Одно лицо на двоих

Глава 17. Сынмин проснулся от звука. Сознание возвращалось медленно, будто он всплывал из глубокой, тёмной воды — тяжело, с трудом, цепляясь за обрывки мыслей, которые таяли, едва успев сформироваться. Он не сразу понял, что разбудило его. Какой-то шум. Голоса. Где-то далеко, будто за стеной, будто в другой реальности. Он едва открыл глаза. Веки были тяжёлыми, будто к ним привязали грузила. Комната тонула в сером предрассветном свете — шторы были задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивалась бледная полоска, достаточная, чтобы разглядеть очертания мебели, разбросанную на полу одежду, пустую половину кровати рядом. Минхо не было. Сынмин протянул руку — простыня была ещё тёплой, но уже начинала остывать. Он ушёл недавно. Минуту назад. Пять. Десять. Сынмин попытался сглотнуть и замер. Горло было сухим — таким сухим, будто внутри насыпали песка. Язык прилипал к нёбу, в горле саднило, каждый вздох отдавался лёгкой болью. Он проглотил слюну — и пожалел. Резкая, режущая боль пронзила горло, заставив его скорчиться. Он прижал руку к шее, массируя мышцы, пытаясь облегчить спазм. Сегодняшние крики — вчерашние, уже вчерашние, — дали о себе знать. Он забыл, как сильно нагрузил связки. И теперь расплачивался. Он сел на кровати, свесил ноги на пол. Комната слегка качнулась, но он не придал этому значения — просто встал слишком быстро. Голова была ясной, температура спала окончательно, только слабость ещё сидела в мышцах, напоминая о вчерашней болезни. Он натянул боксеры — те самые, которые валялись у кровати, — потом штаны. Футболку искать не стал. Просто пошёл на звук. Шаги были тихими, но уверенными. Босиком по холодному полу, мимо приоткрытой двери в ванную, мимо шкафа с зеркалом, в котором мелькнуло его отражение — растрёпанный, заспанный, с красными следами на шее. Голос становился громче. Минхо разговаривал по телефону. Он стоял на кухне, прислонившись бедром к столешнице, и его профиль чётко вырисовывался на фоне окна. Свет за его спиной делал его силуэт почти призрачным — тёмные волосы, широкие плечи, длинные пальцы, сжимающие телефон. Он был босиком, в одних спортивных штанах, и Сынмин заметил, как напряжены его плечи, как сжата челюсть. — Я сказал — не сейчас, — голос Минхо был низким, тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Я не могу приехать. Пауза. Кто-то на том конце провода что-то говорил — быстро, настойчиво, Сынмин слышал только отдалённое бормотание. — Нет, — Минхо провёл рукой по лицу. — Я не оставлю его одного. Он болеет. Сынмин замер в дверях. Он говорил о нём. О Сынмине. — Мам, я всё понимаю, — голос Минхо стал мягче, но не намного. — Но не сейчас. Через пару дней. Когда он поправится. Мам. Сынмин почувствовал, как сердце пропустило удар. Минхо разговаривал с мамой. Своей мамой. Той самой, с которой он обещал познакомить Сынмина. — Я знаю, что отец злится, — продолжал Минхо, и в его голосе появились нотки усталости. — Я знаю, что он не одобряет. Но мне всё равно. Сынмин прикусил губу. Отец не одобряет. Его отец. Отец Минхо. Он знал о них? — Я не брошу его, — сказал Минхо твёрдо. — Даже если вы меня выкинете из дома. Даже если лишите наследства. Даже если проклянёте. Тишина. Длинная, тяжёлая тишина. — Я люблю его, мама. По-настоящему. Сынмин почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сжал пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Я приеду, — сказал Минхо. — Через пару дней. Обещаю. И Сынмина привезу. Познакомлю. Если вы готовы его принять. А если нет — мы уедем и не будем вам мешать. Он замолчал, слушая. Его лицо было напряжённым, но спокойным — спокойствием человека, который принял решение и не собирается его менять. — Да, — сказал он. — Передай отцу, что я его люблю. Несмотря ни на что. И что я хочу, чтобы он был счастлив. Но не ценой своей жизни и не ценой жизни того, кого я люблю. Он нажал отбой. Телефон со стуком упал на столешницу. Минхо стоял, глядя в окно, и его плечи были такими напряжёнными, будто он нёс на них весь мир. Сынмин шагнул в кухню. Пол был холодным — босые ступни заледенели, но он не чувствовал этого. Он подошёл к Минхо сзади, обнял его за талию, прижался щекой к его спине. — Сынмин? — Минхо вздрогнул. — Ты чего не спишь? — Ты говорил с мамой, — сказал Сынмин в его спину. Минхо молчал. Его рука легла поверх рук Сынмина, пальцы переплелись, сжались. — Ты всё слышал? — Достаточно. Минхо вздохнул. Развернулся в его объятиях, взял его лицо в ладони. Его глаза были уставшими — под ними залегли тени, но они всё равно блестели в сером утреннем свете. — Не переживай об этом, — сказал он. — Я разберусь. — Ты сказал, что любишь меня, — прошептал Сынмин. — Потому что это правда. Сынмин поднял руку и провёл пальцами по его щеке — по скуле, по виску, по краю губы. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — По-настоящему. Минхо закрыл глаза, прижался щекой к его ладони. — Знаю, — ответил он. Минхо поцеловал его в лоб. Губы были мягкими, тёплыми — они задержались на коже дольше, чем обычно, будто он измерял температуру не рукой, а именно так, прикосновением. Сынмин закрыл глаза, чувствуя, как это простое движение отдаётся где-то глубоко внутри — не физическим теплом, а чем-то другим, чему он уже научился доверять. Минхо отстранился, но не сильно. Его ладонь легла на лоб Сынмина — широкая, горячая, чуть шершавая. Большой палец провёл по переносице, по брови, по виску, будто проверяя не только температуру, но и состояние, настроение, всё, что происходило внутри. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. Голос был низким, чуть хриплым со сна, и в нём звучала такая искренняя забота, что Сынмину стало почти неловко. Он привык быть сильным. Привык справляться сам. Привык, что никто не спрашивает, как он себя чувствует — ни родители, ни друзья, ни даже Минсо, который любил его, но часто уходил в свои мысли, забывая спросить о главном. — Нормально, — ответил Сынмин, и это была почти правда. Голос прозвучал хрипло — вчерашние крики давали о себе знать. Горло саднило, и он поморщился, сглотнув. — Врёшь, — Минхо усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Он убрал руку со лба, но не отошёл — остался стоять так близко, что Сынмин чувствовал тепло его тела даже через тонкую ткань штанов. — Голос хриплый. Температура? — он снова коснулся лба, на этот раз тыльной стороной ладони. — Вроде нормальная. Но ты бледный. — Я всегда бледный, — возразил Сынмин. — Нет, — Минхо покачал головой. — Обычно ты розовый. Как поросёнок. — Сам ты поросёнок, — фыркнул Сынмин, но в голосе не было злости. Минхо улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только для него, когда они были вдвоём, когда не нужно было ничего доказывать, ничего скрывать. Тёплой. Почти нежной. — Иди в кровать, — сказал он. — Я сделаю тебе чай. — Не хочу чай, — Сынмин потянулся к нему, уткнулся носом в его ключицу. — Хочу стоять здесь. Минхо вздохнул, но руки его обвили спину Сынмина, прижимая ближе. — Упрямый, — сказал Минхо. — Это ты упрямый, — ответил Сынмин в его грудь. Они стояли так посреди кухни, босиком на холодном полу, в сером утреннем свете, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Где-то за стеной слышались шаги — соседи сверху уже проснулись и ходили по своей квартире, начиная новый день. Где-то вдалеке лаяла собака, гудела машина, кричали птицы. А здесь, в этой маленькой кухне, время остановилось. — Сынмин, — сказал Минхо тихо. — М? — Я серьёзно. Как ты себя чувствуешь? Сынмин поднял голову, посмотрел ему в глаза. В них не было игры — только забота, только желание понять, только готовность помочь. — Голова не болит, — сказал Сынмин честно. — Температуры нет. Но горло... горло болит. И слабость. — Вчера много кричал, — Минхо провёл пальцем по его кадыку, осторожно, почти невесомо. — Сам виноват, — Сынмин попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Не надо было так... — Не надо было так хорошо? — Минхо приподнял бровь. Сынмин стукнул его в грудь. — Не наглей. Минхо рассмеялся — тихо, коротко, но так искренне, что Сынмин почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. — Иди в кровать, — повторил Минхо. — Я сделаю тебе чай с мёдом. И заварю тот имбирь, который ты любишь. Сынмин смотрел на него и не узнавал. Этот человек — который ворвался в его жизнь, чтобы разрушить её, который обманывал, притворялся, играл — стоял сейчас перед ним босиком, в спортивных штанах, с растрёпанными волосами и перечислял, как Сынмин любит имбирный чай. И это было больше, чем любой подарок. Он вернулся в спальню, забрался под одеяло, свернулся калачиком на своей половине кровати. Простыни пахли им — Минхо, их