Пулково. Нулевой километр.

Илья вылетел из подъезда и побежал. Сначала просто вперёд, не разбирая дороги, не видя ничего вокруг. Ноги сами несли его по ночным улицам, мимо тёмных витрин, мимо спящих домов, мимо редких прохожих, которые шарахались от него, как от сумасшедшего. Он бежал и не мог остановиться. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Мысли налетали, сталкивались, разбивались вдребезги и собирались снова. «Я поцеловал парня. Я поцеловал Петю. Я отвечал на поцелуй. Мне понравилось». «Я дрочил на него. Я выкрикнул его имя. Он слышал. Всё слышал». «Я гей? Я не гей. Я не могу быть геем. У меня были девушки. Я чемпион. Я...» «Почему тогда у меня до сих пор горят губы? Почему я хочу вернуться? Почему я хочу, чтобы он меня обнял?» — Нет! — выкрикнул Илья в пустоту и побежал быстрее. Слёзы текли по лицу, смешивались с холодным ветром, замерзали на щеках. Он не вытирал их. Не мог. Руки дрожали так сильно, что он боялся, что отвалятся. Он бежал, пока не кончились силы. Пока лёгкие не начали гореть огнём. Пока ноги не подкосились. Он остановился у какой-то лавки в маленьком сквере, рухнул на неё, согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Было холодно. Очень холодно. Он только сейчас заметил, что на нём Петина куртка — чуть великовата, пахнет Петей, тем самым парфюмом, от которого у него подкашиваются ноги. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он откинулся на спинку лавки, задрал голову к небу. Там, высоко, сквозь облака пробивались звёзды. Холодные, равнодушные, далёкие. Илья сидел так минут десять. Может, полчаса. Может, час. Он потерял счёт времени. Мысли не успокаивались. Наоборот, становились всё навязчивее. «Что мне делать? Куда идти?» К Пете нельзя. Там стыдно. Там страшно. Там Петя, который видел его слёзы, его панику, его слабость. Там Петя, который знает, что Илья дрочил на него. «Я не могу туда вернуться.» В отель? Денег нет. Телефон остался у Пети. Документы? Кажется, в рюкзаке. А рюкзак... тоже у Пети. Илья застонал и закрыл лицо руками. — Идиот, — прошептал он. — Полный идиот. Он просидел на лавке ещё неизвестно сколько. Замёрз так, что зуб на зуб не попадал. Пальцы в карманах куртки закоченели и не слушались. Нос, кажется, тоже замёрз — Илья чувствовал, что из него течёт, но вытирать было нечем. — Ладно, — сказал он наконец вслух. — Надо что-то решать. Он поднялся на ватных ногах и огляделся. Где он вообще? Улица была незнакомая, спальный район, какие-то девятиэтажки, магазин "Продукты" с закрытыми ставнями. Он побрёл в сторону, где виднелись огни — может, там окажется метро, может, проспект. Шёл долго. Минут двадцать, наверное. Пока не вышел на широкую улицу и не узнал её. — Это же рядом с родителями, — выдохнул он. Он стоял на пересечении двух улиц и тупо смотрел на указатель. Налево — к Пете. Направо — к родителям. — К родителям, — решил он. — Переночую на кухне. Утром что-нибудь придумаю. Он повернул направо и пошёл быстрее. ~~~~~~~~~~~~~~ Дверь в квартиру родителей он открыл своим ключом, завалялся в кармане джинс. Старался тихо, чтобы никого не разбудить. На цыпочках прошёл в прихожую, скинул кроссовки, повесил Петину куртку на вешалку и уже собрался красться на кухню, когда в коридоре зажёгся свет. Илья замер. На пороге кухни стоял отец. Роман. В старом халате, с взъерошенными после сна волосами, но с очень внимательным, очень ясным взглядом. — Илья? — голос спокойный, но