Пулково. Нулевой километр.

Илья всё ещё стоял, вцепившись в бортик, и чувствовал себя полным идиотом. Петя смотрел на него сквозь стекло с этой своей убийственно спокойной улыбкой, и Илья вдруг остро осознал, как он сейчас выглядит. Растрёпанный, в мятой толстовке, с красными глазами после бессонной ночи и с явным запахом сигарет, который, кажется, въелся в куртку намертво. — Ты чего здесь? — Петя оттолкнулся ото льда и ловко перекинул ногу через борт, оказываясь рядом. Теперь, вблизи, он казался ещё выше. Илья задрал голову. — Поздно уже. Каток закрывается. — Я… — Илья сглотнул. Язык не слушался. В голове была каша. — Я гулял. Увидел свет. Решил зайти. Петя кивнул, будто это было самое нормальное объяснение в мире. Стянул чехлы с коньков, сунул их в сумку, висевшую на плече. Движения плавные, неторопливые. Илья засмотрелся. — Слушай, — выпалил он, чтобы хоть что-то сказать. — Ты это… Ты круто катаешься. Прямо очень. Я смотрел. Петя поднял бровь. В серых глазах мелькнуло что-то похожее на иронию, но мягкую, не обидную. — Серьёзно? Двукратный чемпион мира хвалит моё катание? Я польщён. — Да иди ты, — буркнул Илья, но почему-то улыбнулся. — Я не в том смысле. Я просто… Ну, правда красиво. У тебя скольжение другое. Ты как будто не едешь, а плывёшь. Я так не умею. — Умеешь, — спокойно ответил Петя, закидывая сумку на плечо. — Просто ты привык прыгать, а не скользить. Тебя с детства учили на мощь, на скорость, на квады. А красота — она потом приходит, если дать ей время. Пошли, чего стоять. Он кивнул в сторону выхода и двинулся первым. Илья, как завороженный, пошёл следом. Они миновали пустой вестибюль, где охранник теперь уже не спал, а смотрел телевизор, и свернули в коридор, ведущий к раздевалкам. Где-то за одной из дверей всё ещё слышались голоса — наверное, его родители всё ещё обсуждали что-то с тренером. Петя толкнул дверь мужской раздевалки. Внутри было тепло, пахло хлоркой, старым деревом и ещё чем-то неуловимым — может, просто "спортом". На скамейках валялись вещи, чьи-то сумки, пара коньков. — Присаживайся, — Петя указал на скамейку у шкафчиков. Сам сел напротив и начал неторопливо расшнуровывать коньки. Илья сел. Руки не знали, куда деться. Он теребил край толстовки, потом потянулся к волосам, поправил чёлку, которая и так лежала идеально. Нервишки шалят. Он злился на себя за это. — Ты всегда так поздно тренируешься? — спросил он, чтобы разрядить тишину. — Часто, — Петя пожал плечами, стягивая конёк. — Здесь тихо. Никто не мешает. Дайнеко — мой тренер — разрешает. У нее ключи есть. — Дайнеко? — переспросил Илья. — Это Вероника Анатольевна, что с моими родителями сейчас? — Ага, — Петя усмехнулся уголком губ. — Только ты при ней не называй её Дайнеко. Она немного строгая бывает, но справедливая. Говорят, в девяностых она тренировала олимпийских чемпионов. Сейчас она все время на льду, каждое утро. Прыгать не прыгает, конечно, но технику ставит так, что кости по-другому чувствуешь. — А почему ты у нее? — Илья сам не заметил, как начал задавать вопросы. Ему было правда интересно. Петя закончил с коньками, сунул ноги в обычные кроссовки и откинулся на спинку скамейки, задумчиво глядя в потолок. — Потому что она не орёт. И не лезет в душу. Она просто работает. И учит работать. Знаешь, у нас в фигурном катании много шума. Криков, истерик, скандалов. Родители у борта трясутся, тренеры матом кроют. А Дайнеко... она как скала. Если ты упал, она скажет: «Вставай и делай ещё раз. Упал — вставай». Без эмоций. Это успокаивает. Илья слушал и чувствовал, как внутри что-то щемит. Он никогда так не жил. В его мире всё было на максимуме. Эмоции, амбиции, требования. Тренеры орали, мама плакала, папа метал громы и молнии. А здесь — просто "вставай и делай". Как будто можно жить по-другому. — А сам Питер? — спросил он вдруг. — Нравится здесь? Петя перевёл на него взгляд. Серые глаза блеснули. — Питер — это особенный город, — сказал он негромко. — Он не сразу открывается. Сначала он кажется серым, холодным, неуютным. А потом ты начинаешь замечать детали. Лепнину на старых домах. Дворы-колодцы. Реки. Мосты. Белые ночи. Он учит терпению. Тебе понравится. — Мне? — Илья хмыкнул. — Я тут, блин, ссыльный. У меня никакого терпения нет. Петя улыбнулся. Той самой мягкой улыбкой, от которой у Ильи внутри всё переворачивалось. — Значит, научишься. Илья смотрел на него и думал: "Господи, какой же он красивый". Не той обложечной красивостью, к которой привык Илья. А какой-то внутренней, спокойной, настоящей. От этого хотелось одновременно провалиться сквозь землю и сидеть тут вечность, слушая этот ровный голос. Он тут же одёрнул себя. Ты чего, идиот? Ты вообще-то парень. И он парень. И вы только познакомились. И ты вообще не по этой части. Или по этой? Илья запутался в собственных мыслях и разозлился на себя ещё сильнее. Дверь раздевалки скрипнула, и в проёме показалась массивная фигура отца. — Илья, ты здесь, — Роман выглядел уставшим, но довольным. — А, Петя, здравствуй. — Здравствуйте, — Петя встал со скамейки, приветственно кивнув. В этом жесте не было подобострастия, только вежливость. — Мы тут с твоим тренером обо всём договорились, — отец перевёл взгляд на Илью. — Через три дня первый выход на лёд. А пока нам нужно заняться квартирой. Там ремонт нужен косметический, завтра едем за материалами. Так что готовься, сын, рукава засучивать. — Чего? — Илья опешил. — Ремонт? Я не умею... — Научишься, — отец хлопнул его по плечу. — Не маленький. Ладно, я на улице, машина ждёт. Собирайся. Он ещё раз кивнул Пете и вышел, оставив после себя лёгкий запах дорогого парфюма и отцовской властности. Илья остался сидеть, переваривая новость. Ремонт. Он, Илья, двукратный чемпион, будет клеить обои? Это какой-то сюр. — Ремонт — это весело, — подал голос Петя. В его тоне слышалась лёгкая насмешка. — Особенно когда не умеешь. Будет что вспомнить. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Илья, но потом вдруг замялся. Он смотрел на Петю, который уже собрал сумку и стоял, прислонившись к шкафчику, такой спокойный и умиротворённый. Илья понял, что очень не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Что завтра будет этот дурацкий ремонт, и он снова будет один в этой чужой квартире, и мама будет суетиться, и отец командовать, а этот серый город будет давить на плечи. — Слушай, — выдавил он, чувствуя, как краснеют уши. — Ты это... завтра занят? Петя поднял бровь. — Вечером тренировка. А днём свободен. А что? — Ну, — Илья переступил с ноги на ногу, теребя лямку рюкзака. — Я просто подумал... Ты же местный. Может, показал бы мне город? Ну, экскурсию там... Не знаю, Невский, Эрмитаж, где вы там гуляете. Если тебе, конечно, удобно. Если нет, то я пойму, просто спросил... Он нёс эту околесицу и ненавидел себя за каждый слог. Что он мелет? Какой Эрмитаж? Он никогда не интересовался музеями. Но надо было хоть что-то сказать, лишь бы Петя согласился. Петя смотрел на него с тем же спокойным выражением, но в глазах плясали смешинки. — Илья, — мягко сказал он. — Ты сейчас покраснел до корней волос. — Ничего я не покраснел! — взвился Илья, но уши горели предательски ярко. Петя тихо рассмеялся. Смех был негромкий, приятный, будто ручеёк журчит. — Ладно. Давай завтра. Во сколько? — Я... — Илья растерялся. — В обед? Я не знаю, когда этот ремонт начнётся... — Давай в два, — предложил Петя. — У метро "Горьковская"? Тут недалеко. Я тебе район покажу, где мы тренируемся. Идёт? — Идёт, — выдохнул Илья, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. — В два. Я приду. — Договорились, — Петя протянул руку. Илья пожал её, чувствуя крепкое, сухое тепло. — Ну, до завтра. И давай там, не дыми сильно. Лёд любит здоровых. Илья отдёрнул руку, будто обжёгся. — Откуда ты... — От тебя пахнет, — спокойно сказал Петя. — Но это не моё дело. Просто совет. Пока. Он подхватил сумку и вышел из раздевалки, оставив Илью стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем. — Твою мать, — выдохнул Илья, закрывая лицо руками. — Твою мать, твою мать, твою мать... Он не знал, что именно его так накрыло. То ли то, что Петя раскусил его с курением. То ли то, что согласился на встречу. То ли то, что рукопожатие было слишком коротким. Но одно он знал точно: завтра в два он будет у метро "Горьковская" за час до назначенного времени. Потому что пропустить эту встречу — страшнее, чем провалить все прыжки в мире. Он вышел на улицу, где его ждал отец, сел в машину и всю дорогу молчал, глядя на ночной Питер, который вдруг перестал казаться таким уж враждебным. — Ну что, сын? — спросил отец, паркуясь у дома. — Освоился немного? — Осваиваюсь, — тихо ответил Илья, и впервые за долгое время в его голосе не было злости. Было что-то другое. Что-то, чему он пока боялся дать название.