Science And Salvation

Как и предполагалось, дни посещения не проходили каждое воскресенье, и Дазай увиделся с матерью только через три недели. Эти двадцать дней, однако, прошли для него достаточно быстро и незаметно, потому что жизнь в клинике, как ни странно, оказалась не такой ужасной, какой Дазай её себе рисовал, когда только поступил сюда. Да, поначалу его раздражала необходимость жить по расписанию, принимать лекарства, регулярно проходить скучные тесты и высиживать сессии с психотерапевтом, который, казалось, приходил на них просто поболтать. Но он на удивление быстро адаптировался, решив, что это место не сильно отличалось от множества реабилитационных центров, в которых он бывал ранее. В компании Чуи, который, словно тень, ходил за ним практически повсюду, Дазай узнал больше о порядках клиники, врачах и охранниках, с которыми лучше не связываться. В первый же день за завтраком Чуя познакомил его со своими друзьями — так он сказал сам, хотя Осаму сомневался, что сосед вообще способен на дружбу, — которые, откровенно говоря, представляли собой странную компанию. Каджи — стриженый под горшок гиперактивный пироман, носивший идиотские лабораторные очки и старый медицинский халат поверх обычной одежды, — и Акутагава, болезненно-бледный темноволосый юноша, от которого чаще можно было услышать кашель, чем какие-то реплики. Помимо них, конечно, в клинике было много других пациентов, но Дазай предпочёл не заморачиваться самостоятельными знакомствами, особенно учитывая, что в подобном месте никогда не знаешь, с каким сюрпризом окажется человек. Для нормального — по крайней мере, насколько нормальным это можно было назвать, — общения ему, пожалуй, хватало взрывного Каджи, который яростно размахивал руками во время разговоров и неизменно переворачивал доску для игры в сёги, если понимал, что проигрывает. Общение же с Чуей назвать нормальным было сложно. Не то чтобы Дазай сильно стремился сблизиться с ним; он, скорее, заговаривал на автомате, так как большую часть свободного времени проводил в палате, от чего терзался нестерпимой скукой. Не сказать, что Чуя был неразговорчивым, он, в отличие от того же Акутагавы, отвечал не односложно и легко вовлекался в разговор, но его тон, всегда ровный и не меняющийся, действовал Дазаю на нервы и то ли пугал, то ли раздражал его. Одинаково бесстрастно Чуя обсуждал и переваренный рамён, который дали на обед, и рассказывал о давней драке пациентов, чуть не окончившейся смертью одного из них. Не реагировал он и на попытки Дазая вывести его из себя; максимум, чего ему удавалось добиться, это дежурное закатывание глаз на очередной подкол. Такая реакция Чуи — вернее, её полное отсутствие, — бесила его, потому что сосед стал первым человеком в его жизни, которого он не мог прочитать. Но ещё больше его выводило из себя незнание причин такого поведения. Однажды он, в очередной раз маясь от безделья в ожидании ужина, спросил: — Как ты здесь оказался? На его вопрос Чуя на секунду задумался, словно размышлял, как стоит ответить, и Дазай уже приготовился услышать историю, которая хоть немного прольёт свет на личность соседа, но получил лишь короткое: — Подсел на антидепрессанты. Несмотря на то, что тон его, как и обычно, не поменялся, Дазай сомневался в правдивости ответа. Конечно, он всегда мог спросить Чую напрямую, почему он такой, но больше незнания чего-то Осаму не любил выставлять себя идиотом, а подобный вопрос вполне мог к этому привести. Он, правда, всё-таки пробовал спрашивать у Каджи («А чёрт его знает, никогда не думал об этом. Лучше скажи, какой формы, на твой взгляд, должна быть идеальная бомба?») и Акутагавы («Он сам расскажет, если захочет. Это не моё дело»). Понятней, в общем, не стало, поэтому Дазай решил пока сделать вид, что верит в версию с антидепрессантами. В конце концов, не в опыты же над людьми, направленные на лишение эмоций, верить. — Вас тут хорошо кормят? — из мыслей его вырвала мать, пьющая привычный для неё кофе без кофеина и слегка нервно оглядывающая других пациентов и посетителей. Вместо ответа Дазай шутливо похлопал себя по животу и надул щёки. Кормили