Одно лицо на двоих

Глава 13. Каждый день Минхо водил меня куда-нибудь. То в маленькие кафе, спрятанные в переулках, где пахло корицей и старыми книгами. То в парки, где мы гуляли по аллеям, укрытым от ветра, и он рассказывал мне о своем детстве в Пусане, о том, как они с Минсо менялись местами в школе, пока их не разлучили по разным классам. То просто оставался у меня в квартире — сидел на кухне, пил кофе, смотрел, как я готовлю, и улыбался своей странной, хищной улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Он целовал меня. Каждый день. При встрече и на прощание, случайно, когда я проходил мимо, и намеренно, когда мы оставались одни. Обнимал, когда я стоял у плиты, прижимался спиной к его груди и чувствовал, как его сердце бьется где-то рядом с моим. Занимался любовью — иногда жарко и быстро, как в ту первую ночь, иногда медленно и почти нежно, так, что я забывал, где нахожусь и как меня зовут. Но я думал о Минсо. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда Минхо засыпал, а я лежал рядом, глядя в потолок, и слушал, как он дышит. Я думал о том, как он стоял на пороге моей квартиры — пьяный, с разбитой губой, с глазами, полными боли. О том, как он смотрел на меня, когда я сказал, что переспал с его братом. О том, как он вышел, хлопнув дверью, и я не знал, вернется ли когда-нибудь. Мы не поговорили. По-настоящему. Не объяснились. Не попрощались. Он просто исчез из моей жизни, а я позволил этому случиться. Позволил Минхо заполнить пустоту, которую оставил его брат. Но пустота не заполнялась. Она только росла, давила изнутри, не давала спать, не давала дышать. Нужно поговорить с ним. Эта мысль билась в голове уже несколько дней, но я отгонял её, находил причины отложить, убеждал себя, что ещё не время, что я не готов, что будет больно. Но сегодня, глядя на спящего Минхо, я понял: время пришло. Он лежал на соседней стороне кровати, разметавшись на простынях, и его лицо во сне было совсем беззащитным — никакой хищной усмешки, никакого насмешливого прищура. Обычный парень. Я осторожно выскользнул из-под одеяла, сел на край кровати и взял телефон. Экран загорелся холодным белым светом, и я долго смотрел на чат с Минсо. Я открыл клавиатуру. Пальцы зависли над экраном. Написать или позвонить? Если позвоню — голос дрогнет. Слова застрянут в горле. Я не смогу сказать и половины того, что должен. Не смогу объяснить, попросить прощения, узнать, как он. Лучше написать. Я открыл чат. Вверху горела зелёная точка — он был в сети. Он вообще когда-нибудь спит? Или тоже лежит сейчас где-то в темноте и думает о том, что пошло не так? Пальцы дрожали, когда я набирал сообщение. Стирал. Набирал снова. Стирал. В голове было пусто, только одна мысль: «Скажи что-нибудь. Просто начни». Сынмин: Минсо...нам нужно поговорить. Нормально. Давай встретимся в том кафе, где мы раньше были... Я нажал отправить, не глядя. И сразу пожалел. Сердце забилось где-то в горле, и я почувствовал, как ладони становятся влажными. Сообщение ушло. Секунда. Две. Три. Галочки загорелись. Прочитано. Он прочитал. Я замер, вцепившись в телефон так, что побелели костяшки. Что он ответит? Согласится? Пошлёт? Скажет, что не хочет меня видеть? Скажет, что я предатель и ему не о чем со мной говорить? Три точки замигали в углу экрана. Он печатал. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит Минхо. Минсо: Завтра, в 12 часов я буду там. Я выдохнул. С облегчением? Со страхом? Не знаю. Грудная клетка сжалась, дышать стало трудно. Он вышел из сети. Зелёная точка погасла. Чат замер, последним сообщением повисло его «я буду там». Я смотрел на экран, пока он не погас, и ещё долго смотрел в темноту, где мерцали только цифры часов, отсчитывающие время до встречи. Завтра в двенадцать. Я увижу Минсо. Впервые после того вечера, когда он стоял на пороге моей квартиры с разбитым лицом и говорил, что не может без меня. После того, как Минхо вышвырнул его за дверь, а я не остановил его. После того, как я позволил его брату занять его место в моей постели. Я лёг на спину, глядя в потолок. Телефон лежал на груди, холодный и тяжёлый. