Перец и Ладан

Малинин ворвался, чуть не сняв дверь с верхней петли. — Я хочу успеть, я не могу представить, что ты уедешь, а я ни разу не почувствую хотя бы твоих объятий! — Ты придурок что ли? Ты на всю олимпийскую деревню орешь! — Петр быстро захлопнул дважды отхватившую ни за что дверь и толкнул Илью одной рукой вглубь номера. — Ты вынес все презервативы из автоматов? — он шутил, как обычно, но внутри на самом деле было смятение, страх за свою репутацию и одновременно желание — плотное, тяжелое, не поддающееся контролю, незнакомой раньше силы. Илья стоял напротив тяжело дыша, его грудная клетка ходила вниз-вверх, щеки были почти пунцовыми, глаза горели — вот он, настоящий Русский спортсмен, как с картинки, Иванушка, слабоумие и отвага… открытое страстное сердце — то, чего не было у Гуменника. — Ну пожалуйста, я очень тебя прошу, дай мне хотя бы — Илья смотрел умоляюще, подняв брови в мученическую кривую, он резко дернулся вперед, но замедлился волевым усилием, чтобы не вызвать мгновенного отторжения — взять твою руку — он медленно потянулся к кисти, за плавными движениями которой внимательно наблюдал все эти несколько дней, запоминая положения пальцев и направления взмахов, и не увидев ее отдергивания взялся двумя руками, проникновенно заглянул в глаза напротив и хотел уже поднять руку до своего лица, но будто будучи не в праве менять ее положения, сам рухнул на колени, то ли от изнеможения, то ли от невыносимого желания выразить всю свою почти собачью покорность и восхищение. Специфичные вкусы Петра дали о себе знать не в самый удачный момент, когда лицо Ильи было прямо напротив его паха — он любил доминировать, и любил, когда ему сдаются. — Вставай, пожалуйста, ты же знаешь, мне нельзя, а я начинаю терять самообладание. Илья будто очнулся от забвения, чуть холодная рука Гуменника сняла тяжелый туман наваждения. Он хотел посмотреть наверх, но взгляд сам замер на середине пути. Петр готов был развернуться и вылить на себя весь кувшин с водой прямо на одежду, лишь бы справиться с этим, но не успел. Ничего больше не было нужно, ни слов, ни движений, это сработало как красная тряпка или зеленый свет. Илья ловко вцепился в ширинку брюк, расстегнул и дернул вниз, так что Гуменник попятился назад, и, потеряв равновесие, присел на стойку под зеркалом. Он хотел что-то возразить, но за дверью послышались какие-то голоса, и, побоявшись, что кто-то может услышать, он проглотил даже не успевшую сформироваться фразу. Следом за этим стало тепло, и туго, кровь отлила от рук, и он чувствовал, как кончики пальцев становятся одной температуры со стеклянной поверхностью стойки. Ему казалось, что она почти ледяная, и хрусталики упираются в кожу и тут же тают. Напротив горячая ладонь легла на бедро сзади, и давление увеличилось. Дыхание учащалось, и хрипы стали перерастать в тихие стоны. Он и сам не заметил, как по сути подчинялся чужому напору, это злило, но механика движений была настолько оптимальна, что его хватило на пару минут, он уперся ладонью во влажные русые кудри, сдержанно промычал в плотно сжатые губы и… проснулся. — Мать… твою — он поднялся на кровати весь в испарине и не до конца понимая, где находится. Рядом никого не было, духота сдавливала виски, на улице темнело — Мать твою! — он резко поднялся, упираясь взглядом на время в телефоне. На экране висело непрочитанное от Вани «Произвольную не проспи!» Нужно было срочно явиться на вечернюю тренировку, без обеда, насквозь мокрым, на ходу сбивая лишнее натяжение ткани, прилипающей к коже. 17 минут нелепых попыток собраться, несколько падений под суровым взглядом Дайнеко, пытающейся то ли подбодрить, то ли успокоить саму себя. Никто не понял, где носило этого скрытного парня, но амплуа работало — многие спортсмены даже сочли эту разобранность и короткую тренировку за часть стратегии, мол, расслабить конкурентов своей несостоятельностью, сэкономить максимум сил для проката, да черт его знает, что в этой голове… но настоящей причины никому и никогда узнать бы не удалось. Малинина на катке уже не было, для него вторая тренировка прошла чуть раньше, но гораздо спокойнее и стабильнее утреннего потрошения. Он несколько раз проверял, нет ли Гуменника в записях на его время, видя его на час позже успокаивался, но все равно озирался по сторонам. Думая, что его не существует, кататься было кратно проще. После тренировки он даже смог прогуляться по вечернему городу, поужинать полноценно, и поболтать с другими фигуристами в зоне отдыха. Достигнув полноценного дзена и твердо намереваясь выспаться, он шел по коридору в свой номер, повторяя завтрашнюю программу в уме, когда навстречу ему вырулили Петя и хохочущая Лиза Туктамышева. Болью это назвать нельзя, скорее сбой в системе, как будто сознание на мгновение выдало синий экран, а потом перезапустилось, удалив последнюю сессию. Вот тебе горстка стекла, пусть смешается с твоим ужином и к утру ты выплюнешь все свое нутро в холодном туалете номера один на один с собой. Зачем это? За что… Им нужно было пройти друг мимо друга, Илья выбрал сторону Лизы, та так же солнечно улыбнулась ему, как до этого улыбалась Пете, чуть прихватив за плечо. Гуменник слился с пространством от ужаса, что прямо на лбу может запустится трансляция его сна, так, что его наставница уничтожит его гомофобными шуточками, а еще