Апогей (Apogee)

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 10:01 UTC | MET +06.42

Доза излучения: 58 мГр/час (держится)

На борту: 1 член экипажа

Формально теперь он был на станции один. Изнутри он всё равно почти ничего не мог сделать, пока Розанов – Илья, нет, сейчас это был… Илья – оставался один в космическом вакууме. Шейн вспомнил, что Хэдфилд тоже писал об одиночестве командира: о том, что эта должность означает быть последним человеком, которому позволено паниковать. В девятнадцать он прочитал эту книгу и решил, что понимает. Не понимал. Для этого нужна была опустевшая станция и мужчина, с которым ты только что переспал, парящий в восьмидесяти метрах от тебя в холодном вакууме. Телеметрия скафандра поступала на единственный уцелевший экран в «Нод 3»: частота сердечных сокращений, расход кислорода, давление в скафандре, парциальное давление углекислого газа. Шейн подтащил переносной дисплей к своему укрытию за стойками системы регенерации воды и закрепил его на водяном баке на уровне глаз; теперь он видел, как сердцебиение Ильи то ускоряется, то замедляется, отображаясь зелёными цифрами, а сам укладывал водяные мешки, обнаруженные на станции, вдоль потолка, создавая внутреннюю половину их кокона. Было почти физически больно не наблюдать его в иллюминаторах, не быть рядом хотя бы визуально, но… время. Сейчас время работало против них, и в эти сумеречные минуты обустройство их укрытия было так же важно, как и любая другая задача. Отсюда Илью не было видно. Работающих внешних камер не было: первый протонный шторм сжёг три из четырёх установленных на мачте устройств, а единственная уцелевшая была направлена в зенит и в данный момент не снимала ничего полезного. Вместо этого у Шейна были биометрические данные Ильи, его дыхание и, благодаря всё ещё работающей линии связи ближнего действия между скафандром и станцией, беглые комментарии Ильи, которые – кто бы сомневался – были слишком подробными. – Этот блядский люк заклинило, – прозвучало в наушниках на девятнадцатой минуте. Илья находился у грузового отсека «Прогресса». Шейн уловил напряжение, скрытое за этими словами – гласные становились длиннее, а согласные – более твёрдыми. Как тяжело, должно быть, одновременно думать, двигаться, решать, существовать, а затем переводить всё это на другой язык. Впервые в жизни Шейн пожалел, что не говорит по-русски. – Болты замерзли. Работаю трещоткой, и она не… мхнн… не поддаётся. Скафандр полностью герметизирован, Шейн. Каждый раз, когда я сгибаю руку, чтобы повернуть рукоятку, это как пытаться сложить пополам автомобильную шину. – Сначала против часовой, потом по часовой. Их стягивает из-за охлаждения… – Я знаю, как работать с болтами, Холландер. – Принято. Двенадцать секунд. Затем через открытый микрофон Ильи раздался металлический скрежет, за которым последовал резкий выдох. – Люк открыт. Вижу мешки. В количестве… семи штук. Не восьми. Семь мешков по сорок литров каждый. Всего двести восемьдесят. Шейн пересчитал. Двести восемьдесят вместо трёхсот двадцати. Коэффициент ослабления падал с девяноста до, может быть, восьмидесяти двух. Восемьдесят два процента от тысячи четырёхсот – это двести пятьдесят два, которые дойдут до них. Всё ещё выше двухсот. Всё ещё выше нужного ему числа. Но важнее была геометрия, а не объём. Если Илья уложит их плотно, внахлёст по направлению к солнцу, эффективная толщина вдоль основного пути потока может компенсировать недостающие сорок литров. В теории. – Этого хватит? Илья тихо загудел, считая в уме: – Хм. Думаю, да. Наверное. – Ладно, тогда… да. Будем работать с тем, что есть. – Завершив свои вычисления, Шейн написал число маркером на тыльной стороне ладони – у портативного дисплея был только один экран, а он не собирался отключать телеметрию скафандра. – Двести восемьдесят подойдёт. Начинай перемещение. – А ты любишь раздавать приказы, командир. На первый мешок ушло девять минут. Шейн засек время по часам, показывающим продолжительность миссии: извлечение из грузового отсека, пристёгивание к тросу Ильи, затем долгий переход «рука за рукой» от кормы «Прогресса» вдоль наружных поручней станции к корпусу «Нод-3». Мешок находился в невесомости, но был массивным – сорок килограммов инерции, которые не хотели ни останавливаться, ни поворачивать. Каждый раз, когда Илья менял направление движения, держась за золотые поручни сегмента фермы, серебристый мешок резко выносило в пустоту, грозя утащить его центр масс за собой в головокружительное четырёхсоткилометровое падение к Тихому океану. Шейн слышал, что Илья стал сильнее дышать, что также подтверждалось значением потребления кислорода, которое поднялось до двадцати процентов выше базового и осталось на этом уровне. – Один готов, – сказал Илья на двадцать восьмой минуте. – Осталось шесть. Это… всё не так уж плохо. На второй баллон ушло одиннадцать минут. На третий – тринадцать. К четвёртому потребление кислорода Ильей поднялось на тридцать процентов выше базового уровня, а пульс держался на отметке сто сорок, и Шейн слышал разницу: паузы между словами удлинялись, согласные смягчались на концах, акцент Ильи усилился, как происходило всегда, если тело усердно работало, а речь за ним не поспевала. – Blyat. Руки… – сказал Илья на семьдесят третьей минуте, на середине перехода с пятым мешком. Это слово он выдавил с трудом. – И… сука! Зажим троса заклинило. Защёлка замёрзла, температурные циклы… я не могу отцепить его с направляющей. – Послышалось рычание и скрежет металла. – Тяну всё целиком. Зажим и участок направляющей. Оно… мххх… идёт. Идёт. Так… всё, свободно. Эти перчатки… давление… как будто я сжимаю… я плохо чувствую пальцы. Шейн знал. Перчатки «Орлана» работали против него: давление сопротивлялось каждому движению пальцев; через час непрерывного сжимания мышцы предплечий сводило судорогой, кончики пальцев немели, и пользователю приходилось сознательно контролировать каждое «схватить-отпустить-схватить», потому что руки хотели сжаться в кулаки и остаться в таком положении. Он страдал. Это должно было быть мучительным, и Шейн где-то отдалённо осознавал абсурдность своего положения: Центр управления полётами – один человек, отслеживающий график на портативном дисплее, примотанном изолентой к баку с водой. В фильме «Аполлон-13», который Шейн посмотрел одиннадцать раз (ведь он был именно тем человеком, который смотрит «Аполлон-13» одиннадцать раз), была знаменитая фраза: «Отказ – это не вариант». Однако настоящие диспетчеры полётов никогда так не говорили. Их действия больше напоминали то, чем сейчас занимался Шейн: перечисляли, что у них было, вычёркивали то, чего нет, и отказывались смотреть на столбец, где эти списки пересекались. Только у Джина Кранца была комната, полная инженеров. А у Ильи был… Шейн. А у Шейна – только маркер, тыльная сторона ладони и космонавт с замёрзшими пальцами в восьмидесяти метрах от него, по ту сторону корпуса. – Говори со мной, – сказал Илья на семьдесят восьмой минуте, и поглотил половину слов. – Костюм водяного охлаждения не справляется. Я потею, и без гравитации пот не стекает, Шейн, он просто скапливается на коже. Он щиплет мне глаза, а я не могу вытереть лицо. Говори со мной. Помоги мне. Помоги мне. Как будто он мог отсюда что-то сделать, это было невозможно. Он не мог протянуть руку и прикоснуться, как Илья за стойками во время приступа паники у Шейна; всё, что у него было, только… только… – У тебя самые сильные руки на этой станции, – выпалил Шейн, потому что всё, что у него было, это его слова и желание. На линии возникли помехи, а затем: – Что? Шейн густо покраснел и как-то злорадно, до глубины души обрадовался, что здесь не было камер. – Твои руки. – Мысли неслись вперёд и слетали с губ, как сорвавшийся с поводка пёс, а мозг, судя по всему, решил перестать сдерживаться – так же, как тогда в куполе дал добро на французские ругательства: слова вырывались откуда-то из глубин, запрятанных дальше, чем разрешение, чем звание; дверь вольера распахнулась, и все запертые в клетках существа выскочили наружу одновременно. – Я думаю о твоих руках, Розанов. Илья. Думаю о них постоянно. Я думаю о них, когда пытаюсь уснуть, и когда провожу эксперименты, и когда ем свой ебучий салат с моими блядскими манерами, сидя напротив тебя за столом. Я думаю о том, какими они были в куполе, когда ты… Шейн прижал ладонь к лицу. Признания лились потоком, как атмосфера через пробоину в корпусе: быстро, полностью, без возможности вернуть их обратно. – …когда ты прижимал меня. Я думаю об этом. О том, как ты обнимал меня. Я думаю о том, как ты грубо обращался со мной, и мне это понравилось, и я хочу этого снова, так