Перец и Ладан

На прокат Малинин выходил, оставив весь свой великолепный опыт и талант где-то в коридорах Милана. Ноги слушались, но тело было как будто перевязано в узел на уровне диафрагмы. Ни один человек никогда не вставал таким комом в горле и тяжелым камнем на сердце, как Гуменник. Они виделись за пределами льда сегодня только один раз: Петя был полностью погружен в себя, прыгал с ноги на ногу, смотрел в пол и что-то шептал себе под нос. Волосы были до блеска залакированы, даже в метре от него пахло тонким ароматом чего-то чужого, отдаленно напоминающего черный перец и ладан. Аккуратно сшитая по фигуре жилетка поблескивала в холодном свете диодных ламп, Илье показалось, что она сидит на нем не плотно, как будто Милан высосал из него часть жизни, играя на его нервах — значит он все-таки был человеком, значит он тоже мог переживать. Он только один раз прошел мимо Пети, стараясь запомнить все, что успеется за доли секунд. Нельзя тосковать по тому, кого едва знаешь, но что это «нельзя» против молодого сердца, оказавшегося в ловушке чужих ожиданий, ответственности, навалившейся в виде 7 квадов и славы, задолго опередившей его победу. Он не знал, что Гуменник видел его периферическим зрением, не знал, что он поднял глаза ему вслед, незаметно, присев, будто поправляя шнурки. Он провожал его с волнением и заботой, которую никак не сможет реализовать. Собственный прокат в голове складывался проще частушки, элементы следовали строго друг за другом, ничего не могло быть упущено. Тело отзывалось стопроцентной готовностью, мышцы были разогреты и введены в тонус, как натянутая тетива, изнутри как будто готов был вырваться свет. Почему-то в его голове связалось, что своим прокатом он сможет как-то передать свои чувства, как-то выразить то, что ему нельзя выражать. Странно, что его персонаж по сюжету тоже отвергает чужую любовь, но только руководствуясь совсем другими причинами. Гуменник не дамский угодник, и уж точно не видный красавец, обожаемый в свете. Он умен, но никогда не стремился использовать свой ум, чтобы крутить людьми ради своих целей, прямо сказать — люди в целом, кроме нескольких, не особо были ему интересны. А уж тем более подпускать их близко, к сердцу, к душе… к телу. Илья начал движение по льду, музыка и автоматизм вели его, но в голове крутились только советы Петра, только его руки на мышцах ног и их тепло. Темная магия будто ползла по его телу сверху вниз, и, незаметно для него, затягивала путы. Стало сложно контролировать баланс, потом дыхание стало сбивчивым, и наконец ноги перестали его слушать — ожидаемые квады внезапно превратились в одинарные и двойные детские прыжки. Он хорошо разгонялся, но что-то вязкое будто тормозило его в полете. Он не то что не применил советов, данных ему Гуменником, он даже не смог прыгнуть те каскады, где ему могло бы это пригодится. Хотелось плакать в жилетку, хотелось, чтобы все отвернулись, чтобы все замолчало, чтобы Он помог. Но Он только усугублял ситуацию, когда забылась хореография, осталось только откатать все до конца и уйти с позором. Падение. Больно не было, скорее просто не хотелось вставать. После завершения проката он искал только Его взгляда, но Гуменника и след простыл. Малинин слышал, что он произвел фурор своей произвольной программой, но он не смотрел — не смог. «five quads!» звучало со всех сторон, звучало и то, что оценки были занижены несправедливо, что он не занял места — но говорил каждый, а значит — он победил всех. «Насколько мало я для него значу, и насколько он вытеснил для меня весь мир?» Прокаты были завершены, места распределены, и наконец этот фарс был остановлен, хотя бы на время.