Historian

Зима. Рождество. Их первые недели отношений были похожи на сон. Они все так же жили вместе, но теперь Джерард спал не на диване, а в кровати Фрэнка, прижимаясь к нему спиной и чувствуя тепло любимого человека всю ночь. Фрэнк был нежен. Удивительно, неожиданно нежен для человека с пирсингом и татуировками, который слушал агрессивную музыку и ругался матом как сапожник. Он словно боялся раздавить Джерарда, боялся причинить боль. Каждое прикосновение было осторожным, каждый поцелуй — бережным. — Ты можешь быть смелее, — как-то сказал Джерард, когда Фрэнк в очередной раз замер, боясь зайти слишком далеко. — Не хочу, чтобы тебе было страшно. — Мне страшно, когда ты останавливаешься. Мне кажется, что я делаю что-то не так. — Дурак. — Фрэнк поцеловал его в висок. — Ты все делаешь правильно. Просто дай мне время привыкнуть, что ты действительно здесь. Что ты мой. — Я твой, — прошептал Джерард. — Весь. Первый раз случился под Рождество. Город гулял, за окнами взрывались фейерверки, а в маленькой квартире на Грин-стрит было тепло и тихо. Фрэнк долго готовил его — целовал, гладил, шептал ласковые слова, пока Джерард не начал плавиться от желания. — Если будет больно — скажи, — попросил Фрэнк, нависая над ним. — Будет больно, я знаю, — улыбнулся Джерард. — Но я хочу. С тобой я хочу всего. И когда Фрэнк вошел в него — медленно, осторожно, останавливаясь каждую секунду, — Джерард зажмурился от нахлынувших ощущений и простонал имя Френка ему на ухо. Было больно. Но это была правильная боль — не та, что ломает, а та, что открывает что-то новое. А потом боль ушла, осталось только тепло, только близость, только Фрэнк — его дыхание, его шепот, его руки. — Я люблю тебя, — выдохнул Фрэнк, когда все закончилось, и они лежали, переплетясь руками и ногами. — Я так долго хотел тебе это сказать. — Я тоже люблю тебя, — ответил Джерард, и эти слова были легче, чем он думал. — С первого дня, наверное. С того самого подоконника. — Жаль, что я не поцеловал тебя тогда. — Всему свое время.