что тебе нужно закончить и вернуться, потому что я ещё не закончил с твоими руками. Или с остальной частью тебя. Но… особенно с руками. Дыхание Ильи, доносившееся по связи, напоминало работу пилы: звук был прерывистым, со свистом выходящим наружу. Да, можно было списать это на то, что он боролся со временем, со скафандром и с этим дурацким водяным мешком, но где-то на периферии проскальзывала новая частота, которую Шейн научился распознавать в куполе: Илья обрабатывал ту информацию, которую не ожидал услышать. – Холландер, – акцент Ильи стал настолько сильным, что его фамилию было едва разобрать. – Ты говоришь мне это сейчас. Пока я снаружи. Пока я не могу… – послышался рывок, скрежет мешка по направляющей, – …ничего с этим сделать. – Так работает система поощрений, – сказал Шейн, и уверенность в голосе на этот раз была настоящей, а не напускной, ведь командир и человек в нём наконец-то тянулись в одну сторону. – Закрепи мешки. Вернись ко мне. Получи свою награду. Апорт, мальчик. – Ты… – очередной глухой выдох, скрип ткани, – …угроза. Ебучая… канадская… угроза. Я подам жалобу в Канадское космическое агентство. – Пять минут до Узла. Закрепи и возвращайся за шестым. – Думаю, Холландер, когда я вернусь, первое, на что я посмотрю, – это твои руки. – Дыхание у него сбилось, и Илья издал звук, напоминающий что-то среднее между смехом и всхлипом, и по системе связи скафандра это не должно было прозвучать так интимно. – Я их привяжу. Кабелями. К поручню. Чтобы нормально тебя трахнуть, не давая тебе уплыть, потому что ты… хнгх… ты не умеешь оставаться на месте. Пятый мешок удалось закрепить на восемьдесят первой минуте. Частота сердечных сокращений равнялась ста пятидесяти двум. Потребление кислорода: на тридцать пять процентов выше нормы. Шейн прижался лбом к панели связи, держа ладони распластанными по консоли, ведь если бы он сжал что-то, оставил бы следы. – Скажи мне, что ещё, – попросил Шейн. Он с трудом узнавал свой голос, который доносился откуда-то из-под грудины, из того места, где жил математический расчёт. Тот самый, который говорил: Илья сжигает ресурсы, как человек, бегущий марафон на износ. Послышался долгий выдох, а затем: – Я прикоснусь губами к каждой веснушке. Ко всем. К тем, что у тебя на плечах – ты о них даже не знаешь, потому что никогда не видел свою спину, ведь ты слишком занят тем, чтобы быть командиром, слишком занят тем, чтобы быть идеальным спереди. Никто никогда не изучал тебя, Шейн. Никто не смотрел. Лэндри не смотрела. У неё был ты, а она не смотрела на тебя. – Резкий вдох. Щёлкнула трещотка, зацепились металлические зубцы. – А я смотрел. Семь месяцев смотрел. Каждый раз, когда ты наклонялся над консолью в этой своей ёбаной рубашке, я хотел... ай… укусить тебя за шею сзади и удержать тебя там. – Илья… – Нет. Ты спросил, так что теперь слушай. – Его дыхание прервалось, и это был не смех и не вздох, а непроизвольный звук, когда диафрагма под напряжением сбивалась с ритма и с трудом возвращалась в исходное положение. – Никто больше тебя таким не увидит. Da? То, что я видел в куполе – как ты дрожал, издавал эти звуки, а также твоё лицо, когда ты… – это всё принадлежит мне. Это только моё. Я не собираюсь этим делиться. Я убью любого, кто… Он замолчал. В коммуникаторе раздался щелчок – губы сжались так сильно, что сработал датчик приближения. Три секунды тишины. Четыре. – Илья. – Я здесь, – прозвучало грубо, ничего не приукрашивая. – Перчатка… Его дыхание доносилось длинными и прерывистыми звуками. Шейн закрыл глаза, прижал лоб к панели коммуникатора и слушал, как Илья Розанов боялся и отказывался замолчать, не давал страху заполнить пространство, забивал каждый свободный сантиметр тишины желанием, потому что желание – единственное, что оставалось у него против пустоты. И Шейн подумал: именно так выглядит храбрость. Человек, который так напуган, что у него леденеют руки и не хватает воздуха, – а он всё равно говорит, чего хочет, всё равно произносит это вслух, всё равно бросает этот чёртов мяч в темноту. – …терморегуляция в правой перчатке сбилась. Я перегреваюсь, а пальцы мёрзнут, суставы заклинивает. Но всё нормально. Всё было очень даже не нормально. Замёрзшие пальцы в перчатке в скафандре означали снижение ловкости рук, а это – более медленную работу с ремнями, а это – дополнительные минуты в открытом космосе, а это – сокращение запаса времени с двадцати четырёх до числа, которое Шейн даже не хотел подсчитывать. Я поймаю. Я поймаю. Я поймаю тебя. – Продолжай со мной разговаривать, – сказал Шейн. – О перчатке? Или о том, как я проведу первый час, обхватив твою шею рукой, удерживая тебя на месте, заставляя ждать – потому что ты такой нетерпеливый, Холландер, ты даже не подозреваешь, ты думаешь, что умеешь ждать, но ты самый нетерпеливый человек на свете – пока я беру то, что хочу? Потому что я хочу снова услышать, как ты умоляешь по-французски, и… Его дыхание прервалось. Не плавно, а резко, словно разбившись на осколки, которые невозможно было соединить обратно при вдохе. Руки Шейна дрожали. Он сильнее прижал их к консоли. Один. Два. Три. Четыре. – Илья. Доложи. – Ремни закреплены. Шестой готов. Перехожу к седьмому. – Шейн услышал, как он шумно сглотнул слюну в микрофон... – Мои руки не… левая в порядке. А правая… Я могу ею пользоваться. Просто медленнее. Шейн просчитал время. Двенадцать минут на извлечение, перемещение и закрепление последнего мешка. Запас: двенадцать минут – двенадцать минут при самом оптимистичном сценарии в рамках окна выброса. Ни секунды разбега. – У тебя есть время, – солгал он. – Ты ужасно врёшь. Даже по связи слышно, как ты вздрагиваешь. Пообещай мне никогда не играть в покер. – Снова трещотка. Щелчок – зажим встал на направляющую. – Когда мы вернёмся на Землю. В твоей постели, в моей – любой. Я буду с тобой всю ночь. Я буду обладать тобой часами, Шейн. Я прижму тебя своим весом и буду трахать так, что ты будешь чувствовать меня ещё несколько дней. Здесь я не могу трахнуть тебя так, как хочу – без гравитации это невозможно. Мне нужно, чтобы это отдавалось в каждой клеточке твоего тела, и ты не будешь двигаться, пока я с тобой не закончу, пока ты не выдохнешься, пока я не позволю тебе кончить в самом конце… и ты будешь лежать подо мной, Шейн, и чувствовать всё… каждое… нгх… Он не договорил. Шейн зажмурился, стиснув веки, потом открыл глаза. Биопоказатели ухудшились – частота сердечных сокращений повысилась до ста шестидесяти одного, расход кислорода тоже продолжал расти. У Ильи заканчивался запас, руки мёрзли, приближался выброс, и единственной нитью, связывающей их, был канал связи и образ кровати с серыми простынями за запертой дверью на планете, до которой они могли никогда не добраться. – Я хочу… я буду невыносим в этом вопросе, Шейн. Ты знаешь. Ты знаешь, какой я, – сказал Илья, и маска исчезла, сброшенная гипоксией, изнеможением или тяжестью того, что он говорил. – Я хочу тебя целиком. И я не буду делиться. Я оторву этому ёбаному Пайку руки. Лэндри больше никогда тебя не увидит. Я не буду делить тебя ни с кем – ни с экипажем, ни с Канадским космическим агентством, ни с твоей… карьерой. Я хочу всего. Каждого звука, который ты издаешь. Я хочу быть единственным, кто знает, как выглядит твоё лицо, когда ты… blyat… – И вновь звук работающей трещотки. Его дыхание – тяжёлое, с влажным хрипом. – Этот тупой сучий болт… У Шейна перехватило дыхание. Он прижал ладонь к экрану биотелеметрии, закрывая цифры, потому что одновременно смотреть на них и слушать дыхание Ильи было невозможно – это убивало его изнутри. А он не мог позволить себе дать слабину. Не сейчас. Не пока Илья всё ещё снаружи. – Я… ах… Седьмой мешок, – сказал Илья на девяносто шестой минуте, уже переработав и переутомившись. – Это последний. Потом я вернусь внутрь и… разнесу тебя хуже, чем эта буря. – Хорошо. Я буду ждать, – пообещал Шейн. Его дыхание было прерывистым. Хвастливый тон оставался прежним – он был бы таким же, даже если бы он говорил из гроба, – но за ним Шейн слышал, где тело продолжало сдавать, несмотря на обещания. Паузы между словами становились всё больше, когда бунтовали лёгкие. Речь слегка смазывалась, когда холод поднялся от пальцев к мышцам, формирующим звук, а на маленьком экране Шейн продолжал следить за пульсом: сто пятьдесят восемь. Сто шестьдесят. Сто пятьдесят пять. Потребление кислорода снижалось, пока Илья проходил последний участок – поручень за поручнем, станция скользила под его перчатками, последний мешок тянулся за ним на страховке. Шейн сопоставлял каждую секунду с показаниями дозиметра на стойке системы регенерации воды, и цифра не менялась, оставаясь прежней, пока…

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 11:36 UTC | MET +08.17

Доза излучения: 58 мГр/час (держится)

На борту: 1 член экипажа

Вдруг она изменилась.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 11:37 UTC | MET +08.18

Доза излучения: 66 мГр/час (повышается)

На борту: 1 член экипажа

Чёрт. И показатель продолжал расти, теперь уже быстрее. Семьдесят четыре. Семьдесят девять. Время истекло. Это был передний фронт коронального выброса массы, скользящий по магнитосфере, – первые частицы настоящей бури, пришедшие раньше основной волны. – Илья, – Шейн нащупал коммуникатор. – Сколько… сколько времени тебе нужно, чтобы закрепить последний мешок и вернуться в шлюз? – Десять минут. Может, двенадцать. – Ты… нет. У тебя есть восемь. Дозиметрия растёт, Илья, передний фронт коронального выброса массы уже здесь. Затем последовал резкий выдох, перегрузивший ограничитель усиления связи, и вслед за ним – резкий металлический удар: перчатка скафандра на скорости схватилась за поручень. Дыхание Ильи стало прерывистым и быстрым, он делал тяжёлые, жадные вдохи, треском проходящие через микрофон. Защёлка ремня щёлкала, щёлкала, щёлкала, и каждый последующий был сильнее предыдущего. Шейн услышал, как мешок ударился о корпус – влажный, глухой стук сорока килограммов воды, прижавшихся к алюминию. Передний край коронального выброса начал взаимодействовать с экзосферой, наполняя вакуум жутковатым полярным сиянием, которое отбрасывало беспорядочные, скользящие тени на скафандр Ильи. Он выругался по-русски – череда согласных, которую на фоне нарастающих электромагнитных помех микрофон скафандра превратил в звериное рычание, – и трещотка снова щёлкнула. Дважды. Трижды. Мешок заскрипел, плотно вставая на место. Руки Шейна дрожали. Он прижал их к стойке системы регенерации воды и наблюдал, как на биометрическом экране поднималась частота сердечных сокращений Ильи: сто семьдесят два, сто семьдесят восемь. Потребление кислорода было на сорок процентов выше нормы и продолжало расти. Дозиметрия обновилась. Шестьдесят восемь. Шестьдесят девять. По связи было слышно, что Илья заторопился: он пристёгивал и отстёгивал трос, а дыхание превратилось в метроном, на который легкие Шейна настроились без разрешения. – Готово. Иду к шлюзу. Семь минут. – Шесть. – С расстоянием не поторгуешься, Холландер… – Шевелись! Илья, немедленно тащи свою задницу обратно на станцию, или я, блядь, клянусь Богом… – Да-да. Вечно раздаёшь свои приказы. Ради тебя, Шейн, я попробую. Ради тебя, Шейн, я попробую. На дозиметре значилось семьдесят два. Потом семьдесят пять. Кривая пошла вверх, наклон становился всё круче с каждым обновлением, и Шейн уже представлял, что их ждёт: экспоненциальный разгон, стена намагниченной плазмы, готовая накрыть их с головой, а Илья всё ещё был снаружи, всё ещё подвергался воздействию, и скафандр не защищал его от солнечных протонов, и каждая секунда, проведённая там, теперь измерялась в единицах повреждений. Шейн так сильно сжал край стойки, что заныли костяшки. Частота сердечных сокращений Ильи показывала 167. Потребление кислорода: на сорок процентов выше нормы. Телеметрия шлюза показывала, что внешний люк всё ещё открыт. Пять минут. Восемьдесят четыре. Четыре минуты. Восемьдесят девять. Три минуты.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 11:49 UTC | MET +08.30

Доза излучения: 99 мГр/час (повышается)