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме. Завтра я увижу Минсо. И расскажу ему всё. О том, как я запутался. О том, что чувствую к его брату. О том, что, наверное, никогда не смогу быть тем, кем он хотел меня видеть. Он возненавидит меня. Уже возненавидел. Но я должен был это сделать. Рядом заворочался Минхо, его рука нашла мою талию, притянула ближе. Я чувствовал его тепло, его дыхание на своей шее. Он что-то пробормотал во сне — неразборчивое, тёплое. Я закрыл глаза. --- Я ворочался всю ночь. Тело не находило места на кровати — я переворачивался с боку на бок, сбивал простыни, натягивал одеяло, сбрасывал его. Минхо спал рядом, его дыхание было ровным, спокойным, он даже не просыпался от моих метаний. Только раз, когда я особенно резко дёрнулся, его рука инстинктивно сжала мою талию, притягивая обратно, и я замер на несколько минут, чувствуя тепло его тела, а потом снова начал ворочаться. Мысли не давали покоя. Они крутились в голове, как заевшая пластинка: завтра, в двенадцать, кафе, Минсо. Я прокручивал в уме разговор, который должен был состояться, представлял его лицо, его голос, его вопросы. И не находил ответов. Что я скажу ему? «Извини, я переспал с твоим братом. Не один раз. Не два. Много раз. И теперь я, кажется, влюбляюсь в него»? Как это сказать человеку, который любил меня год? Который ждал, берег, не торопил? Который стоял на пороге моей квартиры пьяный, с разбитым лицом, и говорил, что не может без меня? Я закрывал глаза, пытаясь заснуть, но перед внутренним взором вставало его лицо — растерянное, когда я сказал, что изменял ему. Потом — пустое, когда я назвал имя Минхо. Потом — разбитое, когда он стоял в подъезде, а его брат вышвыривал его за дверь. Я не спал всю ночь. Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, я сел на кровати. Тело было ватным, голова гудела, веки казались налитыми свинцом. Я посмотрел на себя в маленькое зеркало на тумбочке — и не узнал. Под глазами залегли тёмные круги, лицо было бледным, осунувшимся. Я выглядел так, будто не спал неделю, хотя прошла всего одна ночь. Минхо проснулся, когда я уже натягивал джинсы. Он приподнялся на локте, сощурился, разглядывая меня спросонья. Его волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки, и он был таким домашним, таким обычным, что у меня на секунду сжалось сердце. — Ты сегодня очень плохо выглядишь, — сказал он, и в его голосе не было обычной насмешки. Только беспокойство. — Ты всю ночь крутился. Кошмары снились? Я ничего не ответил. Просто встал, прошёл в ванную, умылся ледяной водой, надеясь, что она хоть немного приведёт меня в чувство. Холод обжёг лицо, но мысли не прояснились. Я смотрел на своё отражение в зеркале и видел чужого человека — с красными глазами, бледной кожей и твёрдой решимостью, которой не чувствовал внутри. На кухне я налил себе кофе, сделал несколько глотков, но вкуса не почувствовал. Потом нашёл в холодильнике йогурт, съел его механически, просто чтобы в желудке что-то было. Минхо стоял в дверях и смотрел. Молча. Внимательно. Его взгляд скользил по моему лицу, по моим рукам, по одежде, которую я надел — чёрные джинсы, серая футболка, лёгкая ветровка. Я чувствовал его взгляд, но не поднимал глаз. Знал, что он всё видит. Всё понимает. Но не мог остановиться. Не мог сказать ему правду, сидя на этой кухне, где мы пили кофе и смеялись, где он впервые сказал, что хочет начать всё сначала. Я встал, убрал чашку в раковину и направился к выходу. Минхо стоял в проходе между кухней и прихожей. Он не двигался, не отходил. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Его лицо было спокойным, но в глазах застыло что-то — ожидание? Предчувствие? — Ты куда? — спросил он, когда я подошёл ближе. — Прогуляться, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На улице хорошая погода. Я встал напротив него. Вплотную. Так близко, что чувствовал его дыхание, его запах, тепло его тела. Я хотел, чтобы он пропустил. Просто отошёл в сторону, дал мне пройти, не задавая лишних вопросов. Но он не отошёл. — Без меня? — спросил он, и в голосе появилось что-то новое. Что-то, чего я не слышал раньше. Не контроль. Не собственничество. А что-то другое. Более страшное. Беспокойство. Настоящее, живое беспокойство. Он взял меня за руку. Пальцы сомкнулись на моём запястье — не сильно, не больно, но уверенно. Я чувствовал каждый миллиметр его ладони, каждый шрам, каждую мозоль. Его большой палец скользнул по внутренней стороне запястья, там, где бьётся пульс, и я знал, что он чувствует, как бешено колотится моё сердце. — Отпусти, — сказал я, но голос дрогнул. Он не отпустил. Я поднял на него взгляд. Встретился с его глазами — тёмными, внимательными, изучающими. В них не было той хищной уверенности, которой он пугал меня в первые дни. Не было насмешки, игры. Было что-то другое. Что-то, от чего у меня сжалось сердце. — Мне нужно поговорить с Минсо, — сказал я. Слова упали в тишину прихожей, тяжёлые, как камни. Лицо Минхо изменилось. Это произошло за долю секунды — его черты заострились, глаза потемнели, стали глубже, холоднее. Исчезло всё то мягкое, домашнее, что было минуту назад. Передо мной стоял не тот парень, который пил со мной кофе на этой кухне, не тот, который спал рядом, обняв меня за талию. Передо мной стоял Минхо — тот самый, который ворвался в мою жизнь, чтобы разрушить её. Хищный. Опасный. Непредсказуемый. Я проглотил вязкую слюну. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в ушах, но я не отвел взгляда. Смотрел ему в глаза и ждал. Чего? Крика? Скандала? Того, что он запрет меня в этой квартире, не выпустит, не позволит? Минхо молчал. Долго. Секунду. Две. Пять. Десять. Я чувствовал, как его пальцы сжимают моё запястье — сильнее, чем раньше, но всё ещё не больно. Как его дыхание становится глубже, тяжелее. Как всё его тело напрягается, готовясь к чему-то. — Зачем? — спросил он наконец. Голос был низким, глухим. В нём не было злости. Только что-то, что я не мог распознать. Боль? Страх? — Мы не поговорили, — ответил я. — Нормально. После того вечера. Он ушёл, и мы больше не виделись. Я должен... — Что ты должен? — перебил он. — Сказать ему, что ты со мной? Что выбираешь меня? Я молчал. Потому что не знал, что выбираю. Потому что не был уверен. Потому что каждое утро просыпался рядом с одним братом, а засыпал с мыслями о другом. Минхо отпустил моё запястье. Медленно. Словно через силу. Его пальцы разжались, и я почувствовал, как уходит тепло. Он отступил на шаг, освобождая проход. Его лицо было каменным, непроницаемым. — Иди, — сказал он. Я не двинулся с места. — Минхо... — Я сказал — иди. — Он отвернулся, прошёл на кухню, сел за стол, спиной ко мне. — Только запомни: я не буду ждать вечно. Если ты придёшь поздно, или вообще не придёшь. — он замолчал на секунду, затем повернул голову ко мне, его глаза были чёрными. — Я ещё раз разукрашу ему ебало. Я стоял, глядя на его спину. На то, как напряжены его плечи. Как его руки лежат на столе, сжатые в кулаки. — Я вернусь, — сказал я. — Посмотрим. Я взял ключи, вышел за дверь. В подъезде прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Внизу, на улице, светило солнце. Город жил своей обычной жизнью. А я стоял между двумя братьями и не знал, какой шаг будет последним. --- Я шёл медленно. Спешить не хотелось — каждое движение давалось с трудом, ноги будто приросли к асфальту, сердце колотилось где-то в горле, и я ловил себя на мысли, что хочу развернуться и уйти. Спрятаться в своей квартире, зарыться лицом в подушку и сделать вид, что ничего не происходит. Что я не иду на встречу, которая изменит всё. Но я шёл. Потому