целуя лезвие

      В лицо противно летела морось, лёгкие никак не получалось наполнить воздухом из-за одышки. Чонсон забился за ближайший мусорный бак и беззвучно посмеялся под грохот на фоне — погоня продолжалась уже два часа, за ними бегали не менее двух десятков полицейских на машинах и мотоциклах. Это было бесполезно, даже если бы копы вызвали вертолёт — ну невозможно поймать их.       Их. Они были особенные.       Прислонив затылок к прохладному пластику, Чонсон притих, стоило по темному переулку раздаться хрусту стекла: кто-то приближался. Устало вздохнув, парень приоткрыл рот и залез пальцем под губу — новое лезвие еле-еле формировалось, раздирая успевшую слегка зажить десну за десять минут пробежки. Чонсон поддел кончик пальцами и потянул вниз, что процесс не ускорило, лишь заставило сморщиться от боли. Нужное сейчас железо в его крови кончилось, формировать оружие не из чего.       Ему нужно к Сонхуну как можно скорее. Если его не убьют в этой вонючей подворотне.       Чонсон резко выбежал на полицейского, испугав того и заставив его шмальнуть себе же под ноги. Пистолет получилось выбить ударом с колена, а вот дальше было полное безобразие: коп был молодым и хорошо подготовленным, потому их драка прилично затянулась и помотала Чонсона, добавив ему новые гематомы и порезы. Один раз он даже приложился головой о кирпичную стену, что выбило наполовину сформировавшийся маленький клинок из челюсти — это отвлекло полицейского, и Чонсон нанёс победный удар.       Убедившись, что преследователь без сознания, Чонсон оценил обстановку, выглянув из переулка, и убежал в обратную сторону от криков и визга колёс машин. Возможно, коп даже мёртв, но Чонсон надеялся на обратное — с бандой «стальных» они никогда не имели цели убивать ради забавы, только по надобности. Какая может быть надобность, помимо самозащиты? Конечно же, кровь.       Они питались ей, десятками литров. Своеобразные вампиры урбанистического мира: в гробах спать было некомфортно (да и где их найдёшь?), поэтому парни предпочитали заброшки; чеснок они боялись только из-за тухлого запаха, а серебро взращивали сами из своих крови и костей. Вернее, это было чистое железо — блестящее и на удивление крепкое. У Чонсона клинки росли из-под дёсен, из-за чего он постоянно плевался кровью и редко ел — ротовая полость была вечно раздражена, хоть и заживала быстро. У Рики росли блестящие когти из кончиков пальцев, потому в рукопашный бой с ним вступать было крайне опасно. У Чонвона тело покрывалось некой железной чешуёй, а у Хисына огромные ножи появлялись как дополнительные рёбра — из-за этого он всегда ходил в огромной майке, которая не скрывала вообще ничего, но Чонсону порой казалось, что даже без этих способностей Хисын (с его-то телом) не такой уж любитель одежды.       Пять модифицированных несчастных парней, обычную жизнь которых превратили в сплошное выживание и гонки от органов порядка, чтобы… чтобы что? Чонсон не знал. Готовили новую армию для государства? Тогда почему они их отпустили на волю? Почему не делают новых? Почему не придумают вакцину, если эксперимент оказался неудачным?       Вопросов было сотни и ни на один из них Сонхун не давал ответа. Сонхун… Он не был главным злом в произошедшем. Работая обычным лаборантом, он отвечал за подозрительные сыворотки только на этапе селекции, больше нигде участия не принимал. По крайней мере, у остальных. Для Чонсона же он решил благородно стать его палачом.       