На борту: 2 члена экипажа

Индикатор внешнего люка сменился с «ОТКРЫТ» на «ЦИКЛИРОВАНИЕ». Илья был внутри и герметизировал люк, он был… Начался обратный отсчёт по нагнетанию давления: цифры на экране стремительно росли, приближаясь к номинальному значению станции, в то время как дозиметрия поднималась к смертельному уровню – два отсчёта мчались наперегонки. – Я внутри, – сказал Илья. Его хриплое и тяжёлое дыхание заполнило канал связи. – Я внутри. Идет повторная герметизация. Две минуты. Девяносто шесть мГр/час. Девяносто семь. Внутренний люк открылся, впуская в станцию резкий металлический запах озона и обожжённого вакуума. Илья выбирался через него, словно заново рождаясь: он спешно скрутил шлем с головы, откинул перчатки, которые тут же поплыли, задевая всё вокруг, вращаясь и путаясь в кабелях; жёсткий корпус «Орлана» был распахнут на спине, пока Илья дрожащими руками вытаскивал своё измученное тело из жёсткого скафандра. Кудри прилипли ко лбу от пота. Руки покраснели и опухли, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки, напоминая когти – там, где перчатки пережали кровоток, мышцы под ними свело. Золотой крест выскользнул из-под термобелья и повис между ними, медленно вращаясь на цепочке. – Давай, пойдём, нет времени, я тебя держу, – сказал Шейн, хватая его за промокшую рубашку. Эта мёртвая тяжесть его тела пугала: человек, который всего несколько часов назад с лёгкостью прижимал Шейна к стеклу, теперь был полностью истощён, его тело превратилось в тяжёлую, бесформенную массу, которую Шейн вынужден был тащить к заново собранному укрытию за стойкой системы регенерации воды. – Да… хорошо… – задыхаясь, пробормотал Илья, спотыкаясь и паря в невесомости, пока Шейн делал последний рывок. Своими окоченевшими, дрожащими руками он вцепился в руки Шейна, а тот протащил его за стойку, подтянул последний мешок словно крышу над головой, и они устроились на том же месте, в том же положении: Шейн прижался спиной к груди Ильи, Илья крепко обнял его. А показания дозиметра перевалили за сто и неумолимо росли дальше.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 12:02 UTC | MET +08.43

Доза излучения: 110 мГр/час (повышается)

На борту: 2 члена экипажа

Шейн почувствовал, как Илья осторожно положил ладони ему на живот, как начал медленно распрямлять опухшие пальцы, задевая мягкую ткань рубашки. Потом Илья лбом опустился на затылок Шейна. – Апорт, – выдохнул он в его кожу. Его дыхание по-прежнему было прерывистым, каждый выдох ложился тёплым и влажным дуновением на позвонки Шейна. – А теперь… давай не будем умирать. Пожалуйста. Шейн. Я хотел большего, чем просто… Шейн схватил его за запястье, прижал два пальца к тому месту, где чувствовал, как быстро и сильно пульсируют стенки артерий, и не отпускал, прижимаясь к нему всем телом, обнимая и поддерживая одновременно. – Я тоже… я тоже, – запричитал он и отчаянно заморгал, когда выросли показатели и зазвучали сирены. – Если… ах, блядь, чёрт… после этого, если мы… сможем попробовать по-настоящему? – После этого тебе придётся меня убить, чтобы от меня избавиться, – пообещал Илья, коротко и устало хихикнув. – К чёрту «попробовать». Понимаешь, командир? – Принято, – прошептал Шейн, потому что ему было страшно, потому что он поступал опрометчиво, и потому что он всё понимал. Они прижимались друг к другу. Сигналы тревоги перешли на постоянный вой, который со временем отступил на задний план, как шум вентиляции, а показания дозиметров росли, и они дышали вместе за водяной защитой, ожидая, переживут ли пик или всё-таки шторм их убьёт. Показания внешних дозиметров перевалили за сто десять, и цифры продолжали расти. Откинув голову на плечо Ильи, Шейн смотрел на них из укрытия через узкую щель между корпусом системы регенерации и водяными мешками. Дисплей находился в пяти метрах от него и был частично скрыт, но цифры были крупными и подсвечивались янтарным светом, и он мог следить за ними так же, как за приливом: по тому, как тот медленно, сантиметр за сантиметром поглощает землю, пока ты стоишь на месте и гадаешь, куда же делась сухая часть. Он с тоской осознал, что его личный дозиметр, пристёгнутый к поясу, был зажат между его бедром и ногой Ильи. Шейн чувствовал, как жёсткий край пластика впивался в кость. Чтобы посмотреть на него, ему пришлось бы повернуться, отстраниться от Ильи, разорвать контакт, создать зазор между собой и водяными мешками, прижатыми к левому боку… и тем самым обнажить себя, нарушив герметичность той геометрии, которую они создали – той самой, ради которой всё и затевалось: каждый сантиметр воды и их тел между ними и солнечной стороной корпуса был выстроен так, чтобы предотвратить неизбежное. Через узкую щель между корпусом системы регенерации и мешками над головой была видна панель в коридоре: незащищённые цифры, которые регистрировали датчики корпуса, этот необработанный поток данных, попадающий на обшивку станции. Эти числа не имели никакого значения для их выживания, кроме формы – как кривая растёт, достигает пика, падает. Важным было только число на экране бездушного прибора, затерявшегося у него на бедре, под ногой Ильи, который фиксировал то, что на самом деле доходило до его клеток… …и он не мог его увидеть. Может, и не хотел. Имело ли это значение? Изменило бы это хоть что-то? Нет. А потому Шейн смотрел на панель через щель и не шевелился, а Илья по-прежнему обнимал его своими руками. Они оба позволили этим незащищённым цифрам рассказать им о форме шторма, не раскрывая того единственного числа, от которого зависело, будут ли они жить. Сто двадцать. Затем резкий скачок до ста сорока. Первая аварийная сигнализация сработала на отметке сто пятьдесят – это был резкий, режущий слух сигнал с панели «Нод-3», который Шейн уже слышал во время первого протонного шторма, и всё в груди сжалось от этого звука, все мышцы напряглись, а пальцы сжались вокруг запястья Ильи, где Шейн продолжал считать удары сердца. Илья не дрогнул. Его руки по-прежнему обхватывали талию Шейна, распухшие пальцы прижались к животу, и когда Шейн попытался сгорбиться под воздействием сигнала тревоги, хватка только усилилась. Изуродованные руки вдавились глубже – костяшки давили в живот Шейна сквозь ткань рубашки, сухожилия от запястья до локтя натянулись до предела – и Шейн почувствовал, как его собственный позвоночник словно намертво приклеился к грудной клетке Ильи, удерживаемый хваткой, в которой не осталось мелкой моторики и которая действовала только за счёт грубого давления. Двести пять. Двести шестьдесят два. Цифры на панели отображали показания без учёта экранирования – то, что фиксировали детекторы в коридоре, по ту сторону импровизированного водяного барьера. Шейн снова и снова мысленно пересчитывал данные об ослаблении, переводя значения на панели в то, что доходило до их тел за массой воды и оборудования. Если защита работала на максимуме и выдавала около девяноста процентов ослабления энергии первичных протонов, тогда из двухсот сорока в коридоре до них долетало двадцать четыре. С такими показателями можно было выжить. Тяжело, с серьёзными последствиями для карьеры, с вероятным запретом на дальнейший полёт на орбиту – но всё-таки выжить. Но если защита работала хуже – если геометрия по его расчётам была не такой верной, если были углы, которые он не учёл и зазоры в местах, где мешки не обеспечивали перекрытия – тогда количество частиц, попадающих в их ткани, было ближе к семидесяти или восьмидесяти. А учитывая, что это длится часами… … тогда уже неважно. Он не знал, какая оценка верна. И не узнает, пока не закончится буря, пока они не посмотрят свои дозиметры – и не поймут, спасли ли их жизни приблизительные расчёты Шейна Холландера или просто продлили их на бессмысленно короткий срок. Триста девяносто семь. Триста девяносто девять. К первому сигналу добавился второй – более громкий по звучанию, с ускоренным ритмом: монитор радиационной среды в «Нод-3» реагировал на такие уровни дозы, для которых его просто не проектировали. МКС была построена для работы на низкой околоземной орбите под защитой магнитного поля Земли, где радиация представляла собой тихий фон, который корпус ослаблял практически до нуля. Аварийные пороговые значения станции были установлены с учётом солнечных выбросов, которые частично отклонялись магнитосферой. Но сейчас ситуация была иной. Два сигнала наложились и породили третью частоту – вибрирующую трель, которая заполняла модуль и отдавалась в зубах Шейна. Он сильнее прижался к плечу Ильи, наблюдая за ростом цифр. Четыреста двенадцать. Четыреста восемьдесят. – Шейн. – Илья губами прижался к его затылку, а его дыхание до сих пор не нормализовалось после выхода в открытый космос и было тяжёлым. – Какое сейчас число? – Четыре… четыреста восемьдесят. – А у нас? За водой? – Должно быть сорок восемь. Если я прав насчёт ослабления. Если… – он сглотнул. Илья крепче обнял его за талию. – Что, ты не умеешь считать? Шейн слабо ткнул его локтем в живот, понимая, что тот его дразнит, но страх был слишком велик, а потому смеяться он не мог. – Я прикинул в уме, пока ты был снаружи, у меня не было времени, чтобы как следует построить модель, нормально это просчитать; всё зависит от плотности укладки мешков и от того, удалось ли полностью закрыть вектор, обращённый к солнцу, или… это вообще важно? Если я ошибся, то число для нас выше. Гораздо выше. Оставь меня в покое. – Нет, – Илья недовольно, почти жалобно заворчал, нуждаясь в нём и больше не скрывая этого. – Всё перекрыто. Я сделал, как ты сказал. Каждый мешок. Я затянул их так туго, что ремнями чуть не прорезал перчатки, и поэтому мои руки так выглядят, о чём я позже подробно пожалуюсь. Перекрытие хорошее. Доверься своим математическим расчётам, Холландер. Пятьсот шестьдесят. Потолочные светильники в коридоре замигали, сигнализируя о своей потенциальной агонии, пока радиация атаковала основную шину питания. К счастью, аварийные полосы всё ещё горели и, скорее всего, останутся включенными, учитывая, что они питаются от батарей, подключены напрямую и выдержат всё, что угодно, кроме пробоины в корпусе. Одиночные сбои теперь поражали электронику станции: отдельные протоны пробивали кремний, переключая состояния транзисторов, и каждый удар представлял собой случайный исход – либо незначительный сбой, либо каскадный отказ. Шейн смотрел, как свет моргнул – раз, два – замер и снова начал тревожно мерцать. Он уже знал: контроллеры солнечных панелей получают повреждения. Если достаточно из них выйдут из строя, панели перестанут следить за солнцем, напряжение в шине питания начнёт падать, и системы, поддерживающие их работу, начнут одна за другой отключаться. И он ничего не мог сделать. Ни он, ни Илья. Именно поэтому по телу поползли мурашки – из-за беспомощности, из-за полного противоречия всему, чему его учили, ведь каждый инстинкт требовал двигаться, что-то делать, диагностировать, спасать, чинить, в то время как математический расчёт приковал его к этому месту за водяными мешками, к объятиям этого мужчины, и покинуть укрытие даже на пять минут приравнивалось к быстрой смерти. И, необъяснимо и глупо, в объятиях Ильи Шейн чувствовал себя в безопасности. Шестьсот. Шестьсот сорок. Семьсот три. Рядом насос системы регенерации воды дёрнулся и замер. До этого его гул был постоянным, и настолько вписанным в звуковой ландшафт станции, что Шейн перестал его слышать несколько месяцев назад, как собственное сердцебиение, – и теперь, когда он исчез, тишина будто закричала об его отсутствии, воздух словно провалился, и эту пустоту тут же заполнили сигналы тревоги. Шейн перевёл взгляд на корпус насоса. Если дальше откажут контуры терморегуляции, станция начнёт нагреваться, воздух станет тяжёлым, а CO₂-очистители, которые и так работали на резервном питании, будут иметь меньший запас по времени до насыщения.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 12:29 UTC | MET +09.11

