Одно лицо на двоих

Глава 11. Я уснул в его объятиях. Не помню, когда это случилось — просто провалился в темноту, чувствуя, как его руки сжимают меня, как его дыхание греет макушку, как его сердце бьётся где-то рядом с моим. Я чувствовал это всю ночь. Сквозь сон, сквозь забытьё, сквозь тяжёлую, давящую тишину старой квартиры. Его пальцы иногда сжимались на моей талии, будто он боялся, что я исчезну. Его губы касались моих волос — раз, другой, третий. Он что-то шептал во сне, неразборчивое, хриплое, но я не мог разобрать слов. Я чувствовал его тепло, его запах, его присутствие. Он был здесь. Рядом. Проснулся я медленно. Сознание возвращалось по частям — сначала звуки: шум машин за окном, где-то далеко лает собака, скрип старого дома, который оседал под утренним солнцем. Потом запахи: его одеколон, смешанный с потом и сексом, запах нашей ночи, въевшийся в простыни, в подушки, в мою кожу. Потом ощущения. Я лежал на боку, прижатый спиной к его груди. Его рука обвивала мою талию, тяжелая, горячая, собственническая. Пальцы расслабленно лежали на моём животе, но даже во сне они сжимались, когда я пытался пошевелиться. Я открыл глаза. Свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене золотистые полосы. Пылинки танцевали в воздухе, медленно, сонно, как я сам. Я не сразу понял, кто со мной. Сознание просыпалось медленно, собирая осколки прошедшей ночи по кусочкам. Дверь. Минсо пьяный, с разбитой губой. Минхо, который втащил меня в квартиру. Его поцелуи. Его руки. Его слова. Ты мой. Всегда был и будешь моим». Минхо. Это Минхо. Тот, кто разрушил мои отношения. Тот, кто обманул меня. Тот, кто заставил меня предать Минсо. Тот, кто взял меня силой, а потом снова и снова, пока я сам не начал хотеть. И вчера он сказал, что любит меня. Я замер, переваривая эту мысль. Любит. Он сказал, что любит меня с первого взгляда. Что сразу понял — я буду его. Шептал это в мою шею, целовал плечи, повторял снова и снова, будто боялся, что я не услышу. Но что я чувствую к нему? Я запутался. Сердце билось ровно, спокойно, но внутри было странное, тянущее чувство, которое я не мог назвать. Не любовь — нет. Слишком рано для любви. Слишком больно для любви. Слишком грязно. Но и не ненависть. Не отвращение. Что-то другое. Что-то, что тянуло меня к нему, как магнитом. Что-то, что заставляло моё тело откликаться на его прикосновения, даже когда разум кричал: «Остановись. Это неправильно. Это разрушит всё». Я осторожно выскользнул из его объятий. Минхо заворочался во сне, рука дёрнулась, ища меня, пальцы сжали пустоту. Его брови нахмурились, лицо стало беспокойным, но он не проснулся. Только что-то пробормотал и перевернулся на спину, подложив руку под голову. Я сел на кровати. Тело ныло — привычная боль после ночи с ним. Внизу всё горело, ныло, напоминало о каждом толчке, каждом движении. Синяки на бёдрах, следы от его пальцев. Засосы на шее, на груди, на плечах — он пометил меня везде, где только мог. Я провёл рукой по лицу. Кожа была сухой, горячей. Глаза жгло — то ли от недосыпа, то ли от слёз. Волосы спутались, торчали в разные стороны, и я чувствовал себя таким же растрёпанным, как они. Я посмотрел на Минхо. Он спал. Раскинулся на моей кровати — на моих простынях, на моей подушке — как у себя дома. Лицо было расслабленным, беззащитным. Разбитая губа, синяк на скуле расцвёл жёлтый. Я вдруг подумал: откуда это? Он дрался? С Минсо? Мысль кольнула где-то в груди, но я отогнал её. Я тихо встал с кровати, стараясь не скрипеть. Ноги дрожали, когда я делал первые шаги — ночная нагрузка давала о себе знать. Пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть. В шкафу нашёл чистое бельё, футболку, спортивные штаны. Всё сложил в стопку