Science And Salvation

Когда Чуя проснулся, в комнате ещё царил полумрак, а Дазай сопел на соседней кровати, время от времени ворочаясь и что-то неразборчиво бормоча. Не акцентируя внимание на возне соседа, он повернулся к стене и закрыл глаза, пытаясь снова заснуть. Однако сон не шёл, поэтому он зажмурился, пока перед внутренним взором не начали расплываться, увеличиваясь в размере, красные круги, словно это могло помочь быстрее провалиться в дрёму. Пролежав так минут пятнадцать, Чуя сдался окончательно и, развернувшись лицом к помещению, принялся разглядывать Дазая. Ему, несколько лет жившему в одиночестве, было непривычно видеть на соседней койке другого человека, слышать в комнате ещё одно дыхание и шуршание простыней, когда тот ворочался в постели. Интересно, что ему снилось? Судя по тому, как беспокойно он крутился, превращая своё постельное бельё в ворох мятой ткани, что-то не самое приятное. Протяжно вздохнув, Дазай откинулся на спину, разметав по сбитой набок подушке густые темные волосы. В слабых солнечных лучах раннего утра, Чуя видел, как напрягаются черты его лица, а глазные яблоки хаотично двигаются под закрытыми веками. Чуть наклонившись вперед, Накахара положил подбородок на прижатые к груди колени, глядя, как полоска света из занавешенного окна постепенно ползет по комнате по мере восхода солнца. Ему самому сны практически не снились. Большую часть вечеров он просто проваливался в темноту, будто кто-то отключал его тело от питания, а утром так же включал, возвращая к реальности. Если Чуя и видел сны, то обычно его мозг просто проматывал воспоминания разной степени давности: вот он сидит на очередном обследовании, дожидаясь, пока Мори закончит делать пометки. Вот он в столовой, смотрит, как бешено размахивающий руками во время разговора Каджи перевернул свой сок на колени Акутагаве, за что заслужил от того очередной убийственный взгляд. А вот он, ещё совсем маленький, в коротких спортивных шортиках и кроссовках на липучках, гонится по газону за Шарисэ, который отобрал у него мяч… Раньше мысли о приюте и оставшихся там друзьях вызвали бы у него горечь и тоску, сейчас же эти эмоции, как и любые другие, звучали для Чуи, как забытая мелодия из далекого прошлого, отдельные ноты которой крайне редко звякали где-то в глубине подсознания. О них остались лишь воспоминания, которые сотрудники Better Living не могли отобрать никакими лекарствами и процедурами, больше похожими на эксперименты пришельцев из научной фантастики. Впрочем, именно экспериментом его жизнь и являлась, за исключением лишь того, что опыты ставили вполне земные люди, а не большеглазые гуманоиды. Воспоминания. Чуя хранил их, как вдовец хранит фотографию погибшей жены, как родители — обстановку комнаты покинувшего отчий дом ребенка. За годы, проведенные в стенах центра, у него не осталось ничего, кроме воспоминаний. Благо, на память он не жаловался — как сейчас помнил день, когда их всех сюда привезли, загнали, если быть точнее. Тот на удивление солнечный декабрьский полдень в приюте ознаменовался радостным возбуждением и подготовкой к чему-то новому, хорошему. Чуе, как и пяти другим детям, предстояло проделать казавшийся таким долгим путь в другой город. Зачем — неизвестно. Знали они лишь то, что смогут наконец вырваться из стен ненавистного приюта и обрести любящую семью, хотя последнее было лишь плодом воображения истосковавшихся по родительской ласке детей. Все ребята, включая обычно излишне энергичного и непоседливого Чую, послушно стояли у своих маленьких чемоданов, терпеливо ожидая, когда приедут незнакомые взрослые и заберут их в совершенно иную жизнь. Чуя вздохнул — тот день ознаменовался для него не только такой незнакомой сейчас радостью, но и не менее далекой печалью. Он был единственным из своей группы, кого забрали из приюта, его лучший друг остался там, будто оказался недостаточно