Доза излучения: 873 мГр/час (повышается)

На борту: 2 члена экипажа

– Если накроется тепловая защита… – Значит, нам будет тепло. И нас облучит. Но останемся живы, что я предпочитаю любой другой альтернативе. Хватит пересчитывать, Шейн. Отсюда ты ничего не исправишь. – Он сильнее прижался к его затылку. Когда он говорил, его губы скользили по коже, и Шейн чувствовал очертания каждого слова ещё до того, как слышал его. – Дыши со мной. Мы дышим, мы ждём, мы не умираем. Вот и весь план. Я тебе доверяю. А ты мне? – …Да. Конечно, да. Шейн выдохнул. Воздух уже стал гуще – то ли из-за работающих на пониженной мощности очистителей, то ли из-за собственного страха, сдавившего лёгкие. Он вдохнул через нос, выдохнул через рот и почувствовал, как грудь Ильи у него за спиной поднимается в том же ритме, в той же каденции, в том же заимствованном метрономе, в котором они существовали ещё тогда, когда во время первого протонного шторма Илья положил руку ему на грудь и дышал за них обоих. Девятьсот тридцать. Два сигнала тревоги пытались перекричать друг друга. Шейн перестал их различать. Цифры на панели обновлялись снова и снова, и каждое новое значение было выше предыдущего, и в какой-то момент разница между четырьмястами восьмьюдесятью и шестьюстами перестала быть информацией и стала пространством – пейзажем, через который он проплывал, где ориентиры теряли смысл, потому что дорога вела только в одном направлении. Одна тысяча четырнадцать. Одна тысяча двести двадцать один. Цифры пересекли тот порог, за которым подготовка Шейна стала совершенно бесполезной, и вошли в область, где единственными значимыми наборами данных были исследования катастроф – Хиросима с её дозиметрическими кривыми, ликвидаторы Чернобыля, которые стояли на крыше 4-го энергоблока и сбрасывали графит в реактор сменами по девяносто секунд, потому что сто двадцать уже были смертельными. Илья знал эти истории иначе, чем Шейн. Он слышал их от людей, которые пережили настоящую катастрофу, а не прочитали в учебниках, от тех, кто жил с этим, лгал об этом и чья земля потом поколениями несла изотопы в грунтовых водах. В отличие от протонного шторма, который вспыхнул и исчез, корональный выброс массы никуда не спешил; это была более широкая волна, медленный разлив, и он часами удерживал станцию в своём потоке. Шейн отсчитывал время по дыханию Ильи, по изменению качества воздуха и по панели над головой, на которую он уже не смотрел, но всё равно возвращался взглядом: тысяча двести, тысяча двести сорок, тысяча двести шестьдесят один. И в какой-то момент он понял, что его трясёт мелкой дрожью в руках и ногах, которую он не мог подавить.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 13:00 UTC | MET +09.42

Доза излучения: 1308 мГр/час (повышается)

На борту: 2 члена экипажа

Для «хуже уже не будет» не существовало никакого сигнала тревоги. Незащищённое значение перевалило за тысячу триста, и Шейн перестал смотреть. Он закрыл глаза, повернулся на коленях у Ильи, и их головы соприкоснулись так, что они оказались почти лицом к лицу. Вокруг них выли тревоги, станция стонала, издавая тяжёлые, строительные звуки, когда фермы прогибались под неравномерным нагревом, вентиляторы визжали на невозможных частотах, свет мигал и гас один за другим, а они всё ждали. Ждали очень долго. Как вдруг...