Возможно, это было правильное решение. Они дружили много лет, и Чонсон строил успешную карьеру в адвокатской конторе, пока Сонхун всё что-то химичил. А потом как в тумане — дождь, авария, лобовое стекло насквозь какой-то арматурой… У Чонсона шрам у сердца остался до сих пор, он был почти труп. Ему оставались считанные минуты, чёрный пластиковый мешок уже был готов и приветливо лежал недалеко от ещё нескольких тел коллег по работе. А потом припёрся этот… учёный! С какими-то шприцом в кармане! И теперь Чонсон живой, но вынужден постоянно скрываться, плеваться лезвиями и пить-пить-пить кровь. И ладно бы, если это была просто человеческая, которую остальные парни брали у несчастных заблудших прохожих, воровали в банках и… в целом, провоцировали закон как могли. Нет. Чонсону нужна была его.       Как так вышло, что именно у Сонхуна была самая вкусная, питательная кровь? И пока другие опустошали людей литрами, Чонсону достаточно было около стакана? Честно говоря, он не сильно задумывался, иначе рано или поздно он пришел бы к определенно больным мыслям и просто не смог бы достать очередное лезвие, полоснуть чужую руку и припасть сухими губами к светлой бархатной коже…       До дома Сонхуна Чонсон ковылял в два раза дольше обычного: сломанные рёбра этим придурком в фуражке не зарастали и не давали лишний раз вздохнуть. Щиколотки ныли от долгого побега по крышам и заборам, а из дёсен продолжала течь полупрозрачная кровь вперемешку с сукровицей. Когда Чонсон был полон сил, регенерация казалась удивительной, но сейчас он просто полз по краю сознания.       Сонхун жил в старом доме, что некогда был особняком какого-то богача, а впоследствии его разделили на несколько квартир. Из-за этого у здания сплошь отсутствовали какие-либо коридоры, имелись лишь две огромные комнаты с трехметровыми потолками и зелёными стенами, высокие окна с деревянными рамами и бесконечная печаль в воздухе от владельца.       Сонхун, конечно же, не ждал его, поэтому, когда в два часа ночи Чонсон позвонил в дверь, бывший лаборант вышел к нему в банном халате поверх домашних штанов и, кажется, даже не сразу узнал, кто перед ним. Чонсон стоял, слегка пошатываясь, одежда была вся в пыли, лицо разбито, по подбородку стекала кровь. Тем не менее, нужно было держать лицо, поэтому Чонсон ощетинился и уже собрался съязвить, но невольно опустил взгляд на искусанное запястье Сонхуна, словно тело реагировало быстрее разума и знало, зачем нужно было тащиться сюда несколько часов.       — Мне нужна кровь. И я уйду, — тихо прошипел Чонсон — даже слова давались ему с трудом. В горле ужасно пересохло, а пробитые лёгкие едва слышно свистели внутри его больного тела.       Сонхун приподнял бровь, оценив состояние бывшего друга. В целом, Чонсон всегда приходил к нему помятый и бешеный, но в этот раз всё было и правда плохо.       — Я тебя не ждал, — тихо ответил он. — И просил по возможности предупреждать заранее.       Вот и все его фразы. Короткие, холодные, словно он до сих пор в своей тупой лаборатории с крысами или на ком он там ставил эксперименты. Так долго проводил время среди стеклянных склянок, что сам стал одной из них.       — Ублюдок, ты сам сделал меня этим чудовищем. Терпи теперь.       Чонсон ввалился внутрь и по привычке прошел к небольшому дивану у рабочего стола, который как обычно был завален какими-то бумажками и справочниками. С болезненным выдохом сел, закинув голову на спинку, пока Сонхун молча удалился на кухню. Послышался ряд привычных звуков: открылся ящик, лопнуло стекло, прошуршала бумага. Сонхун несколько раз щёлкнул пальцами, а затем затих на пол минуты.       — Я сейчас сдохну, пока ты там возишься, — Чонсон почти прорычал от боли — дёсна ужасно ныли, а дышать становилось всё тяжелее.       Сонхун вернулся с бинтом, перекисью водорода и маленьким острым лезвием — работы Чонсона, конечно же. Одной из первых, причем — сам клинок был острым, а вот так называемая тупая рукоять была похожа больше на неудачный сплав, уродливая, с буграми и подтёками. Это всегда казалось Чонсону издевательством, словно его создатель гордился тем, что он сотворил из своего когда-то близкого друга, хоть Сонхун и клялся, что ему жаль. Жалости в его глазах сквозь собственную пелену ярости Чонсон никогда не видел.       Поставив приборы рядом на столик, Сонхун отработанным движением рассёк кожу на запястье, едва задевая вену, и Чонсон тут же бесцеремонно впился губами. Грубо, жадно, не дав ни единой капле потеряться в складках чужого халата. Постепенно его дыхание сделалось тише и ровнее, кости стали ощутимо зарастать, а дёсна прекратили зудеть. Тем не менее руку Сонхуна он не отпускал, крепко обхватив её пыльными пальцами, словно назло решив выпить больше — столько, чтобы живот надулся от собственной жадности, а у Сонхуна потемнело в глазах.       Сонхун всё это время внимательно наблюдал за Чонсоном, цепляясь взглядом то за беспорядок волос, то за густые ресницы, то за искусанные, потрескавшиеся губы. У Чонсона радужки глаз тёмные, слегка размытые, больше диаметром, чем у обычных людей, из-за чего его взгляд всегда казался диким и даже безумным. Трещинка поперёк нижней губы стала намного явной после его спасения — она проявлялась только в периоды сильного стресса. Волосы были криво острижены вручную, скорее всего своими же лезвиями, потому каждая прядь была разной длины. Но Сонхуну всё это безумно нравилось. Не сдержавшись, он провёл свободной рукой по волосам Чонсона, слегка расчёсывая их. Жест слишком мягкий, осторожный, чтобы быть похожим на осмотр травм, потому Чонсон тут же замер и медленно поднял удивлённый взгляд. На его губах растеклась полупрозрачной плёнкой сонхунова кровь, в глазах застыло замешательство, разбавленное привычной яростью. Несколько секунд он смотрел, пытаясь понять, это шутка или нет.       — Убери руку, — прошипел он, полностью отстранившись. Сонхун тут же приложил бинт к порезу на запястье, несколько разочарованно улыбнувшись, из-за чего в уголках глаз появились сухие морщинки. — Заботиться решил? Ты превратил меня в лабораторную крысу. И теперь мне нужно приходить сюда снова и снова.       — Ты можешь не приходить и питаться как все, — задумчиво ответил Сонхун, перематывая запястье. Если приглядеться получше, то все его руки были испещрены шрамами от каждого визита Чонсона, ведь он такой регенерацией не обладал, а потому долго залечивал глубокие порезы. — Тебя никто не заставляет ходить сюда.       У Сонхуна лицо всё ещё непрошибаемое, а у Чонсона ещё чуть-чуть — и взорвётся голова от злости. Что за насмешка, чёрт его дери?!       — Думаешь, я не смогу убить? — Чонсон едва не плевался. Рёбра окончательно перестали болеть, и парень выпрямил спину, приняв несколько оборонительную позу, но Сонхун, лишь покачав головой, не был особо настроен на скандалы.       — Я не об этом. Сможешь. Если ты захочешь, ты сможешь всё. Но пока что ты всё равно выбираешь меня…       — И я, блять, ненавижу это! — вскочив с дивана, Чонсон сделал круг по комнате. — Чем твоя кровь такая особенная? Почему именно твоя? Что за наркотик ты мне ввёл вместе с этой гадостью, что превратила меня в монстра?!       