и вышел в коридор. Ванная была маленькой, старой, бабушкиной. Кафель на стенах выцвел, зеркало в крапинку, вода из крана текла с характерным гудением. Я включил душ, подождал, пока пойдёт горячая вода. Посмотрел на себя в зеркало. И замер. Моё тело было исписано им. Засосы на шее — багровые, синие, уже начинающие желтеть по краям. Следы пальцев на бёдрах — синяки в форме ладоней, будто он держал меня так сильно, что не отпускал до сих пор. Я провёл пальцами по одному из засосов на ключице. Кожа была чувствительной, слегка болезненной. — Что ты со мной сделал? — прошептал я своему отражению. Оно не ответило. Только смотрело на меня чужими, опухшими глазами, в которых не было ничего. Ни любви. Ни ненависти. Ни понимания. Я залез под душ. Горячая вода обожгла кожу, но я не отступил. Стоял, подставив лицо струям, позволяя им течь по щекам, по губам, по шее. Вода смывала пот, смывала запах секса, смывала его с моей кожи. Но внутри ничего не смывалось. Я намылил мочалку и начал тереть себя. Сильно, до красноты, будто пытался стереть не только пот, но и саму память о его прикосновениях. Засосы не смывались. Синяки не смывались. Я прикрыл глаза. Горячая вода струилась по лицу, по закрытым векам, по губам. Я стоял под душем, позволив себе наконец расслабиться. Напряжение последних дней медленно отпускало мышцы, уступая место тяжелой, свинцовой усталости. Я не слышал, как он зашел. Вода шумела в ушах, пар заволок маленькую ванную комнату, превратив её в отдельный мир — мир без мыслей, без боли, без выбора. Я стоял и просто был, ни о чем не думая, ничего не чувствуя. Я не увидел его. Только почувствовал. Губы коснулись моего плеча — горячие, неожиданные. Я вздрогнул всем телом, резко открыл глаза, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Минхо стоял за моей спиной. Он обвел руками мою талию — медленно, собственнически, будто обживал место, которое считал своим. Пальцы сомкнулись на моем животе, притягивая меня ближе, пока я не почувствовал его грудь на своей спине. Горячую. Мокрую. Голую. Он встал вплотную. — Давай вместе помоемся, — выдохнул он мне в шею. Голос был низким, хриплым, ото сна. Я чувствовал его дыхание на своей коже, и мурашки бежали по позвоночнику, спускались ниже, заставляя тело дрожать. — М...Минхо... — выдохнул я, не зная, хочу ли остановить его или, наоборот, прижаться ближе. Он поцеловал меня в шею. Медленно, вкусно, втягивая кожу, оставляя очередную метку поверх вчерашних. Я запрокинул голову, упираясь затылком ему в плечо, и позволил. Позволил ему делать то, что он хотел. Его рука скользнула вниз. По животу. По бедру. Медленно, дразняще, пальцы очерчивали каждый сантиметр кожи, каждую выпуклость кости, каждый изгиб мышц. Я задержал дыхание, чувствуя, как внутри разгорается жар. Он остановился на моем бедре. Провел пальцами вверх по внутренней стороне — там, где кожа была особенно чувствительной. Я вздрогнул, сжал губы, чтобы не застонать. А потом его рука легла на мой член. Я втянул воздух так резко, что закашлялся. Голова закружилась — то ли от пара, то ли от его прикосновений. Минхо начал двигать рукой. Медленно. Очень медленно. Пальцы скользили по влажной коже, обхватывали, гладили, дразнили. Он не торопился. Он знал, что я уже на грани, что каждое движение отдается где-то глубоко внутри сладкой судорогой. И наслаждался этим. Я оперся руками о кафельную стену, пытаясь удержать равновесие. Ноги дрожали, колени подгибались. Вода стекала по нашим сплетенным телам, смешивалась, струилась вниз. Его вторая рука — та, что лежала на моем животе — поднялась выше. Я почувствовал прохладный гель для душа на своей груди — он нажал на дозатор, и прозрачная жидкость потекла по моей коже. Пальцы