Перец и Ладан

На следующее утро Илья проснулся в очень разобранном состоянии. Он преимущественно злился, и где-то даже был рад этому. Здоровая агрессия может дать ему преимущество в завтрашнем катании, и он не упустит этого шанса, хоть и планировал использовать в качестве вдохновения другие чувства. Собравшись, он проверил расписание. К его радости (?) Гуменника в списках на утренние тренировки он не нашел. «Пусть на своем корте крутится!» — подумал Малинин и двинулся на раскатку. Каково было его удивление, когда первым, чей силуэт он мгновенно выцепил из массы фигуристов на льду, оказался именно Петр. Его точеную высокую фигуру невозможно было спутать, во что бы он ни был упакован. А сегодня он был невыносимо красив. Простая черная футболка с высоким воротом, плотно облегающим горло, спортивные брюки, натянутые на бедрах и чуть свободные ниже коленей, аккуратный но не зализанный пучок черных волос и абсолютно сконцентрированный, но отсутствующий для соседей по льду взгляд. Невозможно было сопротивляться жару, накрывшему все тело в доли секунд, как будто сердце пропустило удар и вскочило, застряв в горле, так что сложно стало дышать. Он так и встал на трибуне, так как зашел на корт сверху, сомневаясь, что вообще сможет выйти на лед. Красиво запрокинув кисть над головой, Гуменник выгибался во вращении, придерживая кончиками пальцев другой руки блестящее лезвие конька. Ребра контрастно выпирали над тонкой талией, голова была запрокинута назад, рот чуть приоткрыт. Безупречный баланс, высокая скорость. Он делал это так легко, как будто был сплетен из тонкого и упругого тростника, а не являлся на самом деле одним из самых высоких фигуристов-одиночников, сложенным из крепкого скелета и натренированных мышц. Следом Петр прыгал четверные. Абсолютно. Чисто. И очень. Высоко. Технически, он делал 11/10, и это с раннего-то утра. Влечение сменилось отчаянием. Было очевидно, насколько этому человеку из холодного Питера все равно на события прошлой ночи и уж тем более на самого Илью, раз в нем нет ни слабости, ни колебаний, только структура. Илья буквально ощущал, как его затягивает в черное болото, глядящее из глубины равнодушными зелеными глазами. Вынужденная, совершенно безнадежная капитуляция и беспомощность. Поднялась тошнота, будто силой засунутый в себя завтрак вот-вот вывернется прямо сейчас на сидение спереди, и вся арена обернется на мерзкие звуки. И только Он — не обернется. Его время тренировки уже наступило, но ноги не слушались. Он зашнуровывал коньки очень медленно, пока у бортика перед ним не прошипел лед от торможения, и не перепрыгнул порожек обжигающе-черный силуэт. — Доброе утро, Илья! — с хладнокровной улыбкой подошел к нему Гуменник и протянул руку для рукопожатия. Ладони Малинина были насквозь мокрыми и он старался придумать какой-то пафосный способ отказать в приветствии, выразить свое пренебрежение к Российскому гомофобу. Он поднял глаза и увидел во встречном взгляде… волнение? Не на льду. Не в голосе и движениях. Только откуда-то со дна души тянулось странное встречное чувство. Обезоруживающее своей нежностью. Илья вспомнил, за что не любил русских — по ним никогда не понятно, что на самом деле они чувствуют. — Доброе, мне сложно с тобой говорить — неожиданно честно для самого себя ответил Илья. Глаза напротив стали еще тревожнее. Рядом почти никого не было, но глаза все равно побегали вокруг, чтобы убедиться в приватности диалога. Он даже сейчас все учитывал. — Хорошо, я тебя понял, я не хотел тебя обидеть, прости меня — сказал Гуменник, тихо опустился на сидение через одно и стал расшнуровывать коньки. Чувства готовы были пойти носом, если бы они были одни, Илья точно бы кинулся его обнимать, но сейчас точно было нельзя. От Гуменника пахло мятой, шампунем и теплом кожи. Руки, покрытые потом, быстро остывали на холодном катке, и так хотелось положить хотя бы одну, хотя бы на эту горячую спину. Малинин бессознательно наклонился в сторону Пети, но тот, не поднимая головы, чуть отдернулся, что считывалось, как опасение. Петр поднялся и вышел с корта, лицо не выражало никаких эмоций, но что-то мутное поднималось со дна. Это жалость, но не жалость к Илье. Жалость к себе? Сейчас было рано думать об этом, но представления о возвращении домой перестали быть такими солнечными, наполненными теплом семьи и друзей, что-то ускользало и оставалось здесь, в Милане. Причем безвозвратно. До обеда было минимум три часа и он решил позвонить домой, набрал Дашу, на том конце молниеносно сняли трубку. — Ооо, наш олимпиец! Привет! — Даша радостно махала в камеру. — Добрый день! Как вы там? — он завалился на кровать, заложив руку под голову. — Мама на валокордине, папа из храма не вылазит, никто не смотрит твои прокаты, посты и интервью, пока тебя нет, кроме меня — короче, база. Петя усмехнулся. — Ты выглядишь уставшим, ты высыпаешься, хорошо кушаешь? Опять одни бананы? Ты у людей уже с ними напрямую ассоциируешься! Они тебе еще не снятся? Может поэтому плохо спишь? — она говорила активно и эмоционально, он слушал «по диагонали», зная, что если на вопрос реально нужно ответить — она переспросит еще раз — Или тебя что-то беспокоит? Мне кажется, тебе одиноко, ты познакомился там с кем-нибудь? — Да, здесь есть один крутой спортсмен — неожиданно Петя включился в диалог на этом вопросе — Я пока плохо его знаю, но, по крайней мере, мне интересно было бы его понять. Он не слишком хорош в русском, примерно, как я в английском, но мы как-то общаемся. Правда, мне кажется, я чем-то его задел. — Шуточки все твои… язык не при чем тут. Ты просто почти никогда не говоришь правду, я даже сейчас в шоке, что ты решил мне что-то рассказать. Может он устал от твоих прЕколов? — она покрутила «козой» в камеру, и Петя удивился, как она всегда точно попадает в суть, даже по тем микроскопическим данным, которые он способен выдать. — А Ваня где? — Петя чувствовал себя практически дома, когда разговаривал с сестрой, это очень помогало заземляться. — О, кстати он хотел с тобой поговорить, я сейчас его позову, повиси пока — она положила телефон на стол и ушла. Петя с нежностью стал разглядывать родную люстру, представляя, как прямо сейчас лежит под ней, как пахнет шкаф со старыми книгами, стоящий тут же, под этой люстрой, как ветер стучит веткой дерева в балконное окно, а тени от этой ветки скачут по стене слева. Неожиданно в дверь постучали.