Сонхун вздохнул, прикрыв глаза рукой. Усталость колола глаза — сегодня была одна из немногих ночей, когда он смог провалиться в сон довольно быстро. В другие дни его терзали бесконечные тревожность и бессонница. Но он не был зол. Потому что… Это же Чонсон.       — Я не просил об этом! — продолжил тот на повышенных тонах, будто ему физически после порции крови требовалось выплеснуть эмоции. — Сама мысль, что я, словно грёбаный вампир из сказок, вынужден… делать это каждый раз! Глотать кровь прямо из человеческой руки! Отмывать её потом от себя, словно я преступник! Грёбаный каннибал! И чёрт знает что в моём теле ещё происходит, потому что…       Чонсон замер, когда Сонхун встал следом. Рукав его халата слегка задрался, когда он поправил светлые волосы на голове, и на сгибе локтя мелькнул свежий белый пластырь. Глупая догадка посетила голову Чонсона, и он без задних мыслей подошёл, задрал рукав до плеча и оторвал пластырь. Затем такой же на второй руке. Если запястья Сонхуна были в шрамах от лезвий, то руки выше цвели синяками и следами от уколов. И эти подозрительные звуки с его кухни — Сонхун, видимо, каждый раз просто наполнял шприц…       — Что это? — растерянно спросил Чонсон. Сонхун вяло отпрянул, скрывая руки за широкими рукавами.       — А ты думал, моя кровь волшебная? — в его голосе проскользнула горечь. — Я делаю её такой для тебя.       — Что это, Сонхун?       Он снова зачесал волосы, а затем потёр глаза. Судя по цвету лица Сонхуна, ему было не очень хорошо: под глазами залегли тёмные синяки, а губы сливались с оттенком его впалых щёк. Возможно, Чонсону знать всё это было необязательно — лишние знания порождают ненужные мысли и фантомную ответственность. Тем не менее, Сонхун скрывать правду не собирался.       — Сыворотка с питательными веществами. Идёт в дополнение к той, что я вколол тебе. Делает из моей крови идеальный для тебя концентрат, — отстранённо ответил Сонхун. Так, словно говорил об очередной крысе в своём институте, напичканной токсичными ядами.       Чонсон поражённо посмотрел в ответ. Сонхун не просто самовлюблённый эгоист, нет… Он настоящий псих. Подсадил Чонсона на наркотик в виде себя и теперь стоял, смотрел так, словно для него это обычный будний день. Словно содеянное — акт великой щедрости, и та жизнь, которая теперь есть у Чонсона, достойный подарок на второй день рождения.       — Если думаешь… что твои смазливые признания что-то изменят, то нет. Я всё равно ненавижу тебя за твой поступок.       В дрожащем голосе уже не было привычной ярости. Скорее упрямая, усталая правда.       — Знаю. Это моя самая большая неудача, — Сонхун опустил взгляд, погрузившись в мысли. Он знал и полностью понимал Чонсона. Иногда и правда лучше умереть и прекратить страдания, чем извращённо выжимать из жизни остатки, как приходилось делать им. Бегать, скрываться, не иметь будущего и зависеть друг от друга. Но… Сонхуна всё равно всё устраивало. В тоне его голоса не было сожалений, будто он принял происходящее уже давно и его терзал лишь собственный эгоизм — чувство несправедливости, что Чонсон так и не принял его жертву как должное.       — Но я никогда не буду жалеть, что спас тебе жизнь. Пусть и таким способом, — закончил он едва слышно. — Теперь я хотя бы могу видеть тебя.       Повисла тишина. Чонсон стоял напротив своего когда-то лучшего друга и чувствовал странную смесь эмоций. Вместо привычной злости вдруг пришло что-то такое отвратительно нежное, что свело скулы. Оправдана ли была его ненависть? Было ли время у Сонхуна взвесить все плюсы и минусы, когда он увидел Чонсона в больнице, нанизанного на арматуру? Чем в первую очередь руководствовался Сонхун, когда вколол сыворотку умирающему другу? Точно не желанием испортить тому жизнь или поставить очередной эксперимент, верно? Нет, Сонхун человек жестокий, но не по отношению к Чонсону. Даже сейчас он добровольно травил себя, чтобы просто… помочь.       