Пулково. Нулевой километр.

Машина мягко притормозила у высокого дома в старом фонде. Илья выглянул в окно — классический питерский двор-колодец, чугунная решетка балконов, лепнина на фасаде, местами облупившаяся, но оттого не менее красивая. — Приехали, — Петя заглушил мотор. — Выгружаемся. Илья вылез из машины, закинул рюкзак на плечо и замер, разглядывая подъезд. Массивная деревянная дверь с витиеватой ручкой, домофон, запах сырости и старого камня. — Красиво, — сказал он невпопад. — Это тебе ещё внутри понравится, — Петя достал ключи. — Там лепнина сохранилась, высота потолков почти четыре метра. Бабушка говорила, что здесь раньше профессора жили, из университета. — А сейчас? — А сейчас я, — Петя усмехнулся и открыл дверь. — Профессор фигурного катания. Неоплачиваемый. Они вошли в подъезд. Илья сразу задрал голову — высокие сводчатые потолки, мраморные ступени, чугунные перила, старый лифт с решетчатой дверью. — Ты на каком? — На четвертом. Лифт работает, но я пешком люблю. Разминка. — Я с тобой, — быстро сказал Илья. Они пошли вверх по лестнице. Илья старался не дышать слишком громко, но после четырёх пролётов всё равно запыхался. Петя, кажется, даже не вспотел. — Форму теряешь, — заметил он, оборачиваясь. — Я вообще-то чемпион мира, — буркнул Илья, пытаясь отдышаться. — Двукратный, — кивнул Петя. — Помню. Там, наверху, осталось? Или в Бостоне забыл? — Нахал, — беззлобно огрызнулся Илья, но улыбнулся. Петя открыл дверь квартиры и посторонился, пропуская Илью внутрь. — Заходи. Не стесняйся. Илья переступил порог и замер. Квартира была... удивительной. Огромная прихожая с высоким потолком, лепнина по углам, старый, но ухоженный паркет. В прихожей висело большое зеркало в тяжёлой деревянной раме, а под ним — старинный комод с резными ножками. — Ничего себе, — выдохнул Илья. — Это ещё не всё, — Петя снял пальто, повесил на вешалку. — Пошли, покажу. Он повёл Илью по квартире, и у Ильи глаза разбегались. Гостиная — светлая, с огромными окнами, выходящими во двор. Старый камин, нерабочий, но красивый. Мягкий диван, кресло, стеллаж с книгами. На стенах — несколько репродукций, какие-то старые фотографии в рамках. — Это моей бабушки квартира, — пояснил Петя, показывая на фотографии. — Она здесь выросла. Потом мама, потом я. Много всего сохранилось. — А родители? — Пока что в Москве живут, — коротко ответил Петя. — Отдельно. Я здесь один. Илья не стал расспрашивать дальше — почувствовал, что тема закрыта. Кухня оказалась небольшой, но уютной. Старая плита, холодильник, деревянный стол у окна, на подоконнике — несколько горшков с зеленью. И, что удивительно, настоящая дровяная печь в углу, выложенная белым кафелем. — Печка работает? — изумился Илья. — Работает, — кивнул Петя. — Я зимой иногда топлю. Тепло, уютно. Чай можно греть по-старинке. — Ты вообще человек или сказочный персонаж? — вырвалось у Ильи. Петя усмехнулся. — Посмотрим ещё, может, я домовой. Потом была ванная — тоже старая, с огромной чугунной ванной на львиных лапах и высоким окном под потолком. — Ванна моя гордость, — сказал Петя. — Можно лежать часами и смотреть в окно. Зимой особенно красиво — снег падает, а ты в горячей воде. Илья представил эту картину и почувствовал, как щёки снова теплеют. Отвёл взгляд. И наконец — спальни. Их было две. Одна, очевидно, Петина — большая кровать, письменный стол, шкаф, на стене пара постеров с фигуристами прошлых лет. — А здесь будешь ты, — Петя открыл дверь в соседнюю комнату. Комната оказалась чуть меньше, но не менее уютной. Широкая кровать с высоким изголовьем, старый комод, письменный стол у окна, на полу — мягкий ковёр. И снова высокий потолок с лепниной. — Тут раньше бабушкина библиотека была, — пояснил Петя. — Я сделал гостевую. Никто особо не жил, но раз в год приезжали друзья из Москвы. Тебе должно понравиться. Илья поставил рюкзак на пол и огляделся. В комнате было светло, пахло деревом и чем-то неуловимо домашним. На подоконнике стоял горшок с каким-то цветком. — Это герань, — сказал Петя, проследив его взгляд. — Бабушкина. Я пытаюсь не убить. Пока получается. — Ты цветы