Одно лицо на двоих

Глава 9. Он ушёл. Просто встал, оделся, бросил на меня последний взгляд — тёмный, удовлетворённый — и вышел из комнаты. Я слышал его шаги в коридоре, шорох, щелчок входной двери. И тишина. Такая густая, такая тяжёлая, что давила на уши. Я лежал всё так же — на животе, уткнувшись лицом в мокрую подушку, и смотрел в одну точку. На стену. На обои с дурацким цветочным узором, которые бабушка поклеила лет двадцать назад. На трещину в углу. На тень от шкафа. Я не шевелился. Не мог. Тело было чужим, тяжёлым, разбитым. Внизу всё ныло — тупая, тянущая боль, напоминание о том, что произошло. О том, что я снова позволила этому случиться. Сколько я так пролежал? Минут двадцать? Час? Я потерял счёт времени. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. Зачем я опять позволил ему? Почему не выгнал? Не закричал? Не ударил? Не сделал хоть что-то, чтобы остановить это безумие? Я ведь мог. Дверь была открыта. Улица была рядом. Я мог выбежать, позвать на помощь, сделать что угодно. Но я не сделал. Я остался. Я раздвинул ноги. Я стонал под ним. Я кончил. Господи, что со мной не так? Почему моё тело отказывается ненавидеть его? Почему оно тянется к нему, отзывается на каждое прикосновение, требует ещё, хотя разум кричит об опасности? Я ненавидел себя. Ненавидел за эту слабость. За это предательство. За то, что не могу контролировать свои желания. Нужно принять душ. Эта мысль пришла внезапно и стала единственной, за которую я мог зацепиться. Нужно встать. Нужно смыть с себя его следы. Его запах. Его прикосновения. Я заставил себя подняться. Ноги дрожали, когда я шёл в ванную. Пришлось держаться за стены, чтобы не упасть. В маленьком зеркале над раковиной мелькнуло моё отражение — и я отвернулся. Не мог смотреть на себя. Горячая вода обожгла кожу. Я стоял под душем, прижавшись лбом к прохладному кафелю, и позволял воде стекать по телу. Она смывала пот, смывала запах секса, смывала его следы. Но внутри ничего не смывалось. Вопросы крутились в голове снова и снова, как заезженная пластинка: Почему? Зачем? Что со мной не так? Я простоял под водой, потом вылез, кое-како вытерся, натянул чистую одежду — первое, что попалось под руку. Широкие спортивные штаны, свободную футболку. Чтобы спрятаться. Чтобы стать меньше. Чтобы никто не видел. Телефон. Где мой телефон? Я обыскал комнату — нет. Вышел на кухню и увидел его на столе. Там, где я оставил его перед тем, как... перед всем этим. Экран горел, показывая кучу уведомлений. Я взял телефон в руки. Пальцы дрожали. 37 пропущенных звонков. 23 сообщения. Я открыл список. Минсо (14 пропущенных) Минсо: «Сынмин, ты где? Я в парке, тебя нет» Минсо: «Малыш, всё хорошо?» Минсо: «Перезвони мне, пожалуйста» Минсо: «Я волнуюсь» Минсо: «Сынмин, ответь» Минсо (18:34): «Я уже ушёл из парка. Ты дома? Может, приехать?» Минсо (18:52): «Я позвоню Феликсу» Минсо (19:15): «Феликс сказал, что вы виделись. Почему ты не отвечаешь?» Минсо (19:43): «Сынмин, пожалуйста... я схожу с ума» Дальше были сообщения от Феликса. Феликс: «Эй, ты чего Минсо не отвечаешь? Он мне звонил, паникует» Феликс: «Сынмин?» Феликс: «Ты где?» Феликс: «Если ты снова с этим... с Минхо... Сынмин, пожалуйста, будь осторожен» Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё обрывается. Минсо волновался. Искал меня. Сходил с ума от беспокойства. А я в это время был с его братом. Снова. Экран погас. Я стоял посреди кухни, сжимая телефон в руке, и не знал, что делать. Позвонить? Написать? Признаться? Соврать? Что я скажу Минсо? «Прости, я переспал с твоим братом, пока ты ждал меня в парке»? «Извини, но твой брат трахает меня лучше, чем ты»? Телефон завибрировал. Новое сообщение. Минсо (21:34): «Я приеду к тебе. Скажи адрес» Я смотрел на экран телефона, и мир вокруг перестал существовать. Строка за строкой, сообщение за сообщением — они впивались в сердце острыми иглами. Минсо волновался. Минсо искал