хуже, Илья придет воплощать сон в реальность. Он почувствовал себя чужеродным для среды впервые, несмотря на то, что эта среда активно выживала его грубыми политическими инструментами на протяжении всего времени до этого момента. На прощанье у номера Тукта нежно по-сестрински потрепала Петю по волосам, вспоминая, как делала это раньше, когда он был еще мальчиком, а она была уже большой спортсменкой. Он смущенно поулыбался ей и провалился за дверь. Допустить еще большего нарушения режима он никак не мог, и приняв горячий душ, медитативно абстрагируясь от всего, кроме основной цели пребывания здесь, крепко уснул. На несколько десятков стен правее эмоциональная мясорубка уничтожала Илью. Он зажимал рот рукой, сидя прямо у двери и сдавленно скулил. Горячие слезы катились по щекам и капали на ковролин. Ему совсем не было страшно за завтрашний прокат, ему было страшно, что человек, держащий в руках нитки от его души, улетит через несколько дней на самолете слишком далеко, так что нити лопнут, и он разлетится на куски брошенной марионеткой, больше никогда не найдет в себе силы прийти в движение. Неожиданно в дверь постучали. Малинин сглотнул слизь, стекавшую по лицу, воспаленное воображение подкидывало только один вариант нежданного гостя на ночь глядя, и он умолял бога, чтобы не ошибиться. Но за дверью оказалась Лиза. От неожиданности он настолько опешил, что даже забыл, как выглядит. — Что с тобой? — Встревоженно спросила Туктамышева и качнулась к Илье, но тот злобно толкнул дверь ей навстречу — Эй! Эй? — возмущенно, а затем нежно прикрикнула Лиза — Я все понимаю — она надавила на дверь — Это безумно тяжело. Но я не смогла пройти мимо, тебя слышно прямо в коридоре. Так не пойдет, давай я попробую тебе помочь? — Что ты… понимаешь? — удивился Малинин — Что с тобой происходит — она говорила как всегда очень уверенно, и это очень пугало. Илья судорожно пытался вспомнить, не успел ли где-то засветить свою печаль — Это колоссальное давление! Столько людей ждет от тебя триумфа, а ты обычный человек, еще и очень молодой. Илью отпустило, но впускать гостью ему совсем не хотелось. Кто знает, может быть она идет от Него, может быть они только что были так же близки, насколько он далек от того, на что готов променять любую медаль. Что-то в голове непрерывно твердило, что такого просто не может быть, что весь его карьерный путь не может закончиться об одного случайного человека. Но сердце готово было разорваться. — Да плевать мне на эти медали! И на эту чертову Олимпиаду! Я хотел бы никогда сюда не приезжать! — Я все же зайду. Я все равно останусь стоять под дверью, даже если ты не пустишь меня, а так мы дадим выспаться другим спортсменам. Им тоже тяжело. — Она уверенно навалилась на дверь, вошла, и плавно закрыла ее за собой — Идем, выпьем водички! Где у тебя стаканчик? Эта материнская нежность вызывала тошноту. Какая милашка! Ясно, как день, что он без ума от нее! — Никакого стаканчика! Прекрати! У тебя есть кого поддерживать! Лиза округлила глаза и прекратила искать воду, замерев вполоборота. — Ты про Петю? — Конечно! — что-то свело под диафрагмой, и его согнуло пополам. Он присел на пол. Общайся они хоть немного, Лиза подумала бы, без ложной скромности, что дело в ней. Но дело было явно не в ней. И самое интересное, никакой гомофобии в ней никогда не было. Она была остра на язык, могла колко поддеть, но не в такие моменты и не в этих темах. — А так вот где этого пи… жука носило сегодня вместо тренировки! Так… ээ… слушай, во-первых, я знаю его с самого детства, извини, трахаться с тем, в ком я всегда буду видеть пупса, я не могу. За него сказать не могу, но я сомневаюсь, что я в его вкусе. Ему нравится, когда ему смотрят в рот, а не когда угарают с того, как он в бортик полетел… Илья пилил взглядом тумбочку и пытался уловить суть того, что имела ввиду Лиза, говорившая быстро и использовавшая непрямые смыслы на не совсем родном ему языке. — Погоди. — он поднял руку почти в капитулирующем жесте — Его не было на тренировке? — Ну да, притащился под конец, пожеванный, повалялся на льду и пошел назад. Это только в тиктоках он идеальный, в жизни он местами очень придурок. Илья немного улыбнулся, и Лиза про себя даже выдохнула, пока тот не видел. Затем снова сморщила лоб. — Послушай, он очень умный, добрый, краси-вый — на последнем слове она немного скривилась, выражая свое личное несогласие с ним — парень, но он «ледяной принц», никому еще не удавалось влезть к нему в голову, и, насколько я знаю, в постель… ээ… в сердце, если хочешь. Странно говорить это парню, но если ты думаешь, что ради тебя он изменится, то мне очень жаль. Это больно, но лучше отпусти ситуацию. Сколько их еще… ладно, это уже перебор — она положила пальцы на переносицу. Илья был согласен со всем, но мысль о том, что что-то все-таки выбило «принца» из колеи не покидала его практически выпотрошенной головы. Это мог быть сбитый режим, другой человек, расстройство желудка — все что угодно, но Малинин хотел верить, что замешан в этой ситуации. Просто потому что иначе ему было никак не уснуть, даже если это не правда, пусть это будет правдой сегодня ночью. — Я не знаю, что еще добавить. Мне жаль, правда. Ложись спать! — Окей, спасибо. — Илья тихо встал, открыл Лизе дверь, она вышла и стоя вполоборота помахала ему, сочувствующе поджав губы.