растирали гель медленными, круговыми движениями. По груди, по животу, по бокам. Он мыл меня. Буквально мыл, как будто я был чем-то ценным, чем-то, что нужно беречь. А его другая рука продолжала дрочить мне. Так же медленно. Так же дразняще. Я кончил бы, если бы он ускорился. Но он не ускорялся. — Минхо... — выдохнул я, прося — о чем? Остановиться? Ускориться? Не знаю. — Тш-ш, — он поцеловал меня за ухом. — Я забочусь о тебе. Он мыл меня. Каждый сантиметр. Каждую впадинку. Каждый шрам. Его пальцы скользили по моей спине, по ягодицам, по ногам. Он опустился на корточки, чтобы намылить мои икры, ступни, пальцы на ногах. А потом поднялся так же медленно, скользя руками по моим ногам, по бедрам, по животу. Снова взял мой член. Я застонал в голос. Он усмехнулся довольно. — Нравится? Я не ответил. Не мог. Он прижался ко мне сзади, губами нашел мое ухо, шепча: — Я хочу, чтобы ты запомнил это. Не только секс. Не только ночь. А как я забочусь о тебе. Как я хочу, чтобы тебе было хорошо. Его рука двигалась быстрее. Я кончил, выкрикивая его имя, вжимаясь лбом в холодный кафель. Он держал меня, пока я содрогался в оргазме, не отпускал, прижимал к себе, целовал в плечи, в шею, в затылок. — Люблю тебя, — прошептал он, когда я затих. — Люблю. Вода смывала гель, смывала пот, смывала семя. Я стоял, обессиленный, и чувствовал только его руки на своем теле. — Ты же понимаешь, что я ничего не чувствую к тебе? — прошептал я. Голос прозвучал тихо, хрипло, неуверенно. Слова застревали в горле, и я почти жалел, что произнес их. Но отступать было поздно. Я выпрямился, чувствуя, как вода стекает по спине, по ногам, капает с волос на плечи. Я повернулся к нему лицом. Минхо стоял вплотную, его руки всё ещё обвивали мою талию — горячие, влажные, настойчивые. Он не отпустил меня. Не отступил. Не отвел взгляда. Он смотрел мне прямо в глаза. И улыбался. Той самой легкой, почти незаметной улыбкой, которая появлялась на его губах, когда он был уверен в себе. Когда знал что-то такое, чего не знал я. — Но твое тело говорит другое, — сказал он спокойно. Я замер. Слова ударили куда-то в грудь, заставили сердце сжаться. Он говорил правду. И эта правда была хуже любой лжи. Я стоял перед ним, смотрел в его лицо и не мог отвести взгляд. Рассматривал каждую черту — такие знакомые и такие чужие одновременно. Темно-карие глаза, почти черные в полумраке ванной. Тот же разрез, что у Минсо, но взгляд другой — тяжелый, пронзительный, заставляющий терять дар речи. Ровный нос с той самой родинкой на крыле, которую я так любил целовать у Минсо. Пухлые губы. Такие же, как у брата, но в них было что-то другое — насмешка, уверенность, чувственность. Я смотрел на них и вспоминал, как они целовали меня, как шептали слова, которые я не хотел слышать, но не мог забыть. Мое тело жило своей жизнью. Рука поднялась сама, без моего разрешения. Пальцы коснулись его груди — твердой, горячей, покрытой каплями воды. Я чувствовал, как бьется его сердце под моей ладонью — ровно, спокойно, уверенно. Не так, как мое, которое колотилось где-то в горле. — Если бы ты не любил меня, — сказал Минхо, накрывая мою руку своей, — ты бы не стонал подо мной. Слова упали в тишину ванной, тяжелые, как камни. Я смотрел на наши переплетенные пальцы на его груди и чувствовал, как внутри все переворачивается. — Потому что я думал, что ты Минсо, — выдохнул я. Это было слабо. Это было глупо. Это было неправдой — мы оба знали. В прошлый раз — да. В ту первую ночь на вечеринке. Во второй раз, когда я встретил его в парке и принял за вернувшегося из Пусана Минсо. Но сегодня? Сегодня я знал. Знал с первой секунды. Знал, когда он ворвался в квартиру. Знал, когда он целовал меня. Знал, когда он был