меня. Минсо любил меня. А я... Я не знал, что я. Пальцы дрожали, когда я начал набирать ответ. Стереть. Снова набрать. Опять стереть. Слова не складывались в предложения, мысли путались, в голове было пусто и гулко. Нужно сказать ему всё. Эту мысль я поймал и уцепился за неё, как за спасательный круг. Да. Сказать. Всю правду. Как бы больно ни было. Как бы ни страшно. Он заслуживает знать. Я написал адрес. Коротко, сухо, без единого лишнего слова. Просто название улицы, номер дома, подъезд, этаж, квартира. Отправил. И убрал телефон в карман. Секунду постоял, глядя в одну точку, а потом развернулся и пошёл в комнату. Надо хоть немного привести себя в порядок. Открыть окна, чтобы выветрить запах. Заправить кровать. Спрятать следы того, что здесь произошло всего полчаса назад. Я сделал шаг к коридору и замер. На тумбочке возле входной двери лежала бумажка. Маленький белый квадратик, сложенный пополам. Я не заметил его раньше — когда искал телефон. А сейчас он словно светился в полумраке прихожей. Я подошёл. Взял в руки. Развернул. На бумажке был написан номер телефона. И больше ничего. Ни имени. Ни подписи. Ни единого слова. Просто цифры — аккуратные, ровные, выведенные уверенным почерком. Он оставил его. Специально. Пока я лежал в спальне разбитый и опустошённый, он зашёл на кухню, взял бумажку, написал эти цифры и положил на видное место. Внутри всё сжалось в тугой узел. Я смотрел на эти цифры — просто цифры, ничего особенного — и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Я скомкал бумажку. Резко, зло, со всей силы сжал пальцы, превращая аккуратный квадратик в мятую бумажную каплю. Забросил в тумбочку. В ящик с разным хламом — старыми ключами, сломанной ручкой, забытой бабушкиной мелочью. Пусть лежит там. Пусть исчезнет. Я захлопнул ящик и прислонился лбом к холодной стене. Глаза жгло. Дышать было тяжело. --- Звонок в дверь разорвал тишину квартиры, как удар грома. Я вздрогнул всем телом. Сердце, которое и так колотилось где-то в горле, казалось, вообще остановилось на секунду, а потом забилось с удвоенной силой. Это он. Минсо. Я сделал шаг к двери. Потом ещё один. Рука легла на холодный металл ручки. Я замер, глядя на дверь, за которой стоял человек, которого я любил больше года. Человек, которому я сейчас должен сказать правду. Я открыл дверь. На пороге стоял Минсо. Глаза — безумные от беспокойства, тёмные круги под ними, бледная кожа. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. Будто с ума сходил всё это время. Я посмотрел ему в глаза. И сразу понял — это он. Настоящий. Мой Минсо. Не тот, чужой, с хищным взглядом. А этот — с тёплыми, любящими глазами, в которых сейчас плескалось столько эмоций, что у меня защемило сердце. — Сынмин! — выдохнул он и шагнул ко мне. Я не успел ничего сказать — он прижался ко мне, обнял крепко-крепко, вцепился, будто боялся, что я исчезну. Его руки сжимали меня, его тело дрожало, его дыхание — горячее, прерывистое — обжигало мою шею. Он хотел поцеловать меня. Я отстранился. Минсо замер. В его глазах мелькнуло недоумение, растерянность, боль. — Нам нужно поговорить, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Своим я его не узнал. Минсо смотрел на меня долгим взглядом. А потом кивнул. Мы прошли на кухню. Я сел на табуретку, он напротив. Маленькая кухня бабушкиной квартиры вдруг стала ещё меньше, ещё теснее. Воздух между нами наэлектризовался, стало трудно дышать. Минсо молчал. Ждал. Смотрел на меня своими добрыми глазами, в которых всё ещё теплилась надежда. Я не мог больше тянуть. — Я изменил тебе, — выпалил я. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Круги пошли сразу. — Три раза. Минсо замер. Он перестал моргать. Перестал дышать. Перестал быть живым — на секунду, всего на секунду, но я это видел. Его лицо застыло, глаза расширились, губы приоткрылись. — Что? — выдохнул он. Тишина. Одно слово. Один вопрос. И в нём — столько боли, столько неверия, столько надежды, что это шутка, что я ошибся, что я сказал не то. Но я не ошибся. Я молчал. Не мог говорить. — С кем? — спросил Минсо. Его голос дрогнул. Я смотрел на него и понимал, что сейчас разобью ему сердце. Что сейчас всё рухнет. Что обратной дороги нет. Как ему сказать? Как произнести это имя? Как посмотреть в глаза и признаться, что я спал с его братом? Я открыл рот, но слова застряли в горле. Ком был таким большим, что, казалось, задушит меня. — Сынмин, — голос Минсо стал тише, мягче. — Кто? Он потянулся через стол и накрыл мою дрожащую руку своей. Тёплой, родной, такой знакомой. — Кто бы это ни был, — сказал он. — Мы. — Он не договорил, я перебил его. — Минхо, — прошептал я. Тишина стала ватной. Густой. Непробиваемой. Я посмотрел на его руку. На наши пальцы, переплетённые на старом деревянном столе. Он резко убрал руку. Как будто его ударило током. Как будто моя кожа обжигала. Как будто прикосновение ко мне было чем-то отвратительным, неправильным, запретным. Его ладонь, которая только что согревала мою дрожащую руку, исчезла. И вместе с ней исчезло последнее тепло, которое у меня оставалось. Я смотрел, как его рука падает на стол. Как пальцы сжимаются в кулак. Как костяшки белеют от напряжения. Тишина в кухне стала такой густой, что её можно было резать ножом. Я слышал только своё сердце — оно колотилось где-то в ушах, заглушая всё остальное. И его дыхание — прерывистое, неровное, будто ему не хватало воздуха. Я не мог понять его взгляд. Поднял глаза — и встретился с ним. С этим взглядом, которого я никогда раньше не видел у Минсо. В его глазах больше не было тепла. Не было любви. Не было той мягкости, к которой я привык за год наших отношений. Там было что-то другое. Что-то страшное. Не гнев — нет. Если бы он разозлился, я бы понял. Я бы заслужил это. Если бы он закричал, замахнулся, выгнал меня — я бы принял. Это было бы правильно. Но он не злился. В его глазах была... пустота? Боль? Неверие? Я не мог прочитать. Это был взгляд человека, которому только что сказали, что земля перестала быть круглой. Что солнце встаёт на западе. Что вода мокрая — но наоборот. Слишком много информации. Слишком много, чтобы осознать. Я опустил взгляд. Не мог больше смотреть на него. Не мог видеть эту пустоту в его глазах. Не мог выносить тишину, которая становилась всё тяжелее с каждой секундой. Я смотрел на свои руки. Они лежали на столе — передо мной, на старой клеёнке в цветочек, которую бабушка постелила лет двадцать назад. Мои пальцы дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо. Я пытался их остановить, сжимал в кулаки, но дрожь не проходила. Она шла изнутри. Из самой глубины, где сейчас всё кричало, плакало, умирало. Я предал его. Я предал человека, который любил меня больше всего на свете. Который ждал меня год. Который берег меня, не торопил, дал мне время. А я... Я переспал с его братом. Три раза. Я кончил, думая о его брате, когда он был во мне. Я сказал его брату, что он лучше. Господи, что я наделал? Слеза упала на стол. Одна. Потом вторая. Я даже не заметил, когда начал плакать. Просто вдруг понял, что по щекам течёт горячее, что в груди разрывается что-то важное, что дышать становится всё труднее. --- — Я... я думаю, нам лучше расстаться... Мой голос дрожал так сильно, что слова разбивались на куски, едва срываясь с губ. Я не смотрел на него. Не мог. Смотрел на свои руки, на старую клеёнку, на трещину в столе — куда угодно, только не в его глаза. — Прости. Последнее слово упало в тишину маленькой кухни и повисло там, тяжёлое, как камень. Я знал, что этого мало. Что "прости" ничего не исправляет. Что после такого не просят прощения — после такого молчат и уходят. Но я не мог уйти. Я должен был сказать. Должен был признать свою вину. Он молчал. