулся. Шире. Ярче. Он стянул через голову футболку и швырнул её куда-то за спину. Теперь он стоял передо мной полностью голый — такой красивый, такой опасный, такой желанный. Я смотрел на его тело и не мог отвести взгляд. А потом он резким движением развернул меня на живот. Я даже не успел понять, как это произошло. Просто вдруг моя щека прижалась к подушке, а он уже нависал сверху, тяжёлый, горячий. Его грудь прижималась к моей спине, дыхание обжигало ухо. Я не сопротивлялся. Не мог. Он развёл мои ноги в стороны — широко, открывая меня полностью. Я чувствовал себя таким беззащитным, таким уязвимым... и таким возбуждённым, что это было почти больно. Холод смазки на пальцах заставил вздрогнуть. Первый палец вошёл легко. Плавно. Я выдохнул в подушку, расслабляясь. Второй — уже теснее, ощутимее. Я застонал, прикусывая губу. Третий... — Ах... — вырвалось громче, чем я хотел. Пальцы двигались внутри — растягивали, готовили, дразнили. Минхо знал, что делал. Он нашёл нужный ритм, нужный угол, нужную глубину. — Какой хороший мальчик, — прошептал он мне на ухо, и от его голоса по позвоночнику пробежала дрожь. — Так хорошо принимаешь меня. Я застонал громче, утыкаясь лицом в подушку. Пальцы исчезли. Я услышал звук открываемого презерватива, шорох упаковки. Я не видел его лица, но кожей чувствовал его взгляд. Он прожигал мою спину, мои лопатки, мой затылок. Тяжёлый, жадный, собственнический. Я лежал на животе, вжавшись лицом в подушку, и ждал. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, пальцы судорожно сжимали простыню. Воздух в комнате стал плотным, как вода. А потом я почувствовал его. Головка коснулась входа — горячая, скользкая от смазки. Минхо вошёл на половину, медленно, дразняще, и я застонал в подушку. — Ах... Он замер на секунду — давая привыкнуть, давая прочувствовать. А потом вышел почти полностью и вошёл снова. На всю длину. Резко. Глубоко. До самого конца. Я закричал в подушку — громко, не сдерживаясь. Не мог сдержаться. Ощущение наполненности было таким острым, таким ярким, что затмевало всё вокруг. Он не останавливался. Движения повторялись снова и снова — глубокие, сильные, ритмичные. Он вбивался в меня, и я чувствовал, как кровать ходит ходуном, как пружины скрипят в такт, как где-то в углу что-то падает. Я вжался в кровать, пытаясь найти опору, но её не было. Были только его руки на моих бёдрах, его тело сзади, его дыхание, сбившееся и хриплое. Он ускорился. Сразу же. Никаких медленных раскачиваний, никакой нежной подготовки. Просто сразу темп, от которого сносило крышу. — Минхо... — выдохнул я в подушку, но вышло неразборчиво, смазанно. Он услышал. Прижался к моей спине — грудь к спине, живот к пояснице, губы к уху. Повернул мою голову в сторону и поцеловал. Жадно. Глубоко. Язык ворвался в рот, сплетаясь с моим, и я застонал прямо в его губы. Потому что он не останавливался. Потому что продолжал двигаться во мне — сильно, глубоко, идеально. — Умничка, — выдохнул он, отрываясь от моих губ. Голос низкий, хриплый, вибрирующий. — Хорошо принимаешь меня. Я всхлипнул в ответ. А потом он шлёпнул меня по ягодице. Звонко. Не больно — скорее чувствительно. Неожиданно. — Ах! — вырвалось у меня громче, чем я хотел. Он усмехнулся довольно и вышел. Я почувствовал пустоту — острую, почти болезненную. И уже хотел застонать от потери, как он начал переворачивать меня. Ставил на четвереньки, лицом вниз, задницей вверх. Позорно. Открыто. Полностью беззащитно. Я уткнулся лбом в подушку, руки подогнулись, колени разъехались. Я чувствовал себя таким уязвимым, таким... Он вошёл. Снова на всю длину. Сразу глубоко. Сразу до конца. Я закричал в голос, зарываясь лицом в подушку, вцепляясь в