выращиваешь? — Илья обернулся. — Ты вообще реальный? — А что, фигуристы не могут выращивать цветы? — Петя приподнял бровь. — Могут, но... — Илья запнулся. — Не знаю. Ты какой-то слишком... идеальный. Квартира старая, красивая, печка, цветы, ванна на лапах... Тебе бы в кино сниматься. — Снимусь, — спокойно ответил Петя. — Когда на пенсию выйду. Буду играть профессора литературы в экранизациях Достоевского. Илья рассмеялся. Неожиданно для себя самого — громко, открыто. — Ты прикольный, — сказал он. — Спасибо, — Петя улыбнулся. — Располагайся. Ванная там, полотенца в шкафу, если что — спрашивай. Он вышел в коридор, и Илья пошёл за ним — просто чтобы не оставаться одному в незнакомом месте. На кухне Петя ловко поставил чайник, достал две кружки. — Будешь чай? Или уже спать хочешь? — Чай можно, — Илья сел за стол и тут же вскочил. — Ой, а можно я руки помою? — Иди, — махнул Петя. — Я пока заварю. Илья метнулся в ванную. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул. — Господи, — прошептал он, глядя на себя в зеркало. — Ты чего красный как рак? Успокойся. Это просто квартира. Просто чай. Просто Петя. Отражение смотрело на него с явным скепсисом. — Заткнись, — сказал Илья отражению и умылся холодной водой. Когда он вернулся на кухню, Петя уже разливал чай по кружкам. Сам он стоял, прислонившись к столешнице, и смотрел в окно. Вечерний свет падал на его лицо, делая черты мягче, а глаза — почти прозрачными. — Садись, — Петя кивнул на стул. Илья сел. Взял кружку, обхватил ладонями, греясь. Чай пах травами — мятой, может, ещё чем-то. — Это сбор, — пояснил Петя, заметив его взгляд. — Бабушкин рецепт. Мята, мелисса, чуть-чуть зверобоя. Успокаивает. — Я похож на того, кого надо успокаивать? Петя посмотрел на него долгим, томным, спокойным взглядом. Илья замер под этим взглядом, как кролик перед удавом. — Похож, — сказал Петя тихо. — Ты вообще весь вечер как на иголках. То красный, то бледный. То улыбаешься, то в пол смотришь. Что с тобой происходит? Илья открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает, что сказать. — Я... — начал он и запнулся. Петя смотрел на него всё так же спокойно, не отводя взгляда. Он стоял, прислонившись к столешнице, скрестив руки на груди, и в этом расслабленном движении было столько природной грации, что у Ильи перехватило дыхание. Он смотрел на Петю и не мог отвести взгляд. На его плечи — широкие, но не перекачанные, идеальные для фигуриста. На руки — длинные пальцы, изящные запястья, которыми он так красиво делает жесты в программах. На шею — открытую, потому что верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. На губы — чуть приоткрытые, с этой вечной полуулыбкой. На глаза — серые, глубокие, смотрящие прямо в душу. — Илья? — позвал Петя. — Ты здесь? Илья моргнул. Сердце колотилось где-то в ушах. — Я... — голос сорвался. — Я, наверное, пойду спать. — Спать? — Петя удивился. — Чай не допил. — Завтра тренировка, — выпалил Илья, вскакивая так резко, что кружка подпрыгнула на столе. — Надо выспаться. Первый день на новом льду. Я пойду. Спасибо за чай. Спокойной ночи. Он вылетел из кухни быстрее, чем Петя успел сказать хоть слово. В коридоре Илья чуть не врезался в комод, налетел на вешалку, кое-как нашёл свою комнату, влетел внутрь и закрыл дверь. Прислонился к ней спиной, сполз на пол и закрыл лицо руками. — Идиот, — прошептал он. — Полный идиот. Он спросил, почему ты красный, а ты сбежал. Гениально. Просто гениально. Он сидел на полу, слушая, как колотится сердце, и ненавидел себя за эту реакцию. За то, что не может контролировать лицо. За то, что покраснел как школьник. За то, что смотрел на Петю как... — Не смей даже думать об этом, — приказал он себе. — Ты здесь живёшь. Просто живёшь. По-соседски. По-дружески. Никаких... никаких мыслей. Мысли не слушались. Перед глазами всё ещё стоял Петя — его руки, его шея, его губы, его глаза... — Твою мать, — выдохнул Илья и уткнулся лбом в колени. ~~~~~~~~~~~~~~~ На кухне Петя остался один. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылся Илья, и думал. Чай остывал в кружке, вечерний свет за окном сменялся сумерками, а он всё стоял, прислонившись к стене, и перебирал в голове события вечера. Илья краснел. Илья бледнел. Илья смотрел на него так, будто Петя был произведением искусства. Илья сбежал при первом же удобном вопросе. — Интересно, — сказал Петя вслух сам себе. Он допил свой чай, помыл кружки, убрал их в сушку. Прошёл в гостиную, сел на диван, достал телефон. Пальцы сами набрали знакомый номер. — Петруша! — раздался знакомый голос, чуть хрипловатый, но бодрый. — Какие люди! Ты жив вообще? Я уж думал, ты меня забыл там, со своими тренировками! — Влад, привет, — Петя улыбнулся, слыша этот родной, чуть хулиганский тон. — Жив. Работаю. — Работает он, — фыркнул Влад. — Я, между прочим, твои прокаты смотрю. Ты там на льду прямо летаешь, закачаешься. А сам не звонишь, не пишешь... Я уж думал, может, ты меня в бан за что-то отправил? — Не отправлял, — усмехнулся Петя. — Просто зашиваюсь. Тренировки, сборы, бесконечный лёд... — Знаю я твой бесконечный лёд, — проворчал Влад. — Ты же работы на себя наваливаешь, как лошадь. Отдыхать надо. Вон, я тут на сборах в Кисловодске — солнце, горы, красота. А ты же снялся со сборов, вот и сидишь там в своей серости... — В Питере сейчас серо, — согласился Петя. — Но красиво по-своему. — Ну да, ну да, — Влад хмыкнул. — Ладно, чего звонишь-то? Скучаешь? — Скучаю, — честно сказал Петя. — И посоветоваться хочу. — О, — Влад заинтересованно хмыкнул. — Это что-то новенькое. Ты же обычно сам со всем справляешься, как тот... ну, как скала. Что стряслось? Дайнеко заездила? — Дайнеко в порядке, — Петя помолчал. — Тут другое. Помнишь того американского фигуриста? Илью? Двукратного чемпиона? — Который на олимпиаде упал? — уточнил Влад. — А потом у них там скандал был с федерацией, и он вроде в Россию переехал? Я читал что-то. Там его родители вроде из Питера родом, да? — Да, — подтвердил Петя. — Он теперь у нас тренируется. У Дайнеко. Со мной в группе. — Ого, — Влад присвистнул. — Конкуренция, значит. Ну, ты же у нас любишь, когда рядом кто-то сильный. А он как вообще? Звезданутый? С понтами? — Не знаю, — Петя задумался. — Сложный. То красный, то бледный. То улыбается, то в панике. Сегодня он... ну, в общем, он у меня сейчас живёт. В трубке повисла пауза. Такая длинная, что Петя даже отодвинул телефон от уха, проверяя, не сбросился ли звонок. — Влад? Ты там? — Я тут, — голос Влада звучал странно. — Петя, ты сейчас серьёзно? В смысле — живёт? — В прямом. У них ремонт в квартире, надо было где-то перекантоваться пару недель. Я предложил. — Петя, — голос Влада стал подозрительно спокойным, как перед бурей. — Ты приютил у себя дома американского фигуриста, которого знаешь... сколько? — Нормальных три дня, ну и пересекались с ним на юниорских, Олимпиаде — признался Петя. — Три дня, — эхом повторил Влад. — Ты с дуба рухнул? Совсем? Ты же у меня самый осторожный человек на свете! Ты людей годами проверяешь, прежде чем в гости позвать! А тут — три дня, и сразу на постой? — Он нормальный, — спокойно ответил Петя. — Я же вижу. — И что ты видишь? Петя откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. За окном уже совсем стемнело, только фонари отбрасывали жёлтые пятна на стену. — Он... другой. Не такой, как я думал. Я думал, он будет звездой, капризным, пафосным, знаешь, из тех, кто смотрит свысока. А он... потерянный. Ему страшно. Он в новой стране, один, без друзей, без поддержки. Он курит тайком от родителей и, кажется, совсем не знает, что делать дальше. — Откуда ты знаешь про курение? — Чувствую, — просто сказал Петя. — И пахнет от него. Слабо, но я замечаю. — Ну ты сыщик, — хмыкнул Влад. — Дальше что? — Он всё время ждёт подвоха. Смотрит на людей так, будто они сейчас его ударят. И при этом... на меня смотрит по-особенному. — В смысле? — Ну, — Петя замялся, подбирая слова. — Когда я сегодня на кухне стоял, он на меня смотрел... ты бы видел это лицо. Как будто я ему должен медаль вручить или с неба спустился. А потом покраснел, заикался и сбежал. Сказал, что спать хочет. Влад молчал несколько долгих секунд. А потом заговорил — тише, мягче, без обычной