хорош, чтобы заслужить право на семью. Сейчас он прекрасно осознавал причины этой разлуки: учёным требовались подопытные пубертатного и предпубертатного возраста, а сам Чуя был отправлен в клинику в качестве исключения, чтобы проверить, стоит ли работать с детьми младше. Тем не менее, как и любой другой ребенок, долго он не печалился, а твёрдо решил для себя, что сразу же попросит новых родителей забрать друга. В конце концов, должны же они понимать, как это для него важно. Однако эти мысли тут же вылетели у него из головы, как только все воспитанники оказались в белом фургоне с суровыми охранниками в такой же белой форме, у одного из которых даже был пистолет, о чём не преминула воскликнуть одна из девочек, театрально прикрыв рот ладошкой. Чуя был мальчиком не только непоседливым, но и сообразительным, и моментально понял, что везут их совсем не к новым мамам и папам. Тогда-то его и охватил страх. Встряхнувшись, как собака, вышедшая из воды, Чуя попытался отогнать воспоминания, которые теперь становились неприятными. Лучше бы он прервал свой экскурс в прошлое на мыслях об игре в мяч с Ширасэ. Однако теперь избавиться от мрачных образов было не так просто. Память с усердием садиста подкидывала всё новые и новые сцены, вызывающие внутреннюю дрожь. Вот они трясутся в фургоне, который стараниями фантазии юного Чуи уже превратился в брюхо чудовища, пожирающего маленьких детишек. Вот их всех выгоняют в большой двор; на самом деле, вполне себе заботливо выводят, но что взять с восприятия напуганного неизвестностью ребенка. Рядом стоят ещё три фургона, из которых выходят девчонки и мальчишки, в основном все старше Чуи; после вглядывания в лица незнакомых ребят, ему начинает казаться, что он тут самый маленький. Дальнейшие события проносятся со скоростью фильма, поставленного на перемотку: регистрация, непонятные тесты и вопросы, быстрый ужин и распределение по комнатам. Страх, кстати говоря, покинул Чую, когда он уплетал тост с джемом, гадая, почему им подали завтрак на ужин, и думая, что это место всё же не такое плохое, каким показалось на первый взгляд. А потом, после короткой череды процедур и принятия таблеток, страх покинул его навсегда. Причём Чуя обнаружил это совершенно случайно — во время очередного укола ладони не вспотели, а от вида поблескивающей иглы не захотелось убежать на край света, крича и размахивая руками. Когда врачи, заметившие перемены в его поведении, спросили, было ли ему страшно, мальчик, слегка задрав нос и расплывшись в гордой улыбке, ответил отрицательно. Тогда ему, пока не понимающему своё положение подопытного кролика, казалось, что он победил фобию самостоятельно. В этот же день произошло ещё одно знаменательное событие — пришли люди из газеты. Они принесли с собой фотоаппараты и микрофоны, задавали вопросы персоналу и даже нескольким старшим воспитанникам. Этот день был особенно волнительным для детей, каждый из которых пытался всячески вставить своё слово и лишний раз мелькнуть перед камерой, за исключением лишь тех, которые вдруг стали совершенно отрешенными или плакали по поводу и без. Правда, тогда на них никто не обращал внимание: дети были либо слишком маленькими, чтобы беспокоиться, либо думали, что так их товарищи просто пытаются нечестно привлечь к себе внимание, а доктора были заняты объяснением своих достижений. Именно в тот день и была сделана фотография, которую видел Дазай (о чем Чуя, естественно, не знал), навсегда запечатлевшая едва заметно поредевшие ряды «добровольцев»… Снова встряхнувшись, Чуя резко поднялся и подошел к окну, чтобы хоть как-то отвлечь себя разглядыванием двора. Без отрицательных эмоций жизнь казалась куда проще, а вот начав терять положительные, он перестал считать, что происходящее с ним — только на благо. Ему совсем не хотелось снова мысленно переживать постепенную потерю чувств, которая длилась годами и вскоре перестала