простыню так, что ногти, наверное, оставили следы. И начал двигаться. Снова быстро. Снова глубоко. Снова так, что мир вокруг перестал существовать. Он бил по простате. Каждым толчком. Каждым движением. Точно, сильно, без промаха. Я чувствовал, как внутри всё сжимается, как тело выгибается само собой, как крик рвётся из груди. Я кричал. В голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Подушка уже не спасала — звуки вырывались наружу, заполняя маленькую комнату, смешиваясь со скрипом кровати и его тяжёлым дыханием. Это было то, чего мне не хватало с Минсо. Мысль пришла внезапно и ударила под дых. Та самая глубина. Тот самый угол. То самое чувство, когда каждый толчок — в самую точку, когда тело перестаёт принадлежать тебе, когда остаётся только чистый, первобытный экстаз. С Минсо этого не было. С Минсо было нежно. Хорошо. Правильно. Но не так. Минсо... Он, наверное, ждёт меня сейчас. Сидит в парке на нашей скамейке, смотрит на телефон, удивляется, почему я не прихожу и не отвечаю. Пишет мне сообщения, которые я не читаю. Волнуется. Переживает. А я здесь. С его братом. С тем, кто разрушил всё. По щеке потекла слеза. Горячая, солёная, предательская. Я даже не понял, когда заплакал — просто вдруг почувствовал влагу на губах. Но тело продолжало отвечать на его толчки. Продолжало стонать. Продолжало сжиматься вокруг него. Я ненавидел себя за это. И не мог остановиться. Очередной толчок — и меня накрыло. Оргазм пришёл резко, сильно, вышибая воздух из лёгких. Я кончил на простыню — горячо, обильно, сотрясаясь всем телом. Мышцы свело, я сжался вокруг него, пытаясь поймать ускользающее дыхание. — Уже кончил? — голос Минхо прозвучал удивлённо и довольно одновременно. — Так быстро? Он не остановился. Продолжал двигаться внутри меня, хотя я уже кончил, хотя каждое движение теперь было почти болезненным, почти слишком чувствительным. Но он не останавливался. Ноги затряслись и подкосились. Я рухнул на кровать — полностью, без сил, не в состоянии держать себя. Минхо упал на меня сверху, прижимая своим весом к матрасу, и продолжал двигаться. Медленнее, но так же глубоко. Я чувствовал каждое движение. Каждый сантиметр. Каждый удар сердца. — Ну как тебе? — выдохнул он мне в ухо. Голос низкий, хриплый, довольный. Я молчал. Не мог говорить. — Кто лучше? — спросил он, и я почувствовал, как его губы касаются моей мокрой от слёз щеки. — Кто лучше тебя трахает? Я или Минсо? Перед глазами всё плыло. Комната кружилась, потолок ехал куда-то в сторону, в ушах звенело так, что я слышал только этот звон и его голос. — Т... ты... — выдохнул я. — Ах... Слова вырвались сами. Непроизвольно. Честно. Минхо усмехнулся довольно и поцеловал меня в плечо. Я зажмурился. Свет за закрытыми веками превратился в красные всполохи — в такт его движениям, в такт моему пульсу, в такт бешено колотящемуся сердцу. Мир сузился до этой кровати, до этого тела, до этих рук, сжимающих мои бёдра. Он втрахивал меня в кровать. Как зверь. Дикий, ненасытный, неутомимый. Каждый толчок отдавался во всём теле, заставлял стонать, даже когда голос уже охрип от крика. Я не помнил, сколько это продолжалось — минуты, часы, вечность. Время перестало существовать. Были только мы. Только он во мне. Только это бесконечное, изматывающее, прекрасное наваждение. Мои пальцы судорожно сжимали простыню, ноги дрожали мелкой дрожью, тело превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. Он брал своё. И я отдавал. Последний толчок был самым глубоким. Минхо вошёл до упора, замер на секунду, и я почувствовал, как он кончает внутри — пульсируя, содрогаясь, выдыхая моё имя куда-то в моё плечо. — Сынмин... — выдохнул он хрипло. И рухнул на меня. Тяжёлый, горячий, мокрый