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Я слышал его дыхание — прерывистое, неровное. Слышал, как скрипнула табуретка под его весом. Слышал, как где-то за стеной шумит вода в трубах — соседи мыли посуду, жили своей обычной жизнью, пока моя рушилась окончательно. — Когда? Голос Минсо прозвучал тихо. Глухо. Чуждо. Я поднял на него взгляд. Он сидел напротив — бледный, как стена. Глаза потухшие, губы сжаты в тонкую линию. Он смотрел на меня, но не видел. Смотрел сквозь. Куда-то в пустоту, где пытался собрать осколки того, что только что разбилось. — Когда это было? — повторил он. Я всхлипнул. Слёзы текли по щекам, падали на стол, на руки, но я не вытирал их. Не мог. Руки дрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, чтобы хоть как-то унять эту проклятую дрожь. — Первый раз... — голос сорвался. Я прокашлялся, вытер щёки тыльной стороной ладони. — Первый раз это было на вечеринке. После выпускного. Минсо молчал. Ждал. — Я думал, это ты стоишь и куришь, — слова вырывались с трудом, каждое приходилось выдавливать из себя. — Но ты не куришь... никогда не курил. Я был пьян. Чонин всё подливал, голова кружилась... я не разобрал. Я замолчал, собираясь с силами. — Второй раз, — продолжил я тихо. — Когда ты был в Пусане. Я встретил его в парке. Думал, ты вернулся на день раньше... Всхлип вырвался сам, противный, жалобный. Я зажал рот рукой, пытаясь сдержаться, но слёзы текли сильнее. — Он привёл меня в ваш дом. В ту квартиру. Я думал, это ты... думал, ты наконец решил показать мне свой дом. Я не знал... Минсо не шевелился. Сидел как каменный, и от этого было ещё страшнее. — И... и сегодня, — выдохнул я. — Я ждал тебя. Я думал, что говорю с тобой по телефону. Что ты приедешь. А потом открыл дверь и увидел его. Я поднял на него глаза. Встретил его взгляд — пустой, мёртвый. — Я знал, что это он, — прошептал я. — Когда он вошёл, я сразу понял. Но я... я всё равно... Слова застряли в горле. Я не мог произнести это вслух. Не мог сказать, что позволил этому случиться снова. Что раздвинул ноги. Что стонал под ним. Что кончил, выкрикивая его имя. — Я знал, что это он, — повторил я. — И всё равно переспал. Тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, стены сейчас рухнут. Минсо встал. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Отодвинул табуретку — она противно скрипнула по линолеуму. Не глядя на меня, пошёл к выходу. Я смотрел ему в спину. В его плечи — напряжённые, каменные. В его руки — сжатые в кулаки. В его затылок — там, где волосы всё ещё были влажными после дождя. Он взялся за ручку двери. — Минсо... — выдохнул я. Он не обернулся. Дверь открылась. Шаг в коридор. Второй. И хлопок. Оглушительный, резкий, как выстрел. Я зажмурился. Звук захлопнувшейся двери эхом разнёсся по маленькой квартире, отдался в каждой комнате, в каждой стене, в каждой клеточке моего тела. Я сидел неподвижно, сжимая кулаки, и чувствовал, как мир рушится окончательно. Он ушёл. --- Я проревел весь вечер. Слёзы лились рекой, и я не мог их остановить. Они текли по щекам, капали на подушку, на простыни, на мои руки. Я лежал в той самой спальне, на тех самых простынях, которые ещё хранили запах его — Минхо. Я рыдал, уткнувшись лицом в подушку, пока не заболело горло, пока не пересохло в глазах, пока тело не вымоталось настолько, что перестало чувствовать. А потом я просто отрубился. Провалился в темноту без снов, без мыслей, без ничего. --- Я проснулся от того, что солнце светило в глаза. Яркое, беспощадное, оно лезло сквозь неплотно задёрнутые шторы и жгло веки. Я перевернулся на другой бок, натянул одеяло на голову и снова провалился в забытьё. Так прошло два дня. Я не выходил на улицу. Вообще. Даже на балкон. Шторы были задёрнуты, в комнате царил полумрак, и только по тому, как менялся этот полумрак, я понимал — день сменяет ночь, ночь сменяет день. Я не ел. Не пил. Не вставал с кровати. Телефон пиликал сообщениями, но я не смотрел. Только один раз, когда он зазвонил особенно настойчиво, я взял трубку. — Сынмин! — голос