Просто ли?       — Хочешь сказать, тебе правда ничего не нужно взамен?       Сонхун красноречиво поджал губы, сдерживая рвущиеся наружу признания. Конечно, он не был настолько святым и жертвенным. Его взгляд зацепился за что-то в глазах Чонсона, затем проследовал ниже — на губы, грудь, и вернулся обратно.       Внезапно вспыхнувшая яркой неоновой вывеской мысль испугала до ужаса. Она замигала, как сигнал бедствия, под воющую сирену — надо бежать, бежать, бежать. Прятаться, скрываться и никогда — никогда! — не возвращаться к нему. К Сонхуну. Потому что взгляд напротив не похож на тот, когда человеку ничего не нужно. Нет, Сонхун хочет всё до последней капли. Всё себе. Чёртов эгоист.       И ноги не двигаются. Не сможет Чонсон уйти вот так, чтобы навсегда.       В следующее мгновение Сонхун целует его, и Чонсон ни капли этому не удивляется — всё очевидно. Поэтому мгновенно ответил, толкаясь языком в расслабленный рот друга, стирая напрочь все границы между ними. Границы дружбы, ненависти, соперничества, обид, да чего угодно. К чёрту всё. К чёрту.       Схватив большими ладонями Чонсона за талию, Сонхун толкнул его к письменному столу. Повалив на захламлённую поверхность, под звуки падающих предметов, он оттянул голову Чонсона за короткие смоляные волосы, открывая шею. Возможно, сейчас, пока Сонхун переключился и рот Чонсона способен ещё связывать звуки в слова, стоило сказать остановиться. Ведь уже было несмешно. Но Чонсон вместо этого выдохнул с громким рыком, когда кожа начала практически гореть от острых зубов, а затем потянул пояс халата Сонхуна. Тот податливо развязался и упал на пол, оголив бледную грудь и кромку пижамных штанов. Чонсон целенаправленно потянул их вниз, едва заметно удивившись тому, что нижнего белья под ними не было. Поэтому он, без единой осознанной мысли на сухую начал гладить полутвёрдый розовый, как на картинках, мать их, член. Сонхун зажмурился и тихо простонал, слегка сгорбившись над Чонсоном.       — Чёрт возьми, Чонсон…       — Что? Разве ты не этого хотел? — на самом деле Чонсон так не думал. Он вообще не думал, если уж честно. Что нужно такого думать, прежде чем залезть в штаны Сонхуну?       — Я… Я о таком даже не позволял себе мечтать, если честно. Но ты прав — хотел. И хочу, — Сонхун поспешил с ответом и быстро расстегнул ремень на джинсах друга, избавляясь от всех преград на пути. — Я хочу тебя себе, Чонсон.       Сонхун обхватил его член и некрепко сжал, выдаивая маленькую капельку жидкости. Его взгляд стал безумным, стоило Чонсону блаженно прикрыть глаза и зашипеть, словно кошка. Словно домашняя кошка, пытающаяся стать уличной и независимой. У неё, конечно же, ничего не выйдет. Потому что только Сонхун сжал руку чуть крепче, и в голове бегущей строкой побежала мысль, что это не такая уж плохая идея — принадлежать Сонхуну. Хуже точно не будет.       Чонсон не сразу заметил, что Сонхун умудрился приблизиться и обхватить их члены огромной ладонью. Покрасневшие возбуждённые головки тёрлись друг о друга, посылая импульсы дрожи до колен с каждым движением. Чонсон начал задыхаться.       Сонхун сжал руку сильнее и вплотную наклонился к Чонсону, забирая ещё один поцелуй. Жадно толкаясь языком в рот, он тяжело дышал, но не останавливался — всё целовал и целовал, грязно и пошло, словно больше такой возможности не будет. Тонкий, жалкий стон вырвался из Сонхуна, когда язык напоролся на что-то острое. Он тут же отпрянул.       