Пулково. Нулевой километр.

Воспоминания  ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Сборы были пыткой. Илья стоял посреди своей комнаты и не узнавал её. Голые стены, на которых еще неделю назад висели постеры с его собственными фотографиями с чемпионатов. Пустые полки, где рядами стояли кубки и медали. Всё это уже упаковали в специальные контейнеры и отправили морем. Через месяц придут. Если придут вообще. Осталось только то, что влезло в два чемодана. Одежда, пара книг, ноутбук, наушники. — Илья, это будешь брать? — мама стояла в дверях с какой-то старой мягкой игрушкой в руках. Пингвин в шапочке, талисман его первой победы на юниорском Гран-при. — Выкинь, — бросил он, даже не обернувшись. — Но это же... — Выкинь, мама! Я не поеду в эту дыру с детским садом! Мама вздохнула, но игрушку убрала за спину. Не выкинула. Илья знал, что не выкинет. Она упакует этого дурацкого пингвина в ручную кладь и привезет. Потому что она — мама. Когда за ней закрылась дверь, Илья сполз по стене на пол. Комната поплыла перед глазами. Он сидел на холодном паркете, смотрел на два черных чемодана и чувствовал, как внутри закипает что-то страшное, уродливое, липкое. Он не заметил, как начал плакать. Сначала просто текли слезы, потом добавились всхлипы, потом его затрясло, и он зажал рот рукой, чтобы не заорать в голос. Почему? Почему он, Илья, двукратный чемпион, должен все бросать? Из-за одного паршивого проката? Из-за того, что его родители поцапались с этими старыми козлами из федерации? Это несправедливо. Это просто несправедливо. Он бился в истерике минут двадцать, пока не выдохся. Потом встал, подошел к окну и тупо уставился на улицу. Там, за стеклом, была его жизнь. А здесь, в этой комнате, которую он больше никогда не увидит, оставался только мусор. В кармане куртки, висевшей на стуле, что-то хрустнуло. Илья сунул руку и вытащил пачку сигарет, купленную неделю назад у знакомого парня на катке. Он не курил. Никогда. Спортсмены не курят. Но тогда, после провала, ему захотелось попробовать хоть что-то, что горит в легких, а не замерзает. Он закурил прямо в комнате, открыв окно. Сигарета дрожала в пальцах. Первая затяжка обожгла горло, заставила закашляться, но во второй раз было легче. В третьей затяжке он почувствовал, как тупая игла боли в груди немного притупилась. — Прости, — шепнул он кому-то невидимому. То ли своему телу, то ли прошлому, то ли маме. Ночью он не спал. Часа в три, когда родители уже давно вырубились, он тихо выскользнул из дома, сел в свою машину — серебристый порш, подарок на восемнадцатилетие — и просто поехал. Куда — он не знал. Просто по шоссе, прочь от города, туда, где темно и пусто. Он гнал под сто сорок, вдавливая педаль в пол, и ветер завывал за окнами так же тоскливо, как выло у него внутри. Он думал о том, что эту машину тоже придется продать. В Питере она никому не нужна. Там левые рули, другие налоги, да и вообще — он будет никто. На пустом ночном шоссе, в свете фар, выхватывающих только полосу асфальта и обочину, ему вдруг стало страшно. Не от скорости. От одиночества. Раньше он никогда не был один. Всегда мама, папа, тренеры, пресса, фанаты. А теперь он просто точка в пространстве, несущаяся в никуда. Он вернулся под утро, загнал машину в гараж и просидел там до рассвета, слушая, как капает вода с трубы. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Сейчас, стоя под навесом Пулково и глотая сырой питерский воздух, Илья вспомнил ту ночь. Сигареты лежали в боковом кармане рюкзака, и он отчаянно хотел закурить прямо здесь, при всех. Но нельзя. Мама увидит, начнутся вопросы. — Илья, помоги с чемоданом! — крикнул отец. Илья молча подхватил тяжелый чемодан  и потащил его к машине. Старенький минивэн, который вызвал отец, пах бензином и собакой. Илья забился на заднее сиденье, воткнул наушники и уставился в окно. Питер плыл мимо. Широкие проспекты сменялись узкими улочками, сталинские высотки — дореволюционными доходными домами с облупленной штукатуркой. Красиво? Наверное. Тоскливо? Безумно. Квартира оказалась именно такой, как он и думал: старой, пыльной, с вытертым паркетом и тяжелыми шторами, пахнущими нафталином и временем. — Я в душ, — бросил он и закрылся в ванной. Там, под шум воды, он наконец позволил себе закурить, открыв крошечное окошко под потолком. Сигарета быстро сгорела, пепел улетел в форточку. Он смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале и не узнавал себя. Глаза красные, под глазами синева, губы сжаты в тонкую линию. «Ты справишься, — сказал он себе. — Ты всегда справлялся». Но в первый раз в жизни он сам себе не поверил. ~~~~~~~~~~~~~~~~ Вечером родители уехали в федерацию и в тренерский совет. Оформлять документы, договариваться о льде, решать кучу взрослых вопросов. Илья остался один. Он провалялся на продавленном диване часа два, тупо листая ленту инстаграма. Там, в Америке, сейчас утро. Его бывшие друзья выкладывают сторис с тренировок, с завтраков, с пробежек. Его тегнули на каком-то фото? Нет. Уже не тегают. Он больше не свой. В какой-то момент его прорвало. Он вскочил, натянул первую попавшуюся толстовку, кеды и вылетел на улицу. Без цели. Просто не сиделось в этой проклятой квартире с ее запахом старых вещей и несбывшихся надежд. Он шел быстро, почти бежал, пока не уперся в высокие чугунные ворота. Каток. Та самая Академия фигурного катания, куда его определили. Ворота были приоткрыты. В здании горел свет. Илья замер. Ноги сами понесли его внутрь. Он прошел через пустой вестибюль, мимо будки охранника, и толкнул тяжелую дверь, ведущую к ледовой арене. Холодный воздух ударил в лицо. Ледовая гладь сияла под софитами, но они горели не в полную силу — горел только дежурный свет. Тишина, нарушаемая лишь тихим, свистящим звуком коньков. Илья шагнул ближе к бортику и замер. На льду был ОН. Петя. Высокий, статный, он двигался так, будто не касался льда, а парил над ним. Черные тренировочные штаны, простая серая кофта, никакой вычурности. Только чистое, абсолютное скольжение. Он делал прокат. Не прыгал, просто катал произвольную программу, но это было настолько красиво, что у Ильи перехватило дыхание. Каждое движение было выверено, но не механически, а естественно, как дыхание. Руки описывали плавные дуги, корпус был идеально собран, а на лице — полное спокойствие и сосредоточенность. Он не играл на публику, он жил в этом моменте. Илья стоял, боясь пошевелиться. Внутри вдруг что-то дрогнуло. Весь его срыв, вся его боль, вся злость на этот город — всё это показалось вдруг мелким, неважным. Потому что здесь, на этом старом питерском льду, был кто-то по-настоящему великий. Не шумный, не скандальный, не мальчик с обложки. А настоящий. Петя закончил прокат. Замер в финальной позе на секунду, а потом выдохнул и поднял голову. Их взгляды встретились. Петя, кажется, ничуть не удивился. Он плавно выпрямился, оттолкнулся и подъехал к бортику ближе к тому месту, где стоял Илья. Стекло разделяло их, но Илья видел его лицо совершенно ясно. Ледяные глаза смотрели тепло. Губы тронула мягкая, чуть застенчивая улыбка, от которой у Ильи вдруг часто-часто забилось сердце. — Привет, — сказал Петя. Голос был тихий, спокойный, ровный. В нем не было ни удивления, ни насмешки, ни фальшивого радушия. Просто «привет», как будто они виделись вчера, как будто Илья всегда здесь был. Илья судорожно сглотнул, вцепившись побелевшими пальцами в бортик. Весь его гонор, вся капризность, весь этот образ самоуверенного красавчика — всё куда-то улетучилось под этим тихим взглядом. — Привет, — выдохнул он в ответ, и его голос предательски дрогнул. Где-то в тренерской за стеклом маячили силуэты его родителей и тренера. Они о чем-то говорили, размахивали руками, но Илья не слышал их. Он слышал только стук собственного сердца и видел только эту мягкую улыбку, которая вдруг осветила весь этот холодный, чужой, проклятый вечер.