своей бодрости: — Петь, ты вообще понимаешь, что говоришь? Ты столько лет молчал. Никому не рассказывал. Только мне одному, и то — случайно тогда, в этом чертовом Питере, помнишь? Сидели ночью на набережной, ты напился впервые в жизни и сказал... Я тогда чуть с моста не упал. — Помню, — тихо сказал Петя. — Ты ещё сказал, что я «подарок судьбы для какого-то счастливчика». — Ну так и есть, — буркнул Влад. — Ты же у нас... Петя Гумменник. Красивый, умный, талантливый, с квартирой в центре Питера. Любой был бы счастлив. Но ты молчал. Годами молчал. Никому не открывался. А тут — три дня, и уже готов человека к себе селить? Петя помолчал. А потом сказал то, что сам только что осознал: — Кажется, я влюбился, Влад. В трубке снова повисла тишина. Теперь уже настоящая, тяжёлая. — Ты... — Влад выдохнул. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Петя, ты его три дня знаешь! — Я знаю, — спокойно ответил Петя. — Но ты же меня знаешь. Я не из тех, кто бросается словами. Если я говорю — значит, так и есть. Я смотрел на него сегодня и понял: я хочу, чтобы он был рядом. Не просто в квартире. А вообще. В жизни. Влад выдохнул так, будто только что пробежал кросс. — Ну ни хрена себе, — сказал он тихо. — Петя Гуменник влюбился. В американца. Которого знает три дня. Это... это даже для меня новость. — Для меня тоже, — честно признался Петя. — И что ты собираешься делать? — Ничего, — Петя пожал плечами. — Пока ничего. — В смысле — ничего? — В прямом. Он сейчас как затравленный зверёк. Если я начну действовать активно — он просто сбежит. Я же видел, как он сегодня с кухни улетал. Ему нужно время. Нужно привыкнуть. Понять, что я не опасен. Что я не обижу. — То есть ты решил играть в тёртого калача? — хмыкнул Влад. — Выжидать, пока он сам созреет? — Не играть, — поправил Петя. — Просто быть рядом. Быть спокойным. Надёжным. Чтобы он сам захотел подойти. Когда будет готов. — А если не подойдёт? Петя посмотрел на дверь, за которой скрылся Илья. В коридоре было тихо, только старые часы мерно отсчитывали секунды. — Подойдёт, — сказал он тихо, но уверенно. — Я чувствую. Ты бы видел, как он на меня смотрит. Он боится сам себя больше, чем меня. — Петя... — Влад вздохнул. — Ты только голову не потеряй. У тебя сезон. Тренировки. Соревнования. Дайнеко тебя убьёт, если узнает, что ты тут влюбляешься, а не прыгаешь. — Голова на месте, — усмехнулся Петя. — И сердце тоже. Я справлюсь. Я никогда не позволял чувствам мешать работе. И сейчас не позволю. — Ну смотри, — Влад помолчал. — Ты у меня один такой. Если что — я рядом. Звони в любое время. Даже ночью. Даже если просто молчать надо. — Спасибо, Влад. — И... Петь? — М? — Будь с ним помягче. Если он правда такой раненый — значит, кто-то его уже долбал. Не надо повторять. Ты умеешь быть жёстким, когда надо, но тут... тут, наверное, не надо. — Я понял, — тихо сказал Петя. — Я буду аккуратен. Спасибо, что ты есть. — Ага, — буркнул Влад, скрывая смущение. — Я вообще подарок. Ладно, давай. Спокойной ночи. И этому своему... американцу привет передавай. Пусть не курит много, лёд вредных привычек не любит. — Передам. — И Петь? — Что? — Я правда рад, что ты... ну, решился. Хотя бы себе признаться. А то ходишь как ледяная глыба. А тут — живёшь. Петя улыбнулся в темноту. — Я тоже рад. Спокойной ночи, Влад. — Ага. Дай вам бог не переругаться. И чтоб на льду не убивали друг друга. — Постараемся. — Люблю тебя, брат. Держись. — Взаимно. Петя сбросил звонок и ещё долго сидел в тишине гостиной, глядя на дверь Ильиной комнаты. Влад был единственным, кто знал. Единственным, кому Петя когда-то, четыре года назад, пьяный и потерянный после тяжёлого сезона, признался в том, что прятал ото всех. Они тогда сидели на набережной в Питере, пили дешёвое вино из горла, и Петя вдруг сказал то, что годами носил в себе. Влад тогда просто обнял его и сказал: «Ну и что? Ты всё равно лучший. Иди сюда». И с тех пор ни разу не спросил, не осудил, не напомнил. Просто был рядом. И Петя знал — есть человек, который примет любое его слово. — Не переругаемся, — сказал Петя тихо, глядя на дверь. — Я не дам.