Феликса ворвался в моё забытьё. — Ты где? Ты чего не отвечаешь? Я схожу с ума! Я молчал. Смотрел в потолок и молчал. — Сынмин? — Феликс испугался. — Ты слышишь меня? Что случилось? И я рассказал. Всё. Снова. По порядку. Про Минхо, который пришёл. Про то, что я знал, но всё равно позволил. Про признание Минсо. Про то, как он ушёл, хлопнув дверью. Феликс слушал и молчал. А потом сказал: — Я приеду. — Не надо, — ответил я. — Пожалуйста. Не надо. — Сынмин... — Я сам. Просто дай мне время. Он вздохнул. Я слышал в его вздохе всё: боль, сочувствие, беспомощность. — Ладно, — сказал он. — Но если что — я рядом. Только позвони. Я кивнул, хотя он не видел, и нажал отбой. Больше я не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Минсо молчал. Я проверял телефон каждые полчаса — и ничего. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного. Он не писал. Не звонил. Не приходил. --- На третий день мой желудок заорал так, что игнорировать это стало невозможно. Резкая, тянущая боль скрутила где-то под рёбрами, заставив меня скрючиться на кровати. Я лежал, прижимая руки к животу, и чувствовал, как пустой желудок буквально переваривает сам себя. Когда я ел в последний раз? В тот день, когда встретился с Феликсом в кафе. Круассан и кофе. А потом... потом всё пошло по пизде. Три дня. Я не ел три дня. Как я вообще ещё жив? Я заставил себя встать. Ноги подкашивались, голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть. Медленно, держась за косяки и мебель, я доплёлся до кухни. Холодильник стоял в углу — старый, бабушкин ещё, с круглой морозилкой сверху. Я открыл дверцу и уставился внутрь. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота. Только запах старого холодильника и пара забытых кем-то приправ на полке. Ни молока, ни яиц, ни хлеба, ни даже воды. Я же ничего не покупал. С тех пор, как переехал сюда, я вообще ни разу не выходил в магазин. А до этого здесь жили какие-то люди, но они съехали и, видимо, забрали всё с собой. Желудок снова жалобно заурчал, требуя еды. Я прислонился лбом к холодной дверце холодильника и закрыл глаза. Мысли ворочались медленно, как в густом сиропе. Надо идти в магазин. Надо. Я заставил себя отлипнуть от холодильника, вернулся в комнату. Нашёл на полу толстовку. Нашёл кепку — старую, выцветшую, давно забытую в шкафу. Надел, натянул поглубже, чтобы скрыть лицо. В зеркало в прихожей я старался не смотреть. Карта. У меня была карта, которую родители подарили на совершеннолетие. Там были деньги — не много, но на первое время хватит. Надеюсь, они её не заблокировали после того, как я ушёл. Надеюсь, они не решили наказать меня ещё и этим. Я сунул карту в карман, обулся и вышел. Солнце ударило по глазам, заставив зажмуриться. Три дня в темноте сделали своё дело — даже обычный дневной свет казался невыносимым. Я стоял на крыльце, щурился и чувствовал, как лёгкий ветерок касается лица. Странно. Мир не рухнул. Люди ходили по улицам, машины ездили, птицы пели. Жизнь продолжалась, будто ничего не случилось. Будто моя личная трагедия ничего не значила для вселенной. Я поплёлся в магазин. Маленький продуктовый на углу, куда бабушка когда-то ходила за хлебом. Я зашёл внутрь, взял корзинку и начал бродить между полками. Хлеб. Молоко. Яйца. Сыр. Какие-то полуфабрикаты, которые можно просто разогреть. Фрукты — надо же витамины. Вода — много воды. Я кидал всё в корзинку без разбора, не глядя на цены. Просто хватал то, что казалось нужным. Лишь бы заполнить холодильник. Лишь бы заглушить эту проклятую пустоту внутри. На кассе пробила карту — она сработала. Я выдохнул. Родители не заблокировали. Может, надеялись, что я одумаюсь и вернусь? Или просто забыли? Я не знал. И не хотел думать. С пакетами в руках я вышел из магазина и побрёл обратно. Солнце всё так же слепило, люди всё так же спешили по своим делам, а я чувствовал себя призраком. Призраком, который забыл, как быть живым.