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 14:02 UTC | MET +10.44

Доза излучения: 1296 мГр/час (снижается)

На борту: 2 члена экипажа

Уровень… снижался? Опускался вниз? Шейн пристально смотрел на панель через щель почти десять минут, прежде чем позволил себе поверить: кривая изменила направление, поток достиг пика и начал спадать. Тысяча двести пятьдесят. Тысяча двести десять. Тысяча сто восемьдесят. – Илья. – Я вижу, Шейн. Они вместе наблюдали, как падают цифры: Шейн головой прижался к плечу Ильи, а тот в свою очередь упёрся подбородком в ключицу Шейна. Панель в коридоре обновилась. И опять. И снова. Каждое новое число было меньше предыдущего, и Шейн почувствовал, как Илья чуть ослабил объятия – не прекратил их полностью, даже близко нет, но напряжение в предплечьях начало уходить, как будто его тело читало дисплей и реагировало, прежде чем мозг успевал обработать цифры. Тысяча сто. Девятьсот. Восемьсот двенадцать. Семьсот сорок. Когда мощность дозы излучения упала ниже порогового значения, первым затих самый звенящий сигнал тревоги. За ним – второй. Третий – предупреждающий о предельном уровне облучения, режущий вой которого Шейн ощущал в рёбрах – продолжал свою работу, потому что это число было необратимым. Оно уже было вырезано в их костях, вписано в каждую клетку, которая за последние пять часов вобрала фотон, протон или вторичную частицу, и останется там – как постоянная запись в биологическом реестре, которую невозможно стереть. Шестьсот. Четыреста восемьдесят. Триста десять. Двести. Сто шестьдесят. Сто восемнадцать. К счастью, вентиляторы стабилизировались, когда вернулось питание, и – ещё важнее – различные системы перезагрузились и начали оживать одна за другой. Насос системы регенерации воды запустился с рёвом и нарастающим визгом, который вскоре сменился привычным гудением. Станция вокруг них приходила в себя, система за системой, словно кровь, возвращающаяся в онемевшую конечность – сначала покалывание, затем тепло, а потом восстановление функций. Но они не спешили покинуть укрытие. Снижение было медленным, и было слишком рискованно двигаться даже при снижающихся показателях.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 16:30 UTC | MET +13.12

Доза излучения: 118 мГр/час (снижается)

На борту: 2 члена экипажа

В какой-то момент он перестал дрожать – или просто перестал это замечать, что, возможно, было не одним и тем же, – и осталась только тяжесть в конечностях, напоминавшая последствия лихорадки: тело давало понять, что оно выжило и теперь собирается быть очень, очень уставшим. – Шейн. – Илья губами коснулся его уха. – Моя рука. Мне она нужна. – Ох… – Шейн опустил взгляд. Его пальцы побелели, переплетённые с пальцами Ильи, костяшки были обескровлены, сухожилия натянулись и выделялись, как тросы, а кожа по обе стороны от его хватки потемнела от затрудненного кровообращения. – Прости. – Он расслабил ладонь, но не смог полностью отпустить. – Прости, я… – Не извиняйся. Мне нужно проверить дозиметр. Мне нужно знать число. Дай-ка… Они распутались в тесном укрытии, неуклюже маневрируя конечностями в условиях микрогравитации: Шейн локтем толкнул водяной мешок, заставив его покачиваться на тросе, Илья коленом ударился о корпус системы регенерации и зашипел сквозь зубы. Потом он достал свой личный дозиметр из нагрудного кармана лётного костюма и поднёс его к янтарной полоске света, прищуриваясь сквозь солёную корку высохшего на ресницах пота. Илья прочитал показания. Его брови медленно поднялись. Он молча протянул прибор Шейну. Шейн посмотрел. Затем он достал свой дозиметр из-за пояса и прочитал его. Показания были высокими. Лётные врачи в Хьюстоне поседеют, когда увидят эти цифры, а затем последуют медицинские осмотры и разговоры о карьере, которые ни одному из них не доставят удовольствия. Но… показания были ниже критических пороговых значений – значительно ниже. Это давало надежду, что они не умрут на этой неделе. Или через месяц. И даже не через год. Конечно же, рано или поздно смерть придёт и за ними, но… пройдет достаточно времени, чтобы в старости было уже невозможно сказать, развился ли этот рак из-за радиации или просто случайным образом. Это была не чёрно-белая бинарность, а серая зона, и это была та самая математика, на которой Шейн построил свою жизнь: постепенная, вероятностная, как медленная кривая, чью форму невозможно увидеть, пока пройдёшь её до конца. Он учился жить по кривым, а не по линиям. Все эти мешки с водой, расположенные строгим образом и образовавшие хрупкое укрытие, сработали, подтверждая расчёты Шейна: большинство протонных пуль попали в ядра атомов водорода, рассеялись и потеряли энергию, и доза облучения, достигнувшая их за укрытием, была лишь частью –допустимой частью – того, что показывала панель в коридоре. Шейн долго сидел, держа дозиметр в руке, а цифра на экране расплывалась перед глазами. Глаза наполнились влагой. Он моргнул, и слёзы потекли, и он не стал их сдерживать – потому что кто это увидит? Илья, который уже видел его в панике, возбуждённым, напуганным, умоляющим? Да и что ему оставалось скрывать? Илья забрал у него дозиметр и прилепил оба устройства к липучкам на стойке системы регенерации воды, потом просунул свои разбитые руки под его и развернул к себе. Здесь было слишком тесно. Шейн ударился коленями об корпус, Илья зацепился локтем за ремень водяного мешка, и вся конструкция, которую они соорудили, сдвинулась и тихо заскрипела, но никто из них не остановился. Илья прижал Шейна к себе лицом к лицу, грудью к груди, распухшими пальцами ухватился за воротник, а Шейн крепко обнял его под рёбрами – и так они застыли. Вскоре он уткнулся лицом в шею Ильи, где кожа была влажной, с терпким запахом кислого пота от многочасового напряжения и страха, а воротник термобелья натёр красную полосу на сухожилии. Золотой крест впился ему в скулу, но Шейн не отстранился. – Мы живы, – сказал Шейн, сильнее вжимаясь в него, и голос сорвался именно на «живы», как не срывался ни на одной команде, отчете о состоянии дел или мольбе за последние восемь часов, ведь это слово было слишком простым для того смысла, который в нём заключался, и у него не получалось его выговорить. Илья положил руку на затылок Шейна и своими всё ещё болезненными от долгого хватания за трещотку и поручни, но уже подвижными пальцами зарылся ему в волосы и крепко сжал. Шейн почувствовал, как дыхание Ильи стало прерывистым, а широкая грудная клетка задёргалась, не давая понять, в результате смеха, всхлипов или чего-то между. – Da, – хрипло сказал Илья. – Живы. Отлично. Печально для Хьюстона, ведь теперь им предстоит дорогостоящая спасательная операция. Но это отлично. Шейн как-то по-дурацки и с надрывом рассмеялся и чуть отстранился, чтобы увидеть его лицо. Его глаза были красными по краям и блестящими, ресницы влажными, а кривая улыбка всё никак не хотела получаться, и Шейн обхватил его лицо обеими руками и поцеловал. Поцелуй вышел неловким, жёстким, с привкусом переработанного воздуха и чужого рта после восьми часов обезвоживания, но Шейну было всё равно. Илья резко, с удивлением выдохнул ему в губы, словно после всего, что они натворили в куполе, именно это его поразило, а потом обхватил его лицо своими распухшими ладонями и ответил на поцелуй всем ртом, влажно, отчаянно, зубами задевая нижнюю губу и проникая внутрь языком. В этом поцелуе не было ни техники, ни сдержанности, и существовал он лишь для того, чтобы почувствовать, что другой человек всё ещё тёплый, дышит и находится рядом. Теперь слёзы Шейна были на лицах обоих. Он чувствовал их вкус, когда Илья слегка отстранился, а потом снова прижался к нему, вытирая большим пальцем щеку Шейна и размазывая влагу по его лицу, при этом смеясь ему в рот. Они обнимались за водяными мешками, спутав ноги, а вокруг них гудела станция. Шейн, прижавшись ко лбу Ильи своим, с наслаждением дышал, дышал, дышал.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 17:00 UTC | MET +13.42