ночью, клубникой и потом. Пахли домом. Через несколько минут Минхо вошёл с двумя кружками. Поставил одну на тумбочку рядом с Сынмином, вторую — на свою половину. Забрался под одеяло, притянул Сынмина к себе, устроил у себя на груди. — Пей, — сказал он, подавая кружку. Сынмин сделал глоток. Чай был горячим, терпким, сладким от мёда и кислым от лимона. Он обжёг горло, но боль сразу стала меньше, будто тепло растворило её изнутри. --- Сынмин лежал, уткнувшись носом в грудь Минхо, и чувствовал, как его пальцы перебирают его волосы. Медленно, рассеянно — будто он делал это неосознанно, будто его руки жили своей собственной жизнью, которой не мог управлять даже он сам. Это было приятно — до мурашек, до закрытых глаз, до тихого, едва слышного вздоха, который вырвался из груди сам собой. Он чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время — по-настоящему, полностью, без оглядки. Не нужно было бояться, что кто-то войдёт, что кто-то осудит, что кто-то скажет что-то, что разрушит этот момент. Только они. Только эта комната. Только тишина за окном, где начинался новый день. Но одна мысль не давала покоя. Она вертелась где-то на задворках сознания, появлялась и исчезала, как тень, как отражение в мутной воде. И чем дольше Сынмин лежал, тем отчётливее она становилась. Он поднял руку. Браслет на запястье блеснул в сером утреннем свете — тонкая золотая цепочка, изящная, почти невесомая, и маленькая подвеска в форме щенка. Сынмин повертел запястьем, глядя, как браслет переливается, как подвеска качается, как золото ловит свет. Золото. Настоящее золото. Он не знал, сколько это стоит. Не разбирался в ювелирных украшениях, в ценах, в брендах. Но он знал, что золото не бывает дешёвым. Знакомые цифры, мелькавшие в витринах магазинов, которые он никогда не посещал, вдруг всплыли в памяти — сотни тысяч вон, а то и миллионы. И браслет не выглядел дешёвым. Он выглядел дорогим. Очень дорогим. — Минхо, — позвал он тихо. — М? — голос Минхо был сонным, расслабленным. Пальцы продолжали перебирать его волосы, не останавливаясь. — Откуда у тебя такие деньги? Сынмин поднял голову и посмотрел на парня. В сером утреннем свете лицо Минхо казалось вырезанным из камня — острые скулы, прямой нос, губы, которые только что шептали его имя. Но глаза были мягкими — такими мягкими, что Сынмин почти забыл, о чём хотел спросить. Минхо перестал водить рукой по его волосам. Замер на секунду, потом продолжил — медленнее, чем раньше, будто обдумывал ответ. — Заработал, — сказал он просто. Сынмин ждал продолжения. Но Минхо молчал. Только пальцы двигались по его голове, массируя кожу, спускаясь к затылку, поднимаясь к макушке. — Заработал? — переспросил Сынмин. — Где? Работал? Когда? Ты же в университете учишься, почти всё время со мной... — Раньше, — перебил Минхо. — До университета. До того, как мы... до того, как я встретил тебя. — Чем ты занимался? — Сынмин чувствовал, как внутри закрадывается странное чувство. Не ревность, не подозрение — скорее любопытство, смешанное с беспокойством. — Минхо, скажи. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах что-то мелькнуло — тень, воспоминание, что-то, что он обычно прятал за усмешкой и самоуверенностью. — Ты правда хочешь знать? — спросил он. Сынмин кивнул. Минхо вздохнул, откинул голову на подушку, уставился в потолок. Его рука замерла на затылке Сынмина, пальцы застыли, будто он забыл о них. — Я работал в ночном клубе, — сказал он. Сынмин замер. — Барменом, — добавил Минхо быстро. — Не танцором, не... не тем, о чём ты подумал. Барменом. — Я ничего не подумал, — ответил Сынмин, но это было не совсем правдой. — Деньги там неплохие, — продолжал Минхо, глядя в потолок. — Особенно чаевые. Особенно если ты... если ты умеешь улыбаться и разговаривать с людьми. Он усмехнулся — но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Я работал почти год. Каждую ночь, кроме воскресенья. Приходил домой под утро, спал несколько часов, потом шёл в школу. А вечером — снова в клуб. Сынмин слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, что Минхо из небогатой семьи. Знакомство с родителями, которое постоянно откладывалось, разговоры о деньгах, которые Минхо всегда переводил на другую тему, его вещи — не новые, но качественные, подобранные с умом. И эта работа — о которой он никогда не рассказывал. — Твои