во мне. Я знал, что это он. И все равно стонал. Минхо усмехнулся. Не зло, не насмешливо — скорее грустно. Его пальцы сжали мою руку, прижали сильнее к его груди. — Ты знал, — сказал он тихо. — Ты всегда знал. Я молчал. Потому что он был прав. Я резко выключил воду. Тишина ворвалась в ванную вместе с холодом — без шума льющейся воды стало слышно наше дыхание, стук сердца, скрип старого дома за окном. Я отступил. Его руки соскользнули с моей талии, но не сразу — он задержал их на секунду, будто не хотел отпускать. Я шагнул к вешалке, взял полотенце. Оно было махровым, большим, бабушкиным еще. Я начал вытираться — резко, быстро, будто это могло стереть не только воду, но и его прикосновения, его слова, его правду. Минхо не двигался. Стоял под остывшим душем, смотрел на меня. Вода капала с его волос на плечи, стекала по груди, по животу, ниже. Он не искал полотенце. Он смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд на своей спине, на своих руках, на своих ногах. Он прожигал кожу, заставлял торопиться, сбивал дыхание. — Я никуда не уйду, — сказал он спокойно. — Ты можешь не торопиться. Я замер. Слова висели в воздухе — простые, короткие, но в них было столько уверенности, что у меня перехватило дыхание. Я натянул боксеры и повернулся к нему. Он стоял под душем, не пытаясь прикрыться, не стесняясь своей наготы. Мокрый, красивый, опасный. — Я не люблю тебя, — сказал я. Он улыбнулся. — У тебя будет время. Я вышел из ванной, оставив его стоять под остывшими струями. --- Сердце стучало так сильно, что, казалось, грудная клетка сейчас разлетится на куски. Я вылетел из ванной, даже не вытираясь как следует — вода капала с волос на плечи, на спину, оставляла мокрые следы на футболке, которую я натягивал на ходу. Ткань прилипла к влажной коже, но мне было плевать. Нужно было уйти. Отойти. Остановиться. Перестать чувствовать его взгляд на себе. Я натянул штаны, даже не глядя, какой стороной. Руки дрожали, пальцы не слушались, и я потратил несколько бесконечных секунд на то, чтобы просто застегнуть пуговицу. Шаги в коридоре были громкими — я не старался идти тихо. Пусть слышит. Пусть знает, что я ухожу. Что мне нужно пространство. Что я не могу находиться рядом с ним ни секунды дольше. На кухне я схватил стакан, налил воды из графина, стоявшего на столе. Зачем бабушка держала воду в графине? Я никогда не задумывался об этом раньше. Сейчас эта деталь показалась важной — такой простой, обычной, нормальной деталью нормальной жизни, которая была у меня до того, как он вошёл в неё. Я выпил залпом. Вода обожгла горло — холодная, резкая, она прошла вниз, оставляя за собой ледяной след. Я поставил стакан на стол, сжал край столешницы пальцами, пытаясь унять дрожь. Костяшки побелели. Я смотрел на свои руки и не узнавал их. Такие бледные, такие дрожащие, такие чужие. Я услышал, как он вышел из ванной. Шаги — мягкие, уверенные, неторопливые. Он не спешил. Он знал, что я никуда не денусь. Минхо вошёл на кухню. Я не оборачивался. Стоял спиной к нему, сжимая край столешницы, и смотрел в окно. За стеклом светило солнце, кто-то гулял с собакой, где-то играла музыка. Нормальная жизнь. Чужая жизнь. Он сел за стол. Я слышал, как скрипнул старый стул, как его руки легли на столешницу, как он откинулся на спинку, устраиваясь поудобнее. Я не видел его, но чувствовал. Взгляд. Тяжёлый, пристальный, прожигающий спину. Он пожирал меня взглядом. Я знал это. Чувствовал кожей, затылком, каждой клеточкой тела, которая ещё помнила его прикосновения. Он смотрел на мои мокрые волосы, на футболку, прилипшую к спине, на мои дрожащие плечи. Я не мог дышать. — Ты не собираешься уходить? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Я не узнал его. Это был голос человека, который боится. Который знает ответ, но надеется на чудо. — Нет. Резко. Спокойно. Без раздумий. Я закрыл глаза. Он встал. Я слышал, как отодвинулся стул, как его шаги приближаются. Медленно. Неумолимо. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим ударом. Я не двигался. Не мог. Ноги приросли к полу, руки вцепились в столешницу мёртвой хваткой. Он подошёл вплотную. Я чувствовал его тепло — жар его тела, который просачивался сквозь тонкую ткань моей футболки. Чувствовал его дыхание на своей шее — ровное, спокойное, такое чужое и такое знакомое. Его руки легли на мою талию. Опять. Медленно, собственнически, будто он имел на это право. Будто моё тело принадлежало ему. Я должен был оттолкнуть его. Должен был развернуться и сказать, чтобы он ушёл. Должен был хотя бы попытаться. Но я стоял, сжимая столешницу, и чувствовал, как его пальцы смыкаются на моей талии. Как большой палец выводит круги на боку, там, где футболка задралась, открывая полоску кожи. — Отпусти, — выдохнул я. Он не отпустил. Прижался грудью к моей спине. Я почувствовал каждый сантиметр его тела — горячий, твёрдый, живой. Его губы коснулись моего плеча, там, где футболка сползла, открывая кожу. — Нет, — сказал он тихо. И это слово прозвучало как приговор. Я закрыл глаза и позволил себе упасть. --- Я стоял, вцепившись в край столешницы, и чувствовал, как его дыхание греет моё плечо. Каждый выдох — горячий, ровный, спокойный — отдавался где-то глубоко внутри, заставляя сердце пропускать удары. Его подбородок опустился на моё плечо. Тяжелый, уверенный, собственнический. Я чувствовал лёгкую щетину — он не брился сегодня, и мельчайшие волоски кололи кожу, вызывая мурашки, которые бежали по шее, по спине, по рукам. Он не говорил. Просто стоял, прижавшись ко мне, и дышал. Ровно, спокойно, будто у него было всё время мира. Будто он мог стоять так вечность. — Я хочу начать всё с самого начала, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти шёпотом. Я не видел его лица, но слышал в этом голосе что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Не насмешки. Не уверенности хищника, который знает, что добыча никуда не денется. А чего-то другого. Осторожного. Почти робкого. — Хочу, чтобы ты узнал меня получше, — продолжал он, и его губы почти касались моей шеи, когда он говорил. — Не просто как брата Минсо. А как меня. Минхо. Я замер. Его пальцы на моей талии чуть сжались, будто он боялся, что я исчезну. Будто слова, которые он говорил, стоили ему большего, чем я мог представить. — Хочу, чтобы ты влюбился в меня. Слова упали в тишину кухни, тяжёлые, как капли расплавленного металла. Я чувствовал, как они прожигают что-то внутри, оставляя след, который уже никогда не заживёт. Он говорил тихо. Почти неслышно. Но каждое слово отдавалось в моей груди, в висках, в кончиках пальцев. — Я хочу, чтобы ты был моим, — сказал он, и в голосе появилась сталь. — Не Минсо. А моим. Его руки сжали мою талию крепче, притягивая меня ближе, хотя ближе уже было некуда. — Я хочу, чтобы ты думал только обо мне. Я закрыл глаза. Ты и так у меня в голове. Мысль пришла внезапно и ударила под дых. С того самого дня, как я узнал, что у моего парня... бывшего парня... есть близнец. С того момента, как я понял, что человек, с которым я переспал в ту ночь, был не Минсо. Он поселился там, в самой глубокой, самой тёмной части моего сознания. И не уходил. Я думал о нём, когда был с Минсо. Сравнивал. Желал. Ненавидел себя за это. Но не мог выкинуть. Он был в моих мыслях, когда я засыпал. В моих снах, когда я спал. В моём теле, когда я просыпался. Ты и так у меня в голове. Я хотел сказать это. Открыть рот и произнести эти слова. Признаться, что