Доза излучения: 81 мГр/час (снижается)

На борту: 2 члена экипажа

Связь по S-диапазону по-прежнему была невозможна. И не просто невозможна – она будто исчезла. Сигнальный процессор сгорел, приняв на себя всю тяжесть удара, и канал связи, который во время первого протонного шторма заикался, теряя слова Хьюстона, теперь превратился в безжизненный кусок кремния. Попадание протона в неподходящий транзистор в неподходящий момент, защёлка, выведшая компонент из строя до того, как сторожевой таймер успел инициировать сброс, потому что сам таймер был повреждён – и это ещё одна потеря, ещё один перевёрнутый бит в каскаде сбоев, который буря прогнала через электронику станции, как град через теплицу. Проводная связь между модулями всё ещё работала (меди было плевать на радиацию), но канал на Землю – спутниковый ретранслятор, который связывал их с Хьюстоном, а Хьюстон с миром – теперь был просто выжженным куском кремния в распределительной коробке в «Нод 1». Теперь буря прошла, поток снижался до фонового уровня, и у них было время. Даже если первая попытка не сработает. Шейн довольно быстро нашёл очевидную неисправность: предохранитель в распределительной коробке в «Нод 1» почернел и раскололся, напоминая обгоревшую спичку. Канада строила роботов для космоса, а не оборудование для связи; Шейн знал панель интерфейса «Канадарм» лучше, чем внутреннюю часть этой распределительной коробки. Он заменил предохранитель и снова подал напряжение на цепь. Он сразу же перегорел. – Что-то ещё коротит, – крикнул Шейн в коридор. – Естественно, – отозвался Илья из российского сегмента, и его голос эхом разнесся по открытым люкам. Будь это российский релейный блок, Илья уже снял бы половину корпуса и запомнил схему подключения, как на тренировках. Космонавты учились ремонтировать системы вручную, когда компьютеры переставали работать; Илья разбирал релейную панель так, будто схема подключения была запечатлена в его мышцах. – Твой предохранитель не покончил с собой. Они снова отключили линию и начали прослеживать путь в обоих направлениях. Шейн продвигался наружу через релейную стойку американского сегмента МКС, а Илья вскрыл панель в российском. Слабо пахло пылью, машинным маслом и переработанным воздухом. Затем Илья замер. – Ах, – удовлетворённо выдохнул он, явно обнаружив проблему. – Что? – Конденсатор, – сказал Илья. – На панели обработки сигналов. Керамический корпус треснул. Выгорел во время шторма. – Ты уже видишь? – Я чувствую запах. Когда он снял панель, в воздух поднялся лёгкий, едва уловимый, но безошибочный запах сгоревшей керамики. Они изолировали плату, обошли закороченную линию, и Шейн заменил предохранитель ещё раз – на этот раз последний запасной из набора для ремонта. Они работали с противоположных концов сигнального тракта и встретились посередине, переговариваясь по станции; бесконечные комментарии Ильи об американской электронике, которые ещё недавно приводили Шейна в ярость, теперь звучали как музыка: живо, конкретно и даже забавно. – Американские компоненты, российские компоненты, – бурчал он про себя, хлопая ладонью по панели, – всё, блядь, сделано в Китае! И… раз уж они остались в живых, как только связь восстановится, все остальные узнают, что они не погибли – и про Илью тоже. Всё равно всем станет известно про Илью, ведь его сдержанность напоминала автомобильную сигнализацию: он наверняка объявит об этом в ту же секунду, как восстановится связь с Хьюстоном. Шейн мысленно добавил пункт «убедиться, что Розанов понимает правила оперативной безопасности применительно к нашим сексуальным отношениям» в список задач – и сразу понял, что это, пожалуй, самая невыполнимая цель, которую он когда-либо перед собой ставил. Он замер, задумавшись. А он вообще хотел, чтобы это оставалось тайной? И зачем ему это? Когда Шейн щёлкнул переключатель, канал связи в S-диапазоне восстановился, из динамиков прямо на середине фразы хлынул голос диспетчеров из Хьюстона, словно они продолжали говорить всё это время. Шейн знал, что так оно и было. Диспетчеры почти никогда не прекращали передачу данных при потере связи; кто-то на Земле продолжал вещать всё это время на случай, если линия восстановится… значит, они часами бормотали в пустоту, пытаясь разговорить помехи, прорабатывая расчёты и планы действий в отношении экипажа, с которым не могли связаться, не зная, остался ли там кто-то живой.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 17:40 UTC | MET +14.22

Доза излучения: 78 мГр/час (снижается)