казаться такой весёлой, как в день, когда он лишился страха. Именно страх, как ни странно, и стал причиной его сегодняшнего пробуждения. Чувство вернулось две недели назад так же внезапно, как исчезло, — во время капельницы Чую затошнило, как только тоненькая игла оказалась у него под кожей. Хотелось закричать и поскорее выдернуть ненавистный предмет из тела, но вместо этого он как можно спокойней пролежал отведенные ему полчаса, стараясь не выдавать своего испуга. Он не был глупым, знал, что неожиданно бурная реакция не повлечёт за собой ничего хорошего. Вернувшись в палату, Чуя долго лежал, уткнувшись лицом в подушку и пытаясь совладать с ужасом, который накрыл его словно волна. Он настолько отвык от любого проявления эмоций, что боялся умереть. Сегодня Чуя проснулся от кошмарного сна. Страх от сновидений был таким же липким, как холодный пот, покрывающий всё тело при пробуждении. Просыпаться, едва сдерживая испуганный крик и натыкаясь на скомканную простынь, стало практически привычным, но от этого не менее ненавистным. Чуе хотелось поскорее помыться, чтобы избавиться от неприятного ощущения, но до утреннего душа оставалось ещё много времени, к тому же принять его предстояло вместе с Дазаем. Таковы правила: сосед обязан следить за новичком во время первой водной процедуры в совместной душевой, вероятно, чтобы тот не наделал глупостей. Вспомнив про парня, Чуя вернулся на свою кровать — всеобъемлющий ужас ото сна уже исчез, и к нему постепенно возвращалась способность мыслить рационально — и посмотрел на него ещё раз. Дазай спал, так и не сняв комбинезон, несмотря на то, что в комнате было достаточно душно. Чуе, привыкшему из года в год видеть примерно одни и те же лица, присутствие соседа казалось практически чужеродным и он не совсем понимал, для чего его вообще подселили к нему. Последние несколько лет Чуя жил в палате один, общаясь с другими постояльцами клиники только во время приёмов пищи или в комнате отдыха, где иногда появлялся. В целом, он не нуждался даже в том малом количестве общения, которое получал, — ему не было скучно или одиноко, он не был ни к кому привязан. Пожалуй, единственным толком от выслушивания пустой болтовни окружающих было получение информации, которой не спешил делиться местный персонал. И такой уклад жизни вполне устраивал Чую; зачем пытаться построить социальные связи, если из-за отсутствия эмоций он всё равно не сможет стать полноценным членом общества? Кроме того, Накахара прекрасно знал, что из-за его неспособности выдавать привычные человеческие реакции многие пациенты сами сторонились его или даже немного побаивались. Теперь же ему предстояло делить своё пространство с Дазаем и — что было ясно и без наставлений Мори — следить за его адаптацией в клинике. Чуя не знал, было это случайностью или очередной хитрой проверкой, которые здешние учёные периодически устраивали, чтобы оценить плоды своих трудов в новых условиях, но, казалось, невозможно было подобрать ещё большую противоположность ему, чем Дазай. Он был высоким и худым, с копной тёмных волос, а судя по тому, насколько короткими были ногти, Дазай их грыз, а также кусал губы, на которых виднелись едва заметные следы. Глаза, которые поначалу так пристально смотрели на Чую, что тому казалось, что он вспыхнет, были карими. Но самое главное — Дазай, как и любой нормальный человек, обладал огромным диапазоном эмоций, часть которых уже успел продемонстрировать. Чуя слышал дружелюбие в его голосе, когда он представился, видел страх и непонимание, мелькнувшие во взгляде, когда он встретился с Чуей глазами, буквально кожей ощущал раздражение Дазая, когда тот слушал правила клиники. Глядя на него, Накахара, давно привыкший считать себя не совсем человеком, невольно задумался, каково это — быть нормальным? Ответ на этот вопрос он дать не мог. Для него нормальность осталась в далёком прошлом.

