Historian

Осень переходит в зиму. Месяц пролетел как один день. Фрэнк сдержал слово: на следующий же день они пошли в деканат, и оказалось, что существует академическая стипендия для талантливых студентов, которую Джерард мог получить. Оказалось, что Фрэнк уже подготовил все документы, написал рекомендательное письмо, договорился с профессорами. — Ты все спланировал заранее, — понял Джерард, когда они вышли из деканата с одобренной заявкой. — Я просто надеялся, что ты согласишься, — пожал плечами Фрэнк. — И подготовился. — Откуда ты знал, что я соглашусь? — Я не знал. Но если бы ты не согласился, документы можно было бы уничтожить. Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорится. Джерард не знал, что на это ответить. Фрэнк постоянно ставил его в тупик своей заботой. Она была такой естественной, такой ненавязчивой, что не вызывала желания защищаться. Просто было и все. С деньгами стало легче. С общежитием решили не спешить — Фрэнк сказал, что диван всегда свободен, и Джерард остался. Сначала на неделю, потом на две, потом его вещи как-то незаметно перекочевали в шкаф в прихожей, а зубная щетка появилась в ванной рядом с щеткой Фрэнка. Отец звонил несколько раз. Джерард сбрасывал. Потом написал сообщение: «Я в безопасности. Не ищи меня». И заблокировал номер. Совесть мучила, но Фрэнк каждый раз напоминал: «Ты имеешь право на жизнь. На спокойную жизнь». Учеба шла отлично. Джерард, освободившись от страха, учился еще лучше. Преподаватели нахваливали его, сокурсники завидовали. Только Фрэнк знал, сколько ночей Джерард не спит, дорисовывая очередную работу, сколько раз переписывает эссе, пытаясь сделать идеально. — Перфекционист хренов, — ворчал Фрэнк, забирая у него из рук кисть в три часа ночи. — Иди спать. Завтра дорисуешь. — Я хочу закончить. — Ты хочешь сдохнуть от истощения. Иди спать, я сказал. И Джерард шел. Потому что спорить с Фрэнком было бесполезно, а его ворчание звучало как самая лучшая колыбельная. Они много разговаривали. Обо всем. О музыке, о живописи, о политике, о детстве. Фрэнк рассказывал про свою семью — нормальную, любящую, где родители до сих пор вместе и звонят каждое воскресенье. Джерард слушал и учился. Учился тому, какой бывает нормальная жизнь. Физически они не сближались. Фрэнк был безупречен: ни одного лишнего прикосновения, ни одного двусмысленного взгляда. Иногда Джерард ловил себя на мысли, что ему хочется этих прикосновений. Хочется, чтобы Фрэнк снова обнял его, как тогда в пустом классе. Но просить было страшно. А вдруг он неправильно понял? Вдруг Фрэнк действительно просто помогает, без задней мысли? Однажды ночью, в начале декабря, Джерарду приснился кошмар. Отец снова бил его, бил долго, методично, приговаривая: «Ничтожество, ничтожество...» Джерард проснулся в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. В комнату влетел Фрэнк — взлохмаченный, испуганный, в одних пижамных штанах. — Джи? Что случилось? Джерард сидел на диване, трясясь всем телом, и не мог вымолвить ни слова. Фрэнк мгновенно оказался рядом, сел на край дивана, обнял, прижал к себе. — Тише, тише, я здесь. Это сон, просто сон. Ты в безопасности. Джерард вцепился в него мертвой хваткой, уткнулся лицом в плечо и разрыдался. Впервые за многие годы он плакал навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь. Фрэнк гладил его по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее и не отпускал. — Прости, — выдавил Джерард, когда смог говорить. — Я не хотел... я разбудил тебя... — Заткнись, — ласково сказал Фрэнк. — Ты имеешь право плакать. Ты имеешь право просыпаться от кошмаров. И ты имеешь право на то, чтобы кто-то был рядом, когда это случается. — Я не привык, чтобы кто-то был рядом. — Привыкай. Они просидели так до рассвета. Фрэнк принес одеяло, укутал Джерарда, сделал чай, сам выпил с ним. А когда Джерард задремал у него на плече, осторожно уложил его на подушку и укрыл, но уходить не стал — остался сидеть рядом, в кресле, до самого утра. Утром Джерард проснулся и увидел Фрэнка, спящего в кресле, неудобно скрючившись. Увидел и понял что-то очень важное. То, что боялся признать все эти месяцы. Он влюбился. По уши, безнадежно, как мальчишка