На борту: 2 члена экипажа

– Станция, на связи Хьюстон, как слышите? Шейн включил микрофон. Рука была абсолютно спокойной. – Хьюстон, Станция. Говорит Командир Холландер. Слышим вас громко и чётко, слава Богу. На борту двое членов экипажа, оба в сознании, оба могут передвигаться. Мы с Ильёй укрывались за импровизированным водяным барьером в «Нод-3» во время коронального выброса массы… совокупная доза облучения повышена, но, думаю, что ниже критического порога. Ээм. Мы… думаю, мы будем в порядке. – Системы станции восстанавливаются. Мы… – Он посмотрел на Илью, который парил рядом с панелью связи, сложив руки на груди и улыбаясь одним уголком рта, обнажая несколько неестественно белых зубов. Мы. Ещё одно маленькое, но такое огромное слово. – Мы готовы к работе. Земля вызывает майора Тома! С электричеством всё в порядке! Кто-то в Центре управления громко и совершенно непрофессионально взвизгнул прямо в микрофон, и трансляцию сразу же отключили, а Шейн прикрыл рот рукой, потому что внезапно счастливо рассмеялся, и в глазах снова защипало. Он задумался, как телеметрия выглядела в Хьюстоне: двенадцать часов полного отсутствия связи, два биосигнала – и потом его спокойный, одобренный Канадским космическим агентством баритон Шейна сообщил, что они «готовы к работе». Где-то в той диспетчерской летный врач вглядывался в показания суммарной дозы облучения и заметно старел на глазах. И, честно говоря, Шейн тоже, хотя бы немного, потому что знал, что будет дальше: забор крови в течение нескольких часов после возвращения, подсчёт лимфоцитов через двенадцать, двадцать четыре, сорок восемь часов – тело само напишет отчёт о том, что с ним сделали. Протоколы долгосрочного мониторинга, которые переживут его карьеру и, возможно, его… Он отложил эти мысли в долгий ящик. Сейчас там как раз хватало места для новых проблем. Следующий час ушёл на процедуры. Отчёты о состоянии, переданные на Землю; проверки систем, зачитанные панель за панелью; медицинская телеметрия с их биометрических датчиков, которую бортовые врачи разбирали в реальном времени – пульс, насыщение крови кислородом, внутренняя температура – все эти числа складывались в историю двух тел, пять часов принимавших на себя ионизирующее излучение в укрытии, собранном из переработанной воды и инженерного отчаяния. «Аврора» была в безопасности. Хейден увёл капсулу на более низкую орбиту, и все четверо членов экипажа были невредимы, показатели нормальные, системы в рабочем состоянии. Рассчитывалась траектория сближения. Ожидаемое время стыковки: четырнадцать часов. Шейн утвердил последний отчёт и оттолкнулся от панели связи. Станция постепенно возвращалась к жизни: освещение приходило в норму, поскольку солнечные панели снова ловили Солнце, а напряжение в электросети стабилизировалось, вентиляторы работали на обычной скорости, а терморегуляторы сглаживали перепады температуры, накопившиеся за часы работы в аварийном режиме. Механическое сердце конструкции, рассчитанной на такие удары, снова билось ровно, стряхивая пережитое, как тяжёлый корабль стряхивает волну. Илья подплыл ближе. После выхода в открытый космос он переоделся – тот лётный костюм был насквозь мокрый от пота и испачкан ржаво-коричневыми следами от его рук – и перемотал костяшки пальцев бинтом, неуклюже намотав белую марлю на растрескавшуюся кожу. В правой руке он держал зелёный теннисный мяч. Розанов его подбросил. Поймал плохо – перебинтованные пальцы сомкнулись с небольшой задержкой, мяч соскользнул с ладони и закрутился, отплывая в сторону, после чего Илья перехватил его другой рукой. Он снова бросил мяч. Ритм остался прежним, а вот руки не справлялись. Каждый цок попадал мимо цели, мяч ударялся о марлю, а не о кожу, и Шейн видел, как Илья каждый раз заново подстраивает хват, пусть даже опухшие суставы отказывались полностью обхватить небольшую окружность. Но это не имело значения. Звук по-прежнему проникал в сознание Шейна, как и все предыдущие месяцы, и жил там, словно второй пульс. – Итак, – сказал Илья, подбросил мяч и оставил его парить, медленно вращаясь между ними в переработанном воздухе.. – Четырнадцать часов. – Четырнадцать часов. – Камеры? Шейн проверил панель. Внутренняя система мониторинга по-прежнему молчала: ПЗС-матрицу выжгло протонными ударами во время коронального выброса массы, и для Хьюстона это было задачей с низким приоритетом, стоящим после систем жизнеобеспечения и навигации. – По-прежнему не работают. – Хм, – Илья поймал мяч на лету. Удерживая его между двумя заклеенными пальцами – указательным и средним, – он посмотрел, каким тёмным казался зелёный войлок на фоне белой марли, а затем медленно, почти лениво бросил мяч Шейну. Лови. И Шейн поймал. Пена услужливо поддавалась под его пальцами, тёплая от руки Ильи; войлок был стёрт до мягкости в тех местах, где Илья снова и снова проводил по нему большим пальцем. Забавно, как сильно он ненавидел этот дурацкий мяч, это раздражающее цок-цок-цок о стены, о стойки, о подголовник его кресла. Теперь Шейн понял, что это был радиопульсар: ровный, настойчивый, идущий из коллапсирующего ядра, словно сердцебиение мёртвой звезды, продолжающее отсчитывать время спустя долгое время после породившего её взрыва. Семь месяцев Илья посылал этот сигнал через станцию, а Шейн воспринимал его, как помеху, хотя на самом деле это был маяк. Может быть, даже обещание – потому что мяч, и эта история, и «принеси», и это «вернись домой» всегда были про одно и то же: Илья бросал, Илья приносил, Илья возвращался, снова и снова, по своей орбите. А теперь мяч был у Шейна, и он понял: каждый бросок – это вопрос. Ты вернёшься? А каждый пойманный мяч – ответ. Илья семь месяцев задавал этот вопрос стенам станции, потому что не мог задать его Шейну, а Шейн затыкал уши, потому что боялся, что ответ будет «да». Он поднял глаза, встретил его взгляд, мягко улыбнулся, а затем… бросил мяч обратно. Простая, чистая дуга – мяч один раз прокрутился между ними, прежде чем Илья поймал его, и Шейн с удовольствием наблюдал, как его пальцы сжимались на войлоке, как двигалось горло, когда он сглатывал. Они выжили, и вот теперь они были здесь, играя в «принеси» между звёздами. – Тебя это сокрушило, otlichnik? – спросил Илья, подбрасывая мяч. – Теперь, когда мы уже по ту сторону? Лови. Он снова поймал – и мяч, и скрытый вопрос. В прошлый раз это было перед лицом смерти, с бутылкой водки, в разговоре двух мужчин, которые думали, что не выживут. И теперь… на этот раз существовало завтра, и Шейн стоял в нём. Живой. Облучённый, искалеченный и полностью перестроенный – но живой. – Нет, – сказал он, бросая мяч обратно. И добавил, потому что это был Илья, которому невозможно было врать уже после второго глотка «Столичной»: – Но у тебя есть всё это время до возвращения экипажа. Я сегодня щедрый и хочу передохнуть от роли командира, так что можешь попробовать закончить начатое, если хочешь. Я, кажется, обещал тебе больше, если будешь хорошо выполнять команду «апорт». Четырнадцать часов – без камер, без мониторинга связи, без экипажа, без Центра управления полётами. С операционной точки зрения МКС сейчас была самым неконтролируемым государственным объектом в истории. Забавно. Шейн собирался извлечь из этого максимум пользы. Лицо Ильи расплылось в улыбке, когда он потянулся за мячом… и промахнулся: перебинтованные пальцы судорожно сомкнулись, не успев обхватить мяч, а потому он отскочил и улетел в сторону. Со второй попытки он неуклюже поймал его обеими руками, злясь на свою неловкость, но улыбнулся так широко, что в уголках глаз пролегли складки, а сорвавшийся с уголков губ хриплый смех больше напоминал собачий лай. – Da, – сказал он и прилепил мяч на липучку на костюме. Илья оттолкнулся от стены и приблизился, проплывая по модулю по траектории, рассчитанной так, чтобы остановиться ровно там, где парил Шейн, и забинтованными руками ухватился за поручни по обе стороны от его бёдер. – Вечно ты приказываешь, Командир. Принеси. Подай. Закончи работу. – Улыбка стала шире, обнажив клыки, и стала под стать опасному взгляду, который Шейн семь месяцев неверно истолковывал. – Ты же знаешь, я не хороший пёс, Шейн. Я ни разу не сделал того, что ты велел. Он наклонился, остановившись в сантиметре от губ Шейна. – Но ради тебя я приду, когда позовёшь. Смеясь, Шейн зацепил пальцем за бегунок молнии на костюме Ильи и притянул его к себе, чтобы поцеловать. Станция уносила их на восток со скоростью двадцать семь тысяч километров в час: орбита уже начала свой долгий поворот назад, и ни один из них не почувствовал падения.

МКС – Экспедиция 78 | Аварийный журнал | 18:00 UTC | MET +14.42

Доза излучения: 52 мГр/час (снижается)

На борту: 2 члена экипажа