***

Чуя, всё ещё лежавший без сна, решил, что настало время будить Дазая. Организм, за годы пребывания в центре привыкший к распорядку дня, и цвет неба за окном подсказывали, что общий подъем начнётся примерно через полчаса. А вместе с ним суета, шум и крики, а самое главное — толпа пациентов разом повалит в душевую, будто другого шанса помыться в их жизни больше не представится. Предположив, что выросший в семье Дазай не привык проводить водные процедуры на глазах у незнакомцев, Чуя решил избавить его от лишнего стресса в виде бесстыдно пристальных взглядов и даже едких комментариев. Со вздохом поднявшись с кровати, Чуя медленно подошёл к другой стороне комнаты и изобразил улыбку, которая, однако, представляла собой лишь растяжение уголков губ в стороны, лишенное всяких эмоций. Выглядело жутковато, но он предположил, что стоит попытаться изобразить дружелюбие. В конце концов, он не мог сказать, что испытывает к соседу негативные эмоции; конечно, если бы в принципе мог их испытывать. Осторожно коснувшись плеча Дазая, Чуя слегка его тряхнул. Молча. Не дождавшись никакой реакции, он склонился над соседом и, взяв его уже за оба плеча, тряхнул чуть сильнее. Подействовало — веки Дазая дрогнули, и он распахнул глаза, ошалело глядя на нависшего над ним Чую, который не забыл снова натянуть улыбку. — Какого хрена тебе надо? — буркнул Дазай, не впечатлившись, видимо, мимическими изысками соседа. — Я спал, если ты не заметил, — для пущей верности добавил он, ещё со времен обучения в школе становившийся до ужаса ворчливым из-за ранних пробуждений. — Пора вставать, — просто ответил Чуя, одарив соседа всё тем же пугающе пустым взглядом. — Что-то я не вижу здесь разрывающихся от звона будильников, — Дазай отвернулся к стене и накрылся одеялом с головой, всеми силами выражая свою решительность спать дальше. — Так что, будь добр, отвали и не мешай мне спать. — Время идти в душ, — голос Чуи напоминал ровную линию, нарисованную рукой умелого чертёжника: никаких эмоциональных изгибов и волн. — Я помылся меньше суток назад, — гнул свое Дазай, который совсем не хотел покидать теплую, хоть и не очень удобную постель, и явно не понял благих намерений соседа. — Я понимаю, но по правилам… — Да отъебись ты уже со своими правилами. Мне не пять лет, я в состоянии разобраться со своей гигиеной без чужих напоминаний, — говоря это, Дазай так и не удосужился взглянуть на собеседника, продолжая прятаться под одеялом. — Послушай, парень, — как обычно спокойно начал Чуя, — ты не у себя дома и не сможешь пойти в душ, когда тебе заблагорассудится. Существуют правила и отведённое для мытья время, и если ты не воспользуешься им, то не ной потом, что у тебя что-нибудь там чешется. Да, я разбудил тебя чуть раньше положенного, но сделал это для твоего же блага — сейчас душевые наверняка пустые. Конечно, если ты такой умный, то можешь идти вместе со всеми и щеголять голой задницей перед незнакомыми людьми. Не уверен, кстати, что все они могут отвечать за свои действия. Это так, дружеское наставление. В конце этой небольшой речи рука невидимого чертёжника дрогнула, и линия на мгновение искривились… в гневе? В раздражительности? Ответа дать не мог ни Чуя, ни Дазай — слишком мимолетной была перемена. Однако такое количество слов возымело должный эффект на парня, который уже успел счесть своего соседа молчаливым и нелюдимым. Также его задело то, что тот сделал что-то для него. Приятно, когда о тебе заботятся, пусть это и незнакомый и ужасно странный человек. Чуя молча наблюдал, как Дазай поднялся с кровати и привычным движением откинул взъерошенные после сна волосы назад. При поднятии руки рукав его комбинезона сполз вниз, обнажив шрамы на предплечье, которые Дазай поспешил скрыть, заметив на них взгляд Чуи. — Ладно, идём, — коротко бросил он и словно из вредности добавил: — за то, что послал, извиняться не буду. — Не бери в голову, — бросил Чуя, уже шагая к двери: слова Дазая, естественно, никак его не тронули. Весь путь до душевой они молчали. Как Чуя и предполагал, помещение оказалось пустым, поэтому, плотнее закрыв капающий кран, он принялся раздеваться, совершенно забыв о