что должен был. Потому что не мог больше прятаться. Потому что Минсо заслуживал правды — той самой, которую я так долго от него скрывал. Кафе встретило меня знакомым звоном колокольчика над дверью. Тот же запах кофе и выпечки, те же столики в клетчатую скатерть, та же тихая музыка, что играла здесь всегда. Всё было как раньше — таким же, как в те дни, когда мы с Минсо сидели здесь часами, болтая ни о чём, касаясь друг друга под столом ногами, строя планы на будущее. Но сейчас всё было по-другому. Я сразу увидел его. Он сидел за нашим столиком — тем самым, у окна, откуда был виден старый клён, который сейчас стоял голый, готовясь к зиме. Как всегда, приходил раньше. Как всегда, ждал. Минсо сидел, сцепив пальцы в замок на столе, и смотрел в окно. На его лице не было той мягкой улыбки, с которой он встречал меня раньше. Не было того света в глазах, который зажигался, когда я входил. Он сидел неподвижно, будто каменный, и только его пальцы — длинные, тонкие — время от времени сжимались в замке, выдавая напряжение. Я подошёл к столу. Замер на секунду, глядя на него. На его профиль, такой знакомый, такой родной — и такой чужой теперь. На тени под глазами, которых раньше не было. На бледную кожу, осунувшееся лицо. Он не спал. Может, так же, как я, ворочался всю ночь, прокручивая в голове всё, что случилось. Может, плакал. Может, ненавидел меня. Я сел на диванчик напротив. Минсо повернул голову и посмотрел на меня. У меня защемило сердце. Его глаза были пустыми. Не злыми, не обиженными, не полными боли — пустыми. Той особенной пустотой, которая бывает, когда человек выплакал все слёзы, пережил всю боль, перегорел изнутри. В них не было ни тепла, которое я так любил, ни ненависти, которую я, наверное, заслуживал. В них было ничего. Это было страшнее любых упрёков. — Минсо... — начал я, и голос сорвался. Я не знал, что говорить. Как сказать человеку, который любил меня год, который ждал, берег, не торопил, что я предал его? Что я спал с его братом, зная, что это он? Что я впустил этого брата в свою жизнь, в свою постель, в своё сердце? Что я, кажется, влюбляюсь в него, хотя до сих пор не уверен, что имею на это право? Слова застряли в горле. Я смотрел в его пустые глаза и чувствовал, как внутри всё рушится. Он положил руку на мою. Медленно. Осторожно. Так, как делал всегда, когда хотел успокоить, когда чувствовал, что мне страшно. Его пальцы легли на мои, тёплые, сухие, такие знакомые. Я почувствовал, как по коже бегут мурашки, как сердце пропускает удар. — Сынмин, — сказал он. Голос был тихим, ровным. В нём не было злости, не было упрёка. Только усталость. Такая глубокая, бесконечная усталость, что у меня защипало в глазах. — Ты не обязан ничего говорить, — продолжил он, и его пальцы чуть сжали мои. — Я знаю. Всё знаю. Я поднял на него взгляд. — Что... что ты знаешь? — Что ты с ним. Что ты выбрал его. Что он... — голос Минсо дрогнул, и я увидел, как пустота в его глазах начинает наполняться. Чем-то тёмным, тяжёлым, болезненным. — Что он лучше меня. Я хотел сказать, что это не так. Что я не выбирал. Что всё сложнее, чем кажется. Но слова не шли. Потому что это было правдой. Я был с Минхо. И после той ночи, когда Минсо стоял на пороге моей квартиры с разбитым лицом, я всё равно остался с его братом. — Прости, — прошептал я. — Я не хотел... — Я знаю, — перебил он. — Ты не хотел. Но так вышло. Он убрал руку. Я почувствовал, как холод проникает туда, где только что было его тепло. Как пустота разливается по телу, заполняет грудь, сжимает горло. — Минсо... — Я люблю тебя, Сынмин, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я люблю тебя с того самого дня в библиотеке, когда ты сидел с перевёрнутой книгой и смотрел на меня так, будто я был всем, что у тебя есть. Я замер. Слова падали в тишину, тяжёлые, как камни. Я чувствовал их вес, их боль, их правду. — Но я не могу быть с тем, кто любит не