здесь действительно хорошо; он, достаточно привередливый в еде, ел с удовольствием и даже набрал пару килограмм. — Вот и славно, — Аканэ улыбнулась и посмотрела на сына. В её взгляде читалась любовь, которая, казалось, навсегда исчезла из него, когда Дазаю было лет десять. Ему это показалось странным и даже немного настораживающим. Нет, мать всегда хорошо относилась к нему, но никогда особо ярко не проявляла свои чувства, как только он немного подрос. — Вообще-то, здесь не так уж и плохо, — наконец сказал Дазай, стараясь не забивать себе голову всякой ерундой, которая наверняка была плодом его воображения. — Кормят, как я уже сказал, хорошо. Жить по расписанию не так уж сложно, теперь я даже высыпаюсь! — судя по всему, последнее предложение прозвучало излишне громко, так как несколько человек обернулось, отвлекшись от своих собеседников. — О, рада слышать, — однако в голосе Аканэ не звучало никакой радости, что создавало разительный контраст любви, которая совсем недавно сквозила в её взгляде. — А как тебе другие пациенты? Познакомился с кем-нибудь? — вопрос был задан скорее из вежливости, нежели из живого интереса, и прозвучал так, словно предназначался дошкольнику, а не молодому мужчине. — Да, — коротко ответил Дазай и, стараясь не обращать внимания на явную натянутость разговора, продолжил. — Познакомился с парой парней. И сосед по комнате у меня есть. Не скажу, что мы сильно сдружились, но поболтать вечером есть с кем. Говоря это, Дазай покачивался на задних ножках стула, на который откинулся, заложив руки за голову. Глядя на мать, он вдруг понял, что ему сложно с ней общаться. Не то чтобы они когда-то были сильно близки — войдя в пубертат, Дазай, как и большинство подростков, отрицал общение с родителями, а позже так сильно погрузился в пучину саморазрушения, что и вовсе забыл про них, сведя разговоры до дежурных фраз и просьб дать денег. Сейчас же, сидя с матерью лицом к лицу, он понимал, насколько они были разными, несмотря на поразительное внешнее сходство. Даже после месячной разлуки их общение оставалось формальным и лишённым тепла, которое в нём могло бы быть, учитывая, что за это время они должны были соскучиться друг по другу. Однако даже разговор со странным и раздражающим Чуей шёл естественнее, чем с родной матерью. Подумав о Чуе, Дазай вдруг вспомнил о том, что даже не знал, как давно тот находится в клинике. Каждый раз, когда он заводил этот разговор, сосед увиливал, игнорировал вопрос или незаметно, как ему наверняка казалось, менял тему. Это наводило Дазая на мысли о том, что Чуя был здесь уже очень давно и пробудет ещё неопределенное количество времени. С одной стороны, ему было плевать — какая разница, сколько сосед уже жил в клинике, если он в любом случае был занозой в заднице. С другой, это незнание еще больше подстёгивало интерес Дазая, вызывая жгучее желание выяснить о нём побольше, но при этом не спрашивать напрямую. Учитывая, что Чуя неоднократно отмахивался от подобных вопросов, смысла делать это всё равно не было. Значит, надо найти другой способ, кроме поиска информации у Акутагавы и Каджи, который уже потерпел провал. Пожалуй, единственным человеком, кроме этих двоих и медперсонала, с которым Дазай хоть немного общался, был Фукудзава. Не то чтобы они стали приятелями или что-то в этом роде, но порой Осаму перекидывался с ним парой слов — можно же поговорить хоть с кем-то, блять, нормальным, — а при встречах охранник вполне дружелюбно здоровался и даже пару раз помог найти нужный кабинет. Поэтому, немного подумав, Дазай решил, что воспользуется открытостью Фукудзавы (которая, возможно, была временной) при первом же удобном случае. После того, как эта мысль пришла ему в голову, он стал вертлявым и беспокойным, как нетерпеливый ребенок, и то и дело терял нить разговора с матерью. Теперь его мало интересовали новости о происходящем во внешнем мире или успехи двоюродной сестры в колледже. Он думал лишь о том, как бы поскорее выбраться из многолюдной комнаты и отыскать Фукудзаву, даже если это будет стоить ему нагоняя. — Да что с тобой такое, Осаму? — наконец не выдержала Аканэ после того, как Дазай в четвёртый раз попросил её повторить сказанное, ёрзая на стуле так, словно он горел. — Что? — он удивленно посмотрел на мать, будто забыл о том, что она сидит напротив него. И тут ему в голову пришла ещё одна идея, которая должна была помочь выбраться из комнаты для посещений раньше отведенного времени: — Чёрт, извини, мам, неважно себя чувствую. Наверное, это из-за новых лекарств, которые мне начали давать сегодня, — его слова были не совсем ложью. Дазай действительно начал принимать новые медикаменты, но они никак не сказывались на его состоянии. Однако он прекрасно знал, как остро Аканэ, будучи матерью проблемного ребёнка, реагировала на любые отрицательные изменения в его состоянии. Ещё в начальной школе Дазай понял, что может легко манипулировать ей, сказавшись больным. — Мне позвать врача? — тут же забеспокоилась женщина, начав оглядываться в поисках медработника. — Нет-нет, ничего страшного, — поспешил заверить её Дазай, которому совсем не улыбалось провести свободное время в кабинете врача. — Просто в сон немного клонит, — для пущей верности он зевнул, широко разинув рот. Маленькое представление не прошло даром — Аканэ засуетилась и, привычным жестом потрогав сыну лоб, чтобы проверить, нет ли у него температуры, поднялась из-за стола. Выкинув стаканчик из-под кофе, женщина вернулась к Дазаю, который слегка развалился на стуле, сонно прикрыв глаза — играть, так до конца. — Хорошо, милый, я пойду, — во взгляде Аканэ снова сквозила любовь, а в голосе слышалось неподдельное беспокойство. — А ты поспи, хорошо? — Ладно тебе, мам, всё нормально, — с этими словами Дазай поднялся, демонстративно оперевшись ладонями о стол. Он хорошо знал, за какие рычаги нужно тянуть. — Мы давно не виделись, я вполне могу посидеть здесь ещё какое-то время. Тем более, кто знает, когда мы ещё сможем встретиться. Я соскучился, — добавил он, изобразив свой фирменный щенячий взгляд. — Нет, нет и нет, — отрезала Аканэ, сделав запрещающий знак рукой и шагнув к сыну. — Отправляйся к себе в комнату и хорошенько отдохни. Мы ещё увидимся, незачем геройствовать, — она мягко коснулась плеча Дазая, отчего тот мысленно усмехнулся. Может, это было эгоистично с его стороны, но он был доволен, что мать в очередной раз повелась на его представление. — Ладно, мам, — «сдался» Дазай и, поддавшись внезапному порыву, заключил женщину в крепкие объятья. — Спасибо, что пришла. Увидимся. Обняв сына в ответ, Аканэ удалилась, лишь на пару секунд остановившись у двери, чтобы махнуть ему на прощание. Проводив её взглядом, Дазай огляделся по сторонам. По словам Чуи, который был просто кладезем информации о жизни клиники, что ещё раз подтверждало догадки о его долгом нахождении здесь, охрана во время посещений была не слишком бдительной. И действительно — молодой мужчина, который должен был внимательно следить за порядком, отсутствующе стоял в углу, со скучающим видом уставившись в пол. Однако выходить сейчас было опасно, так как он мог в любой момент поднять взгляд и поймать Дазая. Парень принялся терпеливо ждать, и вскоре его ожидание было вознаграждено — женщина, сидевшая в дальнем конце комнаты, позвала охранника, и он тут же поспешил к ней. Подождав ещё немного и удостоверившись, что мужчина не собирается поворачиваться к нему лицом, Дазай быстрым шагом направился к выходу из помещения, стараясь при этом не привлекать внимания. — Эй, парень, куда это ты намылился? — раздался неожиданно низкий голос, который совсем не соответствовал внешности охранника, но без всяких сомнений принадлежал именно ему. — Если твой посетитель ушёл, это не значит, что ты можешь расхаживать, где тебе захочется. Ступай на своё место и жди, пока закончится время посещения. Вздохнув и прекрасно понимая, что спорить бесполезно, Дазай поплёлся к своему столику, всё ещё ощущая ладонью прохладную дверную ручку и мысленно понося не вовремя повернувшегося охранника всеми известными ему словами. Обиженно плюхнувшись на пластиковый стул, он уставился в стену, уже пожалев, что решился на эту авантюру. Уж лучше бы он и дальше разговаривал о всякой ерунде с мамой.