Дазае. Тот, однако, почти моментально напомнил о себе кашлем; развернувшись, Чуя обнаружил, что он нерешительно переминается с ноги на ногу. — Чего ты ждешь? Раздевайся, — сказал он, не уловив, видимо, неловкости соседа, и продолжил свое занятие. Вскоре он остался совершенно голым, тогда как Дазай так и стоял, теребя застежки комбинезона. — Дазай, мы не можем находиться тут вечно. Снимай одежду и иди вон в ту кабинку, я буду напротив. Я должен быть рядом, когда ты впервые принимаешь душ. Таковы правила. Не волнуйся, подглядывать я не буду, — на всякий случай добавил Чуя, полагая, что Дазай мог колебаться из-за банального стеснения. Его самого совместное принятие душа не смущало ни капли, и дело было даже не в отсутствии эмоций, а в том, что он, выросший в приюте, привык к отсутствию личного пространства. Оставив Дазая разбираться со своим возможным стеснением и одеждой, он встал под душ, предварительно настроив силу потока. Вскоре вода полилась и в другой кабинке. Чуя вздохнул — кажется, с этим парнем всем будет непросто, что могло отрицательно сказаться на его пребывании здесь. Местные работники не любили непокорных пациентов и вполне могли прибегнуть к радикальным мерам для их усмирения. Хотя, возможно, они не станут делать такое с Дазаем, учитывая, что его родители могли устроить клинике неприятности из-за неподобающего обращения с их сыном. Смывая с тела пену, Чуя почувствовал на себе изучающий взгляд. Скосив глаза в сторону противоположной кабинки, он обнаружил, что Дазай смотрел на него. Вернее, разглядывал. Его взгляд скользил по плечам, рукам, животу и бедрам, мимолетно спускался ниже. Чуя знал этот взгляд — так рассматривают человека, который хоть немного привлёк внимание. Которого, возможно, считают потенциальным партнером. Возможно, сексуальным партнером, хотя эта мысль казалась ему довольно абсурдной. Мозг снова подкинул воспоминания: юность, в которую Чуя заработал массу неприятностей из-за такого простого желания с кем-то переспать. И ему, обладавшему тогда достаточной изворотливостью и находчивостью, это удавалось, его не останавливало даже то, что в ближайшем окружении были лишь парни. Конечно, оставались вполне молодые медсестры и врачи-женщины, но они никогда особенно не привлекали внимание Чуи, да и находились в центре только из деловых целей. То ли дело парни, связь с которыми сулила неприятности не только от персонала, но и возможность быть избитым в коридоре, если выбрал своей целью не того человека. В те времена дисциплина в Better Living ещё не поднялась до почти идеального уровня, на котором находилась сейчас, и можно было без проблем выскользнуть из комнаты ночью и пробраться в другой корпус. Не трудно догадаться, что потом его желание исчезло. Вернее, осталось лишь на физиологическом уровне в виде эпизодической эрекции по утрам и подобных, как ему казалось, недоразумений. Пропала тяга всячески изворачиваться ради встреч с партнером (когда-то у Чуи имелся постоянный любовник из другого корпуса), нежно к нему прикасаться и целовать. Остались простые напоминания организма, что он способен к размножению. Ничего больше. Решив, что тоже имеет право рассмотреть своего соседа, Чуя скользнул взглядом по телу Дазая, особо ни на чем не задерживаясь, — в конце концов, всё то же самое он мог увидеть, встав голым перед зеркалом. Всё, вплоть до небольшой ранки внизу живота, которая у него самого уже превратилась в старый, со временем побледневший шрам. От вида красной полосочки на бледной коже парня Чую снова охватил страх, сопровождаемый неприятным гулом в голове. Однако он тут же поспешил одернуть себя посредством ледяной воды — мало ли где Дазай мог заработать эту рану, он всё-таки прибыл сюда всего день назад; маленький участок поврежденной кожи вовсе не значил то, о чём Чуя сразу подумал. К тому же на теле соседа — не только на предплечьях — было достаточно шрамов, так что можно было предположить, что парень имел склонность к самоповреждению и нанес себе порез сам. Только вот отмахнуться от накрывшей его волны ужаса было не так-то просто, так как страх, бывший его единственной эмоцией, порой становился практически неуправляемым. От