с ноткой удивления. — Ты чего в такое время? Что случилось? — Я... — Илья замялся. — Ничего. Просто... можно я переночую? На кухне. Я не буду мешать. Ложись спать. Роман смотрел на него долгим взглядом. Слишком долгим. Илья под этим взглядом чувствовал себя нашкодившим котёнком. — Иди на кухню, — сказал отец. — Чайник поставь. Я сейчас. Он скрылся в ванной, а Илья поплёлся на кухню. Сел за стол, уронил голову на руки и закрыл глаза. Через пять минут вошёл Роман. Уже более собранный, с мокрыми после умывания волосами. Поставил на стол две кружки, разлил чай, сел напротив. — Пей, — сказал он. — Замёрз весь. Илья взял кружку, обхватил ладонями. Чай обжигал пальцы, но он не чувствовал. — Рассказывай, — Роман отхлебнул из своей кружки. — Что случилось? — Ничего, — буркнул Илья в кружку. — Илья, — голос отца стал строже. — Время ночь. Ты пришёл в куртке, которая тебе велика, без рюкзака, замёрзший как собака, с красными глазами. И хочешь сказать, что ничего не случилось? Илья молчал. Роман вздохнул. — Это из-за Пети? Илья вздрогнул так, что чай плеснулся на стол. — Откуда ты... — Илюш, — Роман покачал головой. — Я не вчера родился. Я видел, как ты на него смотришь. Как краснеешь, когда мы его упоминаем. Как ты сбежал тогда, после завтрака. Думаешь, я не понимаю? — Ничего ты не понимаешь, — выдохнул Илья, и голос предательски дрогнул. — Тогда объясни. Илья молчал. Долго. Очень долго. А потом слова потекли сами — сбивчиво, бессвязно, с запинками и слезами. — Я не знаю, что со мной, пап. Я запутался. Я совсем запутался. Я думал, я знаю, кто я. А теперь... теперь я смотрю на него и не могу дышать. Я думаю о нём каждую секунду. Я... я сегодня в комнате... я думал о нём и... Он замолчал, сжался. Роман слушал молча. Не перебивал. Не задавал вопросов. Просто смотрел и ждал. — А потом он пришёл на балкон, — продолжил Илья тихо. — Мы курили. И он... он попросил раскурить ему по-цыгански. Я выдохнул ему в рот, а он... он поцеловал меня. Роман поднял бровь, но промолчал. — И я отвечал, пап, — голос Ильи сорвался. — Я отвечал на поцелуй. Мне понравилось. Я положил руку ему на плечо. А потом... потом я испугался и сбежал. Он замолчал, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки. — Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я не знаю, кто я. Я не гей. Я не могу быть геем. У меня были девушки. Мне нравилось. А теперь... теперь я хочу только его. Это неправильно. Роман молчал ещё минуту. Потом отодвинул свою кружку и подался вперёд. — Илья, посмотри на меня. Илья поднял голову. Глаза красные, распухшие, щёки мокрые. — Скажи мне одну вещь, — Роман говорил тихо, но твёрдо. — Ты его любишь? Илья замер. — Я... я не знаю. — Знаешь, — покачал головой отец. — Ты просто боишься себе признаться. Я тебя спрашиваю не как тренер, не как чужой человек с улицы. Я спрашиваю как отец, который хочет понять своего сына. Ты любишь Петю? Илья молчал. Долго. Очень долго. А потом кивнул. Один раз. Еле заметно. — Да, — выдохнул он. — Кажется, да. Я не знаю, как это называется. Но когда я рядом с ним — мне хорошо. Когда его нет — я думаю только о нём. Когда он смотрит на меня — у меня сердце останавливается. Я хочу быть с ним. Каждую секунду. Это любовь? — Это она, — Роман кивнул. — Похоже на то. — Но это неправильно, — снова завёл Илья. — Мы оба парни. Так нельзя. Это... — Илья, — перебил отец. — Кто тебе сказал, что нельзя? — Ну... все. Общество. Религия. Спорт. Я