***

Пока Дазай мучился в ожидании окончания времени посещений, Чуя, навещать которого было некому, под пристальным взглядом психотерапевта расхаживал по его кабинету. Вообще-то, их сессия закончилась минут двадцать назад, но Накахара знал, что других пациентов у Мори в ближайшее время не будет, поэтому не спешил возвращаться в свою комнату. Несколько дней назад Чуя проходил регулярное обследование, во время которого стал случайным свидетелем разговора между врачом Дазая и хозяином клиники. Поначалу он не придал никакого значения их словам, но как только услышал названия лекарств, о которых шла речь, тут же насторожился. Худшие опасения подтвердились — с парнем действительно происходило то же, что когда-то случилось и с ним. Это не только напугало Чую, но и показалось ему очень странным, так как у Дазая, в отличие от него, были родители, которые наверняка бы воспротивились тому, что над их ребенком ставят эксперименты. Вслед за этим ему в голову пришла шокирующая мысль, от которой вспотели ладони — его семья ни о чём не знала. Чуя, который благодаря Мори всегда был в курсе последних событий клиники, знал, что работа над проектом по контролю чувств шла неважно. Пока Чуя был единственным подопытным, с которым они добились успехов, остальные же не поддавались терапии, поддавались частично или вовсе сходили с ума. Он хорошо помнил весёлого и жизнерадостного парня, жившего с ним в одной палате, который после принятия лекарств превратился в бледное подобие человека, пугающееся собственной тени и впадающее в ужасные истерики. У него по спине пробегал холодок от одной только мысли, что то же самое может случиться с Дазаем. Слишком много сломанных судеб он видел за время пребывания в клинике и не хотел стать свидетелем ещё одной. Однако и делать выводы, поддавшись страху, который всё ещё был единственной, а значит, доминирующей эмоцией, было немного глупо. Чуя никогда не вдавался в подробности работы центра, и его знания ограничивались лишь проектом, невольным подопытным которого он стал. Поэтому не было никаких гарантий, что всё, что он заметил, — и порез на животе Дазая, и случайно услышанные названия лекарств, — не было лишь совпадением. В конце концов, знакомые медикаменты могли применять и для лечения зависимости, о чём Чуя просто не знал. Именно поэтому он решил обратиться за помощью к вездесущему Мори, который пообещал ему ознакомиться с записями других врачей. Закончив, наконец, нарезать бесконечные круги по кабинету, Чуя вернулся в кресло, на котором сидел до этого, отвечая на однотипные вопросы стандартного тестирования, которое регулярно проходил. Устало откинувшись на широкую спинку, он прикрыл глаза, задумавшись, а стоило ли вообще ввязывать в это психотерапевта. Мори, пожалуй, был единственным человеком из медперсонала, который относился к Чуе, как к личности, а не подопытному кролику. Устроившись на работу практически в самом начале проекта «Без чувств», он отвечал за отслеживание психологического состояния подопытных, следил за их адаптацией, изменениями в восприятии и эмоциях. Чуя помнил, как в детстве поначалу немного побаивался мужчину с пристальным взглядом и всячески сопротивлялся беседам с ним, отмалчиваясь на все вопросы или специально отвечая невпопад, чтобы позлить его. Но Мори был терпелив, раз за разом спрашивая одно и то же или показывая специальные картинки, он добился от Чуи не только ответов, но и расположения, став в итоге самым близким к отцовской фигуре, что у него могло быть. Взрослея, Чуя сам не заметил, как всё чаще помимо регламентированных тестирований в их сессии вплетались и обычные разговоры, в которых он мог поделиться своими переживаниями и мыслями. В период приступов подозрительности, вызванных