холодного потока, который всё ещё лился на него, кожа уже начинала неметь и неприятно покалывать, однако внутри всё будто горело. Кровь в висках гудела так громко, что практически перекрывала плеск воды, лёгкие словно сжало тисками, не давая полноценно вдохнуть. Не в силах сдержать задавленный вздох, Чуя уткнулся лбом в мокрую кафельную перегородку, зажмурившись и сжав кулаки. — С тобой там всё нормально? — с некоторой опаской в голосе поинтересовался Дазай, заметив неожиданную перемену в поведении соседа. — Да, всё нормально. Просто голова резко заболела, — сквозь сжатые зубы ответил Чуя, которого всё ещё потрясывало из-за неожиданной волны ужаса. — Одевайся и выходи. Я сразу за тобой. Что-то невнятно пробормотав, Дазай выключил воду и, судя по шороху ткани, последовал наставлению Чуи, который так и стоял, уткнувшись в стену. Дождавшись, когда парень выйдет, он осел на пол и, прикусив руку, чтобы не закричать, попытался совладать со страхом. Кто бы мог подумать, что небольшая полоска поврежденной кожи вызовет у него такой ужас. Хотя, если учитывать, что эта царапина могла значить, не было ничего удивительного в том, что Чуе стало плохо от одного её вида. Но надо взять себя в руки и идти за Дазаем, не хватало ещё, чтобы он натворил каких-нибудь глупостей. Почти у самого входа в душевую их встретил Фукудзава. Мужчина стоял, прислонившись плечом к стене и скучающе оглядывая пустой коридор в ожидании пациентов, которые вскоре должны были устремиться к душевым. Когда парни поравнялись с ним, охранник коротко махнул Чуе в знак приветствия и поинтересовался: — Всё нормально? — с этими словами он слегка кивнул в сторону Дазая, словно намекая, что на самом деле хотел спросить, не создавал ли тот проблем. — Да, — коротко ответил Чуя, но, заметив, как сосед недовольно поморщился, добавил: — Никаких проблем. Честно говоря, вести дальнейшие беседы ему не хотелось. Он ничего не имел против Фукудзавы и даже уважал его, так как из всех охранников он был единственным, кто относился к пациентам по-человечески, а не строил из себя власть, применяя грубую силу при любом удобном случае. Но сейчас, когда его руки, спрятанные в карманы штанов, всё ещё ощутимо дрожали, Чуя предпочёл бы просто вернуться в палату и успокоиться за то время, что осталось до завтрака. Фукудзава, работающий в клинике последние лет десять, достаточно хорошо знал Чую и мог заметить изменения в его состоянии. И хотя он был уверен, что в случае чего мужчина никому не расскажет о своём открытии, параноидальный голосок в глубине подсознания твердил, что лучше ему ничего и не знать. — Мы пойдём, надо отнести вещи в комнату, — поняв, что Фукудзава не собирается как-то комментировать его слова, сообщил Чуя, для наглядности помахав полотенцем, которое держал в руках. Ещё раз коротко кивнув, охранник развернулся и пошёл в сторону открывающейся двери на другом конце коридора. На секунду проводив его взглядом, Чуя вздохнул, чувствуя, что скованные лёгкие наконец отпустило полностью, и быстро зашагал за Дазаем, который уже молча направлялся к их комнате. Оказавшись в палате, Дазай тут же кинулся на свою койку и закрыл глаза, бездумно перебирая мокрые после душа волосы. Времени до завтрака оставалось достаточно много, и ему наверняка было скучно, так как занять себя здесь было абсолютно нечем. Чуе скука была не знакома, поэтому он просто сел на свою кровать и уставился на противоположную сторону комнаты, ожидая, когда прозвенит звонок, сообщающий, что пора отправляться в столовую. — Хватит на меня пялиться, — Дазай открыл глаза и с недовольным видом перевернулся на бок, упершись в Чую взглядом. — Я не пялюсь, — бесстрастно ответил Накахара, который действительно целенаправленно не смотрел на соседа; кто ж виноват, что его койка находится напротив и взгляд автоматически падает на него? — Ещё как пялишься, — гнул своё Дазай, будто специально пытаясь вывести Чую на эмоции и намеренно игнорируя тот факт, что сделать это вряд ли получится. Не понять, что его реакции отличаются от обычных людей, он просто не мог. От этого такое поведение казалось странным и нелогичным. С другой стороны, Чуя совсем