не знаю. Роман усмехнулся. Не зло, а как-то по-доброму. — Сынок, я прожил почти пятьдесят лет. И знаешь, что я понял? Любовь — это дар. Неважно, к кому она приходит — к парню или к девушке, к старику или к молодому. Если она пришла — значит, так надо. Значит, ты заслужил. Илья смотрел на отца во все глаза. — Ты... ты серьёзно? — Абсолютно, — Роман откинулся на спинку стула. — Я твой отец. Я видел, как ты рос. Как боролся. Как падал и вставал. Я хочу, чтобы ты был счастлив. И если этот Петя делает тебя счастливым — я только за. — Но я же... я же гей получается, — прошептал Илья. — Ну и что? — Роман пожал плечами. — Ты мой сын. Был, есть и будешь. Какая разница, кого ты любишь? Главное, чтобы ты любил и был любим. Илья закрыл лицо руками и разрыдался. По-настоящему, навзрыд, как в детстве, когда падал с велосипеда и разбивал коленки. Роман встал, обошёл стол, сел рядом и обнял его. Крепко, по-отечески. — Плачь, — сказал он тихо. — Поплачь. Это нормально. А завтра всё наладится. — Он не захочет меня видеть, — всхлипывал Илья. — Я сбежал. Я сказал ему ужасные вещи. Я назвал себя... я сказал, что я не такой. — Захочет, — спокойно сказал Роман. — Я его видел. Я знаю этот взгляд. Он тебя любит. Иначе не поцеловал бы. — Откуда ты знаешь? — Он на тебя смотрит как на чудо. И никуда он не денется. Илья отстранился, вытер лицо рукавом. — Ты правда так думаешь? — Правда. Завтра ты выспишься. Приведёшь себя в порядок. Соберёшься с мыслями. И когда будешь готов — поедешь к нему. Не раньше. Только когда поймёшь, что хочешь сказать и что чувствуешь. — А тренировка? — вспомнил Илья. — У меня же завтра утром... — Илюш, — Роман покачал головой. — Ты в каком состоянии? Какая тренировка? Ты сейчас на лёд выйдешь — или разобьёшься, или Дайнеко инфаркт хватит от твоего вида. Я позвоню, скажу, что ты заболел. Моральное состояние — тоже болезнь. Поверь, я знаю. — А если Петя будет на тренировке? — Будет, — кивнул Роман. — И это хорошо. Пусть тренируется. А ты приедешь, когда сможешь говорить спокойно. Не на эмоциях. И поговоришь. По-человечески. Без истерик, без криков. Просто скажешь ему то, что сказал мне. Понял? — Понял, — кивнул Илья. — И запомни, — Роман положил руку ему на плечо. — Что бы ни случилось, я тебя поддержу. Ты мой сын. И Петя, кстати, мне нравится. Хороший парень. Спокойный, надёжный. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь. Илья слабо улыбнулся. — Ты его всего пару раз видел. — И этого хватило, — отрезал отец. — Я в людях разбираюсь. Так что давай, иди умойся и ложись. Я на диване в гостиной постелю. — Пап, я на кухне могу... — Никаких кухонь, — Роман встал и потянул его за руку. — Ты мой сын. Будешь спать как человек. Идём. Илья дал себя увести в гостиную, где отец быстро соорудил постель из пледа и подушки. Потом остановился в дверях. — Илья? — А? — Я тобой горжусь, — сказал Роман тихо. — Не за победы. За то, что ты есть. За то, что не сломался. За то, что говоришь со мной. За то, что ищешь себя. Это самое трудное. — Спасибо, пап. — Спи. Утром поговорим ещё. Если захочешь. Он вышел и прикрыл дверь. Илья остался один в темноте. Лёг, уставился в потолок. Мысли всё ещё крутились, но уже не так хаотично. Где-то в глубине появился маленький островок спокойствия. Отец не отвернулся. Отец принял. Отец дал время прийти в себя. Значит, можно жить дальше. Он закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.