родители знали? — спросил Сынмин. — Нет, — Минхо покачал головой. — Думали, что я хожу на дополнительные занятия. Математика, английский... Я даже оценки подтянул, чтобы не подозревали. Он провёл рукой по лицу, будто устал от одного воспоминания. — Я копил, — сказал он. — Долго. Почти год. Знал, что когда встречу тебя... когда у нас всё получится... я захочу сделать тебе подарок. Особенный. Не такой, который можно купить в переходе за десять тысяч вон. Откуда ты знал, что я приму этот подарок? — спросил Сынмин тихо. — Не знал, — ответил Минхо. — Но надеялся. Он повернул голову, посмотрел на Сынмина. В его глазах не было обычной самоуверенности — была уязвимость, которую он показывал так редко, что Сынмин забывал, что она вообще существует. — Я хотел, чтобы у тебя было что-то, что останется с тобой навсегда, — сказал Минхо. — Даже если я... даже если мы... не будем вместе. — Я не знал, что будет, — Минхо пожал плечами. — Я надеялся на лучшее, но готовился к худшему. И хотел, чтобы у тебя осталось что-то, что напоминало бы тебе о том, что ты важен. Что кто-то считал тебя настолько важным, что готов был работать ночами, чтобы подарить тебе кусочек золота. Сынмин почувствовал, как к горлу подступает ком. — Ты идиот, — сказал он, и голос дрогнул. — Знаю, — Минхо улыбнулся — не своей обычной ухмылкой, а настоящей, тёплой улыбкой, от которой у Сынмина защипало в глазах. — Ты мог просто сказать мне. Я бы и без подарка... — А я хотел с подарком, — перебил Минхо. — Потому что ты заслуживаешь подарков. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И я хочу дать тебе это. Всё, что смогу. Сынмин сжал его руку, лежащую на одеяле, прижался к ней щекой. Тишину спальни нарушил короткий, настойчивый пиликающий звук. Сынмин почувствовал, как под его щекой мышцы Минхо напряглись — едва заметно, но достаточно, чтобы он понял: что-то изменилось. Рука, которая только что перебирала его волосы, замерла на секунду, потом скользнула к тумбочке, где лежал телефон. Минхо взял телефон, поднёс к лицу, и его лицо стало серьёзным. Не напряжённым — серьёзным. Без той привычной усмешки, которую он надевал, как маску, когда хотел что-то скрыть. Просто серьёзным. — Что там? — спросил Сынмин, не поднимая головы. Ему не хотелось нарушать тепло, которое разлилось по телу, не хотелось возвращаться в реальность, где были проблемы, родители, деньги, будущее. — Мама написала, — ответил Минхо тихо. Сынмин приподнял голову, посмотрел на него. В сером утреннем свете лицо Минхо казалось вырезанным из камня — острые скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию. Но глаза... глаза были мягкими. Уставшими. И немного испуганными. — Что она сказала? Минхо помолчал секунду, потом перевёл взгляд с экрана на Сынмина. — Что они ждут нас сегодня вечером. Сынмин сел на кровати. Одеяло сползло с плеч, открывая голую грудь, покрытую красными следами — засосами, которые Минхо оставил вчера. Он не обратил на это внимания. — Сегодня? — переспросил он. — Но ты говорил, что через пару дней... что у нас есть время... — Знаю, — Минхо тоже сел, откинулся на спинку кровати, провёл рукой по лицу. — Но мама... она не любит ждать. Если она сказала «сегодня», значит, сегодня. — Я не готов, — вырвалось у Сынмина раньше, чем он успел подумать. Минхо посмотрел на него. В его глазах не было раздражения, не было нетерпения — только понимание. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже не готов. — Ты не готов? — Сынмин удивился. — Это же твои родители. — Мои, — кивнул Минхо. — Которые думают, что я снимаю комнату рядом с университетом. Которые до сих пор надеются, что я приведу домой девушку. Сынмин почувствовал, как внутри всё сжимается. Сынмин смотрел на свои руки, лежащие на одеяле. Браслет с щенком блеснул в свете — и он вдруг почувствовал его вес. Не физический — золото было почти невесомым. А тот, другой — вес ответственности, вес выбора, вес правды, которую скоро придётся сказать. Минхо взял его руку, сжал пальцы, провёл большим пальцем по браслету. — Папа хочет познакомиться с тем, кто занял всё моё время, — сказал он. — Он думает, что это кто-то из университета. Друг. Он не знает, что ты... что ты не просто друг. — А мама? — Мама хочет убедиться, что я счастлив, — Минхо поднял руку Сынмина к губам, поцеловал запястье, туда, где бился пульс. — И