смесью из тревоги и гнева, обострившихся перед исчезновением, он даже думал, что Мори ведёт эти разговоры специально, шпионя за ним и передавая информацию учёным. Однако, в его действиях не было ничего, кроме простой человечности, отчего Чуя из года в год задавался вопросом, почему же он работал в месте, где людей низводили до лабораторных крыс. — Ну как, удалось что-нибудь узнать? — наконец, не выдержал Чуя, так как знал, что время посещений скоро закончится и мужчина вернется к работе, так толком ему ничего и не рассказав. Мори, до этого смотревший в одну точку, как загипнотизированный, сцепив пальцы под подбородком, отмер и поднял взгляд на Чую. — До вчерашнего дня у меня не было возможности посмотреть документы, так как я недавно вернулся с конференции и нужно было разобраться с накопившимися бумагами и провести сессии, которые я пропустил… — При всём уважении, не могли бы вы перейти сразу к делу? — Чуя знал, что повёл себя грубо и в другой ситуации не стал бы перебивать Мори, но сегодня сил терпеть его любовь к долгим речам не было. Он и так всё утро находился на взводе, боясь того, что может услышать. Того, что кто-то заметит его состояние, что, возможно, уже произошло, потому что Акутагава, кажется, бросал на него странные взгляды за завтраком. А может, у него просто разыгралась паранойя. В любом случае, Чуе стоило невероятных усилий воли, чтобы не дёргаться, будто он сидит на иголках. — Просто скажите, нашли ли вы что-то. — Хорошо-хорошо, — миролюбиво ответил Мори, в голосе которого, как это часто бывало, слышалась лёгкая беззлобная усмешка. — Я ещё раз просмотрел личное дело Дазая и не нашёл там ничего интересного. Там были только стандартные анализы и лекарства, которые используют для лечения наркотической зависимости, но потом я решил… — Что? — снова не удержался и перебил его Чуя, которого постепенно начинало накрывать очередной волной страха. Господи, ну почему Мори не мог просто ответить на его вопрос? — Если ты так и будешь перебивать меня каждые две секунды, то я никогда не закончу, — мужчина одарил собеседника взглядом сурового отца, от которого тому стало немного не по себе. — Я вспомнил, что записи по проекту «Без чувств», или как там его окрестили газетчики, хранятся отдельно, — он замолчал, и молчание это не предвещало ничего хорошего. — Вы нашли там папку с пометкой «Дазай Осаму», да? — осторожно поинтересовался Чуя. На каждого подопытного заводилась отдельная папка, в которую записывались все его показатели до и после лечения, используемые лекарства и процедуры и любые изменения в состоянии. Однажды Чуя видел и свою; голубой прямоугольник из плотного картона с надписью «Накахара Чуя», выведенной каллиграфическим почерком посередине. В ответ Мори лишь отрицательно покачал головой. Неожиданно Чую, чьё тело до этого было сковано страхом ожидания, накрыло такой волной облегчения, что закружилась голова, а в глазах потемнело, и пришлось схватиться за подлокотники, чтобы не упасть с кресла лицом прямо в пол. Казалось, что груз всех прошедших дней упал с его плеч, и он снова мог свободно дышать и нормально мыслить. Ему, за годы отсутствия эмоций привыкшему к неизменному спокойствию, было тяжело переносить страх, неожиданно ворвавшийся в его жизнь. — Вы в этом уверены? — решил на всякий случай уточнить Чуя, в глубине души у которого всё ещё сидело противное чувство тревоги. — Абсолютно, — спокойно ответил Мори, достав из ящика стола пачку сигарет и закурив, наплевав на все правила врачебной этики. — Если бы Дазай действительно был участником эксперимента, на него сразу бы завели папку. Ты же знаешь, как внимательно здесь относятся к этому проекту. — Тогда почему у Дазая… — Чуя на секунду замолчал, наблюдая за тлеющим