меня, — продолжил он. — Я не могу смотреть, как ты смотришь на него. Не могу думать о том, что ты думаешь о нём. Не могу... не могу быть вторым. — Ты не второй, — вырвалось у меня. — Никогда не был вторым. — Тогда почему? — спросил он. И в его глазах, наконец, появилась боль. Настоящая, живая, разрывающая. — Почему ты выбрал его? Чем он лучше? Чем я хуже? Я не знал, что ответить. Потому что не было ответа. Не было объяснения, почему моё тело отзывалось на прикосновения Минхо так, как не отзывалось на прикосновения Минсо. Почему его голос заставлял сердце биться чаще, его глаза — терять голову, его руки — забывать обо всём. — Я не знаю, — прошептал я. — Я не знаю, почему так вышло. Я не хотел этого. Я не хотел никого из вас ранить. Я просто... — Просто влюбился, — закончил за меня Минсо. Я поднял на него глаза. Он смотрел на меня — и в его взгляде не было ненависти. Не было злости. Только боль, и принятие, и что-то ещё, что я не мог распознать. — Он мой брат, — сказал Минсо. — Мой близнец. Мы родились с разницей в десять минут, и всю жизнь нас сравнивали. В школе, дома, везде. Я всегда был "хорошим", а он — "плохим". Я — послушным, он — бунтарём. Я — тихим, он — громким. И я всегда думал, что это хорошо. Что я лучше. А оказалось... Он замолчал, сжал пальцы в замок, посмотрел в окно. — А оказалось, что ты выбрал его, — закончил он. — Выбрал того, кто обманывал, кто играл, кто не заслуживал. И я не понимаю. Я никогда не пойму. — Минсо... — Не надо, — он поднял руку, останавливая меня. — Я не виню тебя. Правда. Я виню себя. За то, что не сказал о нём. За то, что не познакомил вас раньше. За то, что не научил различать нас. Может, если бы я... — Не надо, — перебил я. — Ты не виноват. Никто не виноват. Просто так случилось. Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах больше не было пустоты. Была боль, была усталость, было принятие. — Ты счастлив с ним? — спросил он. Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Счастлив ли я с Минхо? Я не знал. Я запутался. Я не понимал, что чувствую. Но когда я рядом с ним, я забываю обо всём. Когда он смотрит на меня, я теряю голову. Когда он целует меня, я таю. Когда он говорит, что любит, я хочу верить. — Я не знаю, — сказал я честно. Мы сидели молча. В кафе играла музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, звякали чашки. А мы смотрели друг на друга и прощались. Без слов. Без слёз. Без скандалов. Просто отпускали. --- Мы вышли из кафе, и я остановился на тротуаре, не зная, куда идти. Минсо стоял рядом, сунув руки в карманы куртки, и смотрел куда-то вдаль, на залитую солнцем улицу. Он выглядел таким... обычным. Таким, каким я привык его видеть. И одновременно чужим. Чужим настолько, что у меня сжалось сердце. — Ну, я пойду, — сказал он, не глядя на меня. — У меня ещё дела. Я знал, что никаких дел у него нет. Он просто не хотел затягивать прощание. Не хотел делать больнее, чем уже было. — Минсо... — начал я, но он покачал головой. — Не надо. Правда. Всё хорошо. Я справлюсь. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. Но сейчас в ней не было тепла. Только грусть и принятие. — Береги себя, Сынмин, — сказал он. — И... будь счастлив. Даже если не со мной. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не с грохотом, не с болью — тихо, почти незаметно. Как будто нить, которая связывала нас всё это время, лопнула и повисла в воздухе, ненужная, забытая. Я остался один. Солнце светило ярко, несмотря на то, что осень уже вступила в свои права. Листья на деревьях пожелтели и опадали, устилая тротуары золотым ковром. Где-то вдалеке играла музыка, смеялись дети, лаяла собака. Нормальная жизнь, которая шла своим чередом, не обращая внимания на то, что моя только что разбилась вдребезги. Я пошёл. Куда? Я сам не знал. Не домой — там ждал Минхо. Не к Феликсу — не хотел ни с кем говорить. Не к родителям — они не звонили. Я просто