от пота. Он придавил меня к кровати, и я не мог пошевелиться — ни сил, ни желания. Он всё ещё был во мне, и я чувствовал, как его член пульсирует в такт сердцу. Я лежал неподвижно, чувствуя каждую клеточку своего разбитого тела. Футболка — та самая, которую я надел утром, даже не думая, что вечером буду в ней под ним, — промокла насквозь. От моего пота. От его пота. От всего, что только что произошло между нами. Ткань противно липла к спине, к груди, к животу, но у меня не было сил даже пошевелиться. Минхо лежал на мне. Тяжелый, горячий, всё ещё тяжело дышащий. Его дыхание обжигало мою шею — глубокие, прерывистые вдохи и выдохи, будто он только что пробежал марафон. Или эстафету. Или что-то, что требовало всех его сил. Я чувствовал каждое движение его груди, каждый удар сердца, каждый миллиметр его тела, прижатого к моей спине. Сколько мы так пролежали? Минуту? Пять? Десять? Я потерял счёт времени. Тишина в комнате была такой густой, что её можно было резать ножом. Только наше дыхание и отдалённый шум города за окном — машины, голоса, жизнь, которая продолжалась, пока моя рушилась. Я чуть шевельнулся. Просто чтобы напомнить ему, что я здесь. Что я под ним. Что я всё ещё существую в этом мире, который перестал быть прежним. Минхо приподнялся на руках. Я почувствовал, как его вес уходит, как мышцы напрягаются, как он медленно, очень медленно начинает выходить из меня. Каждый сантиметр отдавался тупой тянущей болью — или не болью, а чем-то другим, чему нет названия. Я тихо простонал, когда он вышел полностью. Пустота внутри была почти физической. Почти невыносимой. Минхо встал, я слышал, как шуршит презерватив, как он снимает его и бросает на пол. Звук упавшей на старый линолеум упаковки показался оглушительным в этой тишине. А потом кровать прогнулась — он лёг рядом. Я всё так же лежал на животе, отвернув лицо в другую сторону. Смотрел на дверь спальни. На старую деревянную дверь с облупившейся краской. На стену с выцветшими обоями. На полоску света из-под двери. Куда угодно, только не на него. Не мог смотреть. Стыд? Страх? Не знаю. Просто не мог. Минхо протянул руку. Я почувствовал, как его пальцы касаются моих волос — осторожно, почти нежно. Он запустил их в мои мокрые, спутанные пряди и начал массировать корни. Медленные, круговые движения, от которых по коже головы бежали мурашки. Я прикрыл глаза. Тело предательски расслаблялось под его руками. Мышцы, забитые после секса, отпускало напряжение. Голова становилась тяжёлой и приятно пустой. — Мне становится так хорошо после секса с тобой, — сказал он спокойно. Голос ровный, удовлетворённый, почти ленивый. Я молчал. Ему легко. Он получил, что хотел. Он лежит рядом, довольный, расслабленный, и гладит меня по голове, будто я домашний кот. Ему плевать, что творится у меня внутри. Ему плевать на Минсо. Ему плевать на всё. — Скажи честно, — продолжил он тем же ровным тоном, не переставая гладить мои волосы. — Ты меня представлял, когда Минсо трахал тебя? Я открыл глаза. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле. Я проглотил вязкую слюну. Во рту пересохло так, что язык не ворочался. Он всё так же трогал мои волосы. Спокойно. Мягко. Будто спрашивал о погоде. — Минсо не мог удовлетворить тебя так, как я? — добавил он. И в голосе появилась лёгкая усмешка. — Давай, не бойся. Мы оба знаем правду. Я смотрел на дверь. На старую деревянную дверь, за которой была другая жизнь. Где был Минсо, который, наверное, уже сотый раз набирал мой номер. Где была правда, от которой я сбежал в объятия его брата. — Я... — начал я и замолчал. Минхо ждал. Его пальцы продолжали гладить мои волосы, успокаивающе, гипнотически. Я закрыл глаза.