кончиком сигареты и размышляя над следующими словами. — Тогда почему я слышал, что Дазай принимает те же препараты, что и я? — Часть препаратов, которые принимал ты, используется и в обычной практике, так что это ничего не значит. Я не могу сказать тебе, что именно Дазай принимает, так как эта сторона его реабилитации меня не касается, но, повторю ещё раз: папки с его именем в архиве проекта нет, — договорив, Мори сделал затяжку и, дождавшись, когда рассеется дым, неожиданно спросил: — Почему тебя вообще так интересует этот Дазай? Не похоже, чтобы вы особо общались. — Я боюсь за него, понимаете? — произнеся первое, что пришло ему в голову, Чуя моментально хлопнул себя ладонью по губам, закрыв ей рот, словно только что грязно выругался в неподобающем месте. Замолчав, он снова почувствовал как внутри поднимается страх, успокоившийся всего несколько минут назад, ведь одно дело молча испытывать эту эмоцию, совсем другое — вслух заявить о том, что она вернулась к нему. — Я… — Ты что? — перебил его обычно спокойный и вежливый Мори, удивленно вскинув брови и замерев с недонесённой до рта сигаретой. — То есть, ты действительно боишься? — судя по всему, он не мог поверить, что слова парня были не фигурой речи. Чуя лишь едва заметно кивнул в ответ, спрятав лицо в ладони. Ему казалось, что он разрыдается, если скажет хоть слово. Особенно теперь, когда загнанное страхом подсознание вдруг снова подкинуло давно забытую абсурдную идею, что Мори вполне мог быть «вражеским агентом», который тут же побежит докладывать компрометирующую информацию, стоит только Чуе скрыться из его поля зрения. — И давно? — быстро переварив услышанное, Мори вернулся к привычному деловому тону, что немного успокоило Чую, который уже был готов удариться в полноценную истерику. — Около месяца. Однажды я просто пришёл на терапию, мне должны были сделать капельницу, и я испытал такой ужас, какого не чувствовал с самого детства, — наконец проговорил Чуя, кое-как отмахнувшись от глупых страхов и сомнений, переполнявших мозг. Он знал, что может рассказать Мори абсолютно всё и не опасаться, что об этом узнает кто-то из персонала. — Сначала я подумал, что это временно, так уже бывало раньше, в самом начале эксперимента: эмоции то появлялись, то исчезали. Но прошло уже достаточно времени, а страх так и не пропал, и не думаю, что пропадёт, — почти шепотом заключил он. — Кто-нибудь знает? — практически настороженно спросил Мори, знавший, чем это могло быть чревато. — Нет, только вы. Я же не идиот, в конце концов, чтобы орать об этом на каждом углу. Но я боюсь случайно себя выдать. Знаете, все эти уколы превратились в настоящую пытку. Уверен, что скоро кто-нибудь заметит, что мои ладони так потеют от страха, что с них практически капает. — Постарайся держать себя в руках. Не знаю, что могло стать причиной возвращения эмоции, но лучше никому об этом не знать. Да ты и без меня это понимаешь, — Мори, в голосе которого слышалось неожиданное беспокойство, затушил сигарету и убрал пепельницу в стол. — Но, возвращаясь к нашей изначальной теме, какое тебе вообще дело до этого Дазая? Рассказывать тебе это, конечно, неэтично с моей стороны, но он только и делает, что жалуется на тебя. Мне казалось, что вы не ладите. — Вы не понимаете… — начал было Чуя, но тут же замолчал, понятия не имея, что сказать дальше. А действительно, чего не понимал Мори? То, что Чую изо дня в день колотило от страха при мысли, что Дазай, возможно, пройдет через то же, что и он? Дазай, который постоянно его подкалывал и безуспешно пытался вывести из себя, чтобы через время как ни в чём ни бывало завести бессмысленный разговор, потому что ему стало скучно. Дазай, который рассказывал про себя и внешний мир, но практически ничего