не знал своего соседа, поэтому вряд ли мог судить, какое поведение для него логично, а какое нет. — И в душе пялился. Думаешь, я не заметил? Не знаю, что ты себе там надумал или, может, ты просто извращенец-вуайерист, но я в таких коротышках, как ты, не заинтересован. — Слишком много о себе думаешь, — всё тем же ровным тоном ответил Чуя, хотя раньше идиотские шутки про рост, которых он за свою жизнь наслушался с лихвой, вызвали бы взрыв гнева. Сейчас же он лишь автоматически закатил глаза, зная, что именно такая реакция была бы уместна в данном случае, решив никак не комментировать этот выпад. — Я тебе уже говорил, что по правилам обязан проследить за тобой во время первого похода в душевые. Не знаю, что тебе показалось, но я не заинтересован в подобных вещах. — И на задницу мою пялиться входит в твои обязанности? А спинку потереть ты мне не должен? Или не дотянешься? Решив, что вслушиваться в откровенную ахинею, которую настойчиво продолжал нести Дазай, смысла нет, Чуя лёг и отвернулся к стене. Он не знал, чего сосед добивался и зачем делал это, но быть участником его непонятной игры не хотелось. Чую всё ещё немного внутренне потряхивало от недавнего приступа паники, и выслушивать детсадовские шутки про свой рост желания не было. Подумав об эмоции, которую недавно испытал, он решил спросить: — Когда мы были в душе, я заметил у тебя на животе порез. Откуда он? — А говоришь, не пялился, — с легкой издёвкой в голосе протянул Дазай, который теперь лежал поперёк кровати, свесив с нее голову так, что почти касался ею пола. — Я не сказал, что совсем не смотрел на тебя, но и с тем, чтобы пялиться, это не имело ничего общего. — Ладно-ладно, как скажешь, Чу, — загадочно хмыкнул Дазай. Чу? Это что ещё за дурацкие прозвища? — Честно, сам толком не знаю. Проснулся вчера и обнаружил, что лежу на койке, а ко всему телу прикреплены присоски от какой-то хреновины. Говорят, проверяли мои показатели во сне. Хрень какая-то. В общем, когда я одевался, то заметил эту рану. Из неё ещё текла кровь, значит, свежая. Видимо, вспарывание брюха тоже входит в проверку показателей, — драматично закончил он, заметно преувеличив нанесённый ему урон. Не успел Дазай закончить свой короткий рассказ, как ладони Чуи вспотели, вернулся страх, охвативший ещё в душе, но тут, к сожалению, не было холодной воды, чтобы его утихомирить. Значит, внутренние уговоры о том, что сосед принёс повреждение из внешнего мира, оказались бессмысленными. Значит, с Дазаем могло произойти то же, что и с ним. И никакие призывы к рациональности не помогали — Чуя был готов свалиться на пол и начать рыдать от ужаса, как маленький ребёнок. Откровенно говоря, он и сам не знал, почему так остро реагировал на возможность того, что с соседом сделают то же, что и с ним. Они были знакомы меньше суток, и Дазай не создавал — даже и не пытался — впечатление приятного человека. Чуя не мог ему сочувствовать или увидеть в нём родственную душу — все эти чувства, основанные на эмоциях, были ему просто недоступны. Однако, отсутствие эмоций не отменяло наличие критического мышления и даже крохи его было достаточно, чтобы осознавать, что происходящее за дверями этой клиники было бесчеловечно. И Чуя никому бы не пожелал пройти через то же, что и он, а может, и встретить судьбу куда хуже, ведь далеко не все подопытные успешно перенесли «лечение». Помимо страха, клокотавшего в груди приливной волной, его заполняло непонимание — как так вышло, что Дазая, у которого была семья и родители, которые могли за него вступиться, могли подписать на эту программу? Он поступил сюда, чтобы вылечиться от зависимости — и клиника действительно предоставляла такие услуги, это не было ложью для заманивания наивных подопытных, — как же случилось, что он оказался участником проекта? Мысли в голове мчались галопом, налетая одна на другую, а легкие опять сдавило неприятной тяжестью. Проведя рукой по лицу, Чуя снова отвернулся к стене, стараясь совладать с эмоцией и не выдать её Дазаю, который вряд ли во второй раз поверит в оправдание с внезапной головной болью. Надо успокоиться, надо подумать, в конце концов, не стоит делать выводы в панике.