Чонсон испуганно посмотрел в ответ — из нижней припухшей губы Сонхуна медленно потекла струйка крови, теряясь в складках кожи. Из десны Чонсона росло новое лезвие, хотя он не собирался этого делать. Видимо, в этот раз Чонсон выпил так много крови, что тело начало само избавляться от ненужных веществ. А может быть он просто был на эмоциях…       Сонхун облизал губы и медленно толкнул указательный палец под губу Чонсона. Ухватил острый кончик и потянул вниз, заставив тело продолжить генерирование оружия. С неким безумным наслаждением Сонхун вытягивал плоды всех своих лабораторных исследований, долгих лет работы и экспериментов. Какими бы страшными не были обстоятельства становления Чонсона таким монстром, он был лучшим творением Сонхуна. С самыми красивыми острыми лезвиями, быстрой регенерацией и лучшими навыками. Чонсон был идеальным. Сонхун очень сильно хотел владеть им до конца своих дней.       Чонсон кончил, стоило им пересечься взглядами. Это было слишком. Пальцы Сонхуна во рту, между ног, глаза из-под платиновой выжженной чёлки. Сонхун был центром его жизни, как бы ни хотелось признавать это — так или иначе раз в неделю Чонсон возвращался к нему, пил его кровь и стелил оскорблениями, пока Сонхун терпел, молчал и готовил своё тело. Свою кровь.       Сонхун полностью был для Чонсона. Как и Чонсон для него.       Последний сантиметр вырвался из десны легче, оставив в руке Сонхуна испачканное алым лезвие. Чонсон едва заметно всхлипнул, а рот наполнился кровью. Сонхун на это, кажется, улыбнулся? И принялся вновь целовать его, глотая чужую кровь вперемешку со слюной. Так жалко и грязно… И так горячо… Их подбородки были испачканы, одежда испорчена, а сами они растоптаны друг другом в сотый по счёту раз.       — Не уходи, Чонсон… Не оставляй меня, пожалуйста… Можешь выпить всю мою кровь, только… останься… — голос Сонхуна дрогнул, и он приложился лбом ко лбу Чонсона со всхлипом. Большая ладонь остановилась, пачкаясь в их сперме, плечи задрожали. Чонсон растерянно оглядел сгорбленного над ним… друга.       Осознание, что только что произошло, начало накатывать маленькими волнами.       — Мне нужно скрываться от полиции, — разум цеплялся за любые «против», лишь бы не усугубить происходящее ещё больше. Но Сонхун непреклонно стоял вплотную, всё ещё прикасаясь к нему между бёдер.       — У меня ты в безопасности. Мой дом под охраной института.       — Смеёшься? Меня будут охранять те, для кого я подопытный кролик?       — Ты их не интересуешь. Правда, — Сонхун положил руку на щеку Чонсона. — У тебя тут будет крыша над головой, еда, чистая тёплая одежда, — он сделал паузу. — И я. Я буду для тебя всегда, Чонсон.       — Так ты спас меня из-за собственного эгоизма?       — Ты был немного не в состоянии подписать соглашение. Да и… что мы делаем не из-за него?       Сонхун аккуратно, боясь спугнуть, подцепил замок на толстовке Чонсона и потянул вниз, оголяя худощавый торс. Опустил голову и прижался к шее носом. И Чонсон… просто прикрыл глаза в ответ.       Внизу живота снова потяжелело — возможно, Чонсон хотел бы снять халат Сонхуна в ответ. Возможно, кровать в дальнем углу комнаты помягче захламленного стола. Возможно, за этой дверью и правда можно выдохнуть в безопасности.       Чонсон робко поднял руки и приобнял Сонхуна. Он не знал, к чему приведет такой выбор. Может, всё станет намного хуже. Может, они разругаются и убьют друг друга. А может помогут облегчить боль и…       Наконец начнут свободно дышать.