он победил. Что я сдался. Что я не могу больше бороться с тем, что чувствую. Но я не сказал. Слова застряли в горле, запертые страхом, гордостью, памятью о Минсо, который вышел из этой квартиры с разбитым сердцем. О родителях, которые выгнали меня. О себе — старом себе, который хотел быть нормальным, правильным, хорошим. — Ты не можешь просто взять и начать всё сначала, — прошептал я. Мой голос дрожал. — Почему? — спросил он. Я открыл глаза. Посмотрел в окно на солнечный свет, на чужую жизнь, которая текла за стеклом. — Потому что сначала уже не будет, — сказал я. — Слишком много всего случилось. Минхо молчал. Его губы снова коснулись моего плеча — легко, почти невесомо. — Тогда начнём не сначала, — сказал он. — Начнём отсюда. Сейчас. С этого момента. Я чувствовал, как его пальцы гладят мою талию, как его дыхание согревает мою кожу. — Я не уйду, — сказал он. — Я буду здесь. Столько, сколько понадобится. И ты узнаешь меня. И я узнаю тебя. По-настоящему. Без масок. Без обмана. Я сжал край столешницы так, что заболели пальцы. Он резко развернул меня. Я не успел понять, что происходит — только почувствовал, как его руки сжимают мои бёдра, как меня разворачивают вокруг оси, и в следующую секунду мои ягодицы уже касались холодной столешницы. Я вскрикнул от неожиданности, но звук застрял в горле, потому что он уже стоял между моих ног. Вплотную. Так близко, что я чувствовал жар его тела даже через одежду. Мои ноги инстинктивно раздвинулись, пропуская его, и он занял своё место — там, где, казалось, был всегда. Пальцы его рук впились в край столешницы по бокам от моих бёдер, заключая меня в ловушку, из которой я не хотел выбираться. Он поднял руку и провёл пальцами по моему лицу. Медленно. Осторожно. Будто изучал каждый миллиметр. Кончики пальцев скользнули по лбу, по переносице, по щеке, остановились на губе. Обвели её контур, надавили чуть сильнее, заставляя приоткрыться. Я смотрел на него, затаив дыхание. Его глаза были другими. Не теми чёрными безднами, в которых я тонул прошлой ночью. Не теми хищными щелями, которыми он смотрел на меня, когда врывался в эту квартиру. В них было что-то новое. Мягкое. Почти нежное. Он наклонился и поцеловал меня. Не так, как обычно. Не жадно, не собственнически, не требуя. Медленно. Нежно. Будто я был сделан из хрусталя, и одно резкое движение могло разбить меня вдребезги. Я замер. Губы двигались по моим медленно, изучающе. Он пробовал меня на вкус, прикусывал нижнюю губу, тянул, отпускал. Я чувствовал его дыхание на своей коже — горячее, ровное, спокойное. Сердце колотилось где-то в горле. Но я ответил. Не знаю, когда это случилось. Может, через секунду. Может, через минуту. Мои губы приоткрылись, впуская его, язык встретился с его языком, и мир перестал существовать. Его руки скользнули с края столешницы на мои бёдра. Пальцы сжались, притягивая меня ближе, и я подался вперёд, сокращая расстояние между нами до нуля. Я вцепился в его толстовку. В его плечи. Пальцы зарылись в мягкую ткань, сжали её, смяли. Я боялся, что если отпущу — упаду. Растворюсь. Исчезну. Его язык входил в мой рот медленно, дразняще, сплетался с моим, заставлял отвечать. Я чувствовал его вкус — кофе, мята, что-то ещё, что было только его. Он оторвался от меня со звуком. Влажным, тихим, неприличным. Я открыл глаза. Мы смотрели друг на друга. Я — сидя на столешнице, тяжело дыша, с мокрыми губами и бешено колотящимся сердцем. Он — стоя между моих ног, с припухшими от поцелуя губами и странным выражением лица. — Сегодня мы пойдём на свидание, — сказал он. Я заморгал. Свидание? Слово повисло в воздухе, нелепое, неуместное, невозможное. Свидание. Как у нормальных людей. Как у пар, которые знакомятся, флиртуют, ходят