что тот, кто сделал меня счастливым, этого достоин. Сынмин сглотнул. В горле пересохло, даже после вчерашнего чая с мёдом. — А если я не понравлюсь им? — спросил он. — Если они скажут, что я не достоин? — Не понравишься? — Минхо усмехнулся — не зло, скорее грустно. — Ты самый лучший человек, которого я знаю. Если ты им не понравишься, значит, дело не в тебе. Он отпустил руку Сынмина, потянулся к нему, притянул к себе, уткнулся носом в его волосы. — Мы поедем, — сказал он. — Посмотрим. Поговорим. А если что-то пойдёт не так — уедем. Вместе. Слова повисли в воздухе, тёплые, уверенные, обещающие. Сынмин чувствовал их каждой клеточкой тела, каждой частичкой души, которая ещё сомневалась, боялась, надеялась. Вместе. Это слово стало их паролем, их клятвой, их якорем в этом бушующем море, которое называлось жизнью. Он сжал руку Минхо, чувствуя, как его пальцы отвечают тем же — крепко, уверенно, без тени сомнения. И всё же внутри, где-то глубоко, в самом тёмном уголке сознания, где прятались страхи, которых он сам себе не хотел признавать, зашевелилось что-то холодное, липкое, неотвязное. — А Минсо?.. — спросил он тихо. Имя упало в тишину спальни, как камень в стоячую воду. Круги пошли сразу — по лицу Минхо, по его напрягшимся плечам, по сжатым челюстям. Сынмин видел, как он изменился. Как его глаза, которые только что смотрели с такой нежностью, стали твёрже, холоднее. Как губы, которые только что шептали слова любви, сжались в тонкую линию. Как всё его тело напряглось, будто он готовился к удару. — Минсо живёт в общежитии, — сказал Минхо. Голос был ровным, спокойным, но Сынмин чувствовал — это спокойствие напускное, за ним скрывается что-то другое. — Насколько я знаю. Его не должно быть дома. Он замолчал. Сынмин смотрел на него, ждал продолжения, но Минхо только перевёл взгляд на окно, где серое утро постепенно разгоралось, заливая комнату бледным светом. — Насколько ты знаешь? — переспросил Сынмин. — Ты не уверен? — Я не общаюсь с ним, — ответил Минхо. — После того, как он пришёл к тебе пьяный... мы не разговаривали. Сынмин почувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, что Минхо и Минсо больше не общаются. Он видел это по тому, как они смотрели друг на друга в университете — не как братья, не как близнецы, а как чужие люди, которых связывает только общее прошлое. Но слышать это вслух было по-другому. Больнее. — Я не хочу, чтобы ты снова через это проходил, — Минхо повернулся к нему, взял его лицо в ладони. — Не хочу, чтобы вы встречались. Не хочу, чтобы ты смотрел на него и вспоминал... всё. Сынмин закрыл глаза. Он не хотел вспоминать. Не хотел думать о том, как Минсо смотрел на него в кафе, как его глаза были пустыми, как он сказал: «Будь счастлив». Не хотел представлять, что будет, если они столкнутся лицом к лицу в доме его родителей, где всё напоминало о детстве, о прошлом, о том, что было до. Он поцеловал его — в уголок губ, легко, почти невесомо. И Сынмин почувствовал, как страх отступает. Не исчезает — нет, он всё ещё сидел где-то внутри, но уже не так сильно, не так больно. — Ты не обязан ехать, — сказал Минхо, отстраняясь. — Если ты не готов... если боишься... мы можем остаться. Я скажу маме, что ты заболел. Это будет правдой. — Нет, — Сынмин покачал головой. — Я поеду. Я должен. — Не должен. Ты ничего никому не должен. — Должен, — Сынмин открыл глаза, посмотрел на Минхо. — Себе. Я должен перестать бояться. Должен перестать прятаться. Должен... жить дальше. Минхо смотрел на него долгим взглядом. В его глазах было что-то — гордость? удивление? — что-то тёплое, от чего у Сынмина защемило сердце. — Ты сильный, — сказал Минхо. — Сильнее, чем думаешь. — Не сильнее, — ответил Сынмин. — Просто с тобой. Минхо улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только для него, когда они были вдвоём, когда не нужно было ничего доказывать, ничего скрывать. — Тогда собирайся, — сказал он. Он зашёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Бледный, с красными следами на шее, с синяками под глазами — вчерашняя ночь дала о себе знать. Но глаза... глаза блестели. Не от слёз — от жизни. Он умылся, почистил зубы, надел чистую футболку. Вышел на кухню, где Минхо уже разливал кофе по кружкам. — Готов? — спросил Минхо, поднимая на него взгляд. — Готов, — ответил Сынмин. И почти поверил в это.