шёл, переставляя ноги, смотрел под ноги на жёлтые листья и думал. Думал о том, как быстро всё изменилось. Как всего месяц назад я был другим человеком — с другими проблемами, другими мечтами, другой жизнью. Телефон в кармане завибрировал. Потом ещё раз. И ещё. Я не доставал его. Знал, кто пишет. Минхо. Он ждал меня. Волновался. Может, злился. Может, боялся, что я не вернусь. Я думал о нём. О том, как он смотрел на меня сегодня утром, когда я сказал, что иду к Минсо. Как его лицо изменилось — стало холодным, чужим, опасным. Как он сказал: "Я не буду ждать вечно". Он боялся. Так же, как я. Боялся, что я выберу не его. Боялся, что всё, что было между нами, окажется ошибкой. Я думал о родителях. Они не писали. Не звонили. С того самого вечера, когда я сказал правду, когда отец выгнал меня из дома, — ни одного сообщения, ни одного звонка. Будто я умер для них. Будто меня никогда не существовало. Мама, которая смотрела на меня сквозь слёзы, когда я уходил. Отец, который сказал забыть, что у меня есть родители. Они не пытались найти меня. Не пытались вернуть. Может, ждали, что я одумаюсь. Может, надеялись, что я приползу обратно с повинной. Может, им было всё равно. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет, не всё равно. Я знал маму. Она плакала. Она хотела остановить меня. Но отец... отец всегда решал всё сам. А она никогда не умела ему перечить. Я думал об университете. Я подавал документы в Сеульский национальный — туда же, куда собирался Минсо. Мы мечтали учиться вместе. А теперь? Теперь я не знал, смогу ли смотреть на него в коридорах университета. Не знал, захочу ли. Может, стоит подать документы куда-нибудь ещё? Начать всё с чистого листа, в новом месте, с новыми людьми? Я думал о дне рождения. Он был через три недели. Мне исполнится двадцать. В прошлом году мы праздновали с Минсо, с Феликсом, с Чонином. Мама испекла торт, папа подарил дорогой подарок — что-то там для учёбы, я уже забыл. А в этом году? Я буду один. Или с Минхо. Я не знал, чего хочу. На улице становилось холодно. Осень вступала в свои права быстро, безжалостно. Солнце всё ещё светило, но ветер стал пронизывающим, холодным, он забирался под куртку, заставлял зябко ёжиться. Я поднял воротник, сунул руки в карманы и ускорил шаг. Не хотел возвращаться. Не хотел видеть Минхо, не хотел отвечать на его вопросы, не хотел объяснять, что произошло в кафе, что сказал Минсо, что я чувствую. Но надо было. Я обещал вернуться. Я не мог снова убежать. Перед подъездом я остановился. Посмотрел на окна своей квартиры на втором этаже. В них горел свет. Минхо ждал. Я достал телефон. Пятнадцать пропущенных. Десять сообщений. Все от него. Я не стал читать. Просто сунул телефон обратно в карман и вошёл в подъезд. Ноги сами несли меня вверх по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле. Я достал ключи, вставил в замок, повернул. Дверь открылась. В прихожей горел свет. Пахло чем-то вкусным — Минхо готовил. Я снял обувь, повесил куртку. Из кухни доносился шум — звяканье посуды, шипение масла на сковороде. Я прошёл на кухню. Минхо стоял у плиты, спиной ко мне. В одной руке — сковорода, в другой — лопатка. На столе уже стояли тарелки, стаканы, бутылка воды. Он готовил ужин. Для нас. — Я вернулся, — сказал я тихо. Он замер на секунду. Потом выключил плиту, поставил сковороду, повернулся. На его лице не было злости. Не было холода, который я видел утром. Только усталость. И облегчение. Такое глубокое, что у меня защипало в глазах. — Есть будешь? — спросил он, как ни в чём не бывало. Я подошёл к столу, сел на стул. Он поставил передо мной тарелку с рисом, овощами, кусочком рыбы. Просто. Домашне. Так, как не делал никто для меня за долгое время. — Спасибо, — сказал я. Он сел напротив. Мы ели молча. Не смотрели друг на друга. Не говорили. А когда я доел, он взял мою руку в свою. — Я люблю тебя, — сказал он. Я не ответил. Но и не убрал руку.