в кино и держатся за руки. Не как у нас — через обман, предательство, грязные простыни и разбитые сердца. — Отказы не принимаются, — добавил он, и в уголках его губ появилась знакомая усмешка. Но в глазах её не было. — Минхо... — начал я, но он прижал палец к моим губам. — Никаких «но». Ты говорил, что не чувствуешь ко мне ничего. Значит, у меня есть шанс это изменить. Я смотрел на него и не знал, что сказать. Он был серьёзен. Это было видно по его лицу — напряжённому, сосредоточенному, совсем не похожему на того самоуверенного хищника, который вошёл в мою жизнь, чтобы разрушить её. Я сидел на столешнице, чувствуя, как холод старого дерева пробирается сквозь тонкую ткань домашних штанов. Мои ноги всё ещё были раздвинуты, пропуская его, и он стоял между ними, не отстраняясь. Его пальцы продолжали гладить мои бёдра — медленно, рассеянно, будто он делал это неосознанно, будто его руки жили своей собственной жизнью, которой не мог управлять даже он сам. Я поднял руку. Мои пальцы коснулись его лица — осторожно, почти невесомо. Я провёл кончиками пальцев по его скуле, там, где был желтый синяк. Кожа была горячей, припухшей. Под пальцами чувствовалось, как кровь пульсирует под тонкой кожей, как тело борется с ушибом. — Ты дрался с ним? — спросил я. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Я не знал, зачем спрашиваю. Я знал ответ. Я знал, что это была драка. Но мне нужно было услышать это от него. Минхо смотрел на меня, не отрываясь. В его глазах не было сожаления. Не было вины. Не было ничего, кроме твёрдой, непоколебимой уверенности. — Да, — сказал он. Просто. Коротко. Без оправданий. Его пальцы продолжали гладить мои бёдра. Медленно. Успокаивающе. Будто он пытался смягчить этим жестом то, что собирался сказать дальше. — Я сказал ему, что люблю тебя, — продолжил он. Я молчал. Слова падали в тишину кухни, тяжёлые, как камни. Я смотрел в его глаза и видел там правду. Не ту, которую хотел видеть. Не ту, которая была удобной. А настоящую. Жестокую. Бескомпромиссную. Он любил меня. По-настоящему. Достаточно, чтобы ударить брата. Достаточно, чтобы разрушить наши отношения. Я поёрзал на столешнице. Не потому, что мне было неудобно. А потому, что внутри всё сжалось, завязалось в тугой узел, и я не знал, как развязать его. Минхо понял. Он не спрашивал. Не уточнял. Просто сделал то, что делал всегда — взял контроль в свои руки. Его рука скользнула с моего бедра на талию. Пальцы сомкнулись, прижимая меня к себе. Другая рука подхватила меня под бедро, и в следующую секунду он уже снимал меня со стола. Я вцепился в его плечи, когда мои ноги коснулись пола. Холодный линолеум обжёг ступни, но я не обратил на это внимания. Я смотрел на него снизу вверх — на этого человека, который только что признался, что ударил родного брата из-за меня. — Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил я тихо. — Он твой брат. Близнец. — Я знаю, кто он, — ответил Минхо спокойно. — Я знаю это с тех пор, как мы родились. И знаю, что он не получит тебя. Никогда. — Ты не можешь решать за меня. — Я и не решаю. — Он наклонился ближе, его губы почти касались моих. — Я просто говорю, как будет. Я должен был разозлиться. Должен был оттолкнуть его, сказать, что он не имеет права распоряжаться мной, что я сам решаю, с кем быть. Но я стоял, вцепившись в его плечи, и чувствовал, как его пальцы гладят мою спину через тонкую ткань футболки. Я закрыл глаза. Его губы коснулись моего лба — легко, почти невесомо. Я не знал, что ответить. Не знал, что чувствовать. Злость? Благодарность? Страх? Всё смешалось внутри, превращаясь в тяжёлый, вязкий ком, который невозможно было проглотить. Но его руки были на мне. Тёплые. Сильные. Надёжные.