не знал про Чую, потому что тот не хотел делиться с ним паршивой историей своей жизни. Дазай, который отобрал у Каджи очки и с хохотом бегал от него по комнате отдыха, рискуя получить от охранника дубинкой. — Вы не понимаете, — снова начал он, немного собравшись с мыслями. — Да, мы с Дазаем не близки, и он по большей части болтает о ерунде или пытается меня выбесить, и давно бы сделал это, если бы я мог разозлиться. И я знаю, что пока проект существует, через него пройдёт ещё масса людей, но я не хочу проходить через это снова. Я уже достаточно насмотрелся, как ломают чужие жизни. Выслушав его небольшой монолог, Мори на некоторое время молча задумался, по привычке сцепив пальцы под подбородком. Чуя не знал, о чём размышлял мужчина и действительно ли ему были интересны его мотивы беспокойства за судьбу Дазая. Скорее всего, его больше волновала информация о внезапно вернувшемся страхе. — Но ты же понимаешь, что, даже если бы Дазай действительно участвовал в эксперименте, ни ты, ни я не смогли бы ничего с этим сделать? — наконец спросил Мори, приняв расслабленную позу. — Почему нет? — Потому что ты всего лишь подопытный, за которого никто не вступится, — его слова звучали немного цинично, но от этого не переставали быть правдой. — А если в это полезу я, то рано или поздно станет понятно, что я сую свой нос туда, куда не следует, из-за чего вылечу с работы. И это явно будет не мирный уход по собственному желанию, а такое увольнение, после которого меня ни в одну клинику даже полы мыть не возьмут. Мы не в фантастической манге и я не революционер, а обычный мужчина, которому бы вырастить ребёнка без вступления в конфликты с влиятельными организациями, — слегка назидательным тоном закончил он. — У вас есть дети? — если бы Чуя умел, то очень бы удивился, так как совершенно не представлял Мори в роли отца. Для него он стал константой этого места, и он никогда не задумывался о том, что у мужчины была жизнь за пределами клиники. Что ему было, о ком заботиться и за чье благополучие беспокоиться. В ответ на вопрос Мори молча повернул к Чуе фоторамку, стоявшую у него на столе. На снимке была изображена белокурая девочка лет десяти в пышном красном платьице, немного недовольно смотревшая в камеру. Дождавшись, пока Чуя отведет взгляд, он вернул рамку на место и взглянул на настенные часы: — Через пять минут заканчивается время посещений, и я должен принять следующего пациента, поэтому не могу больше с тобой разговаривать. Иди к себе и постарайся отслеживать своё состояние. Обязательно скажи мне, если ещё что-то изменится. Считай это домашним заданием в рамках терапии, — с лёгкой улыбкой добавил он, чтобы разрядить обстановку, заметив, что от слов про возможные изменения в состоянии Чуя напрягся. Кивнув на прощание, Накахара зашагал в сторону палаты, на ходу пытаясь переварить всю полученную информацию. От знания, что Дазай не стал участником эксперимента, узел тревоги в груди наконец-то ослаб. Возможно, охваченный страхом Чуя излишне драматизировал и специально выискивал признаки опытов на соседе, но он доверял Мори, а раз тот сказал, что папки с именем Дазая в архиве не обнаружилось, значит, так оно и было. Значит, ему не придётся снова видеть, как в чужих глазах угасает блеск, который он сам потерял уже давно. Жизнь без чувств могла бы показаться кому-то идеальной, ведь именно они толкают человека на всякие глупости, порождая этим массу проблем. Раньше Чуя был вполне солидарен с этим мнением, особенно тогда, когда лишился негативных эмоций, вроде страха или ревности. Однако теперь, встретившись с Дазаем, он перестал разделять мнение людей, которые так активно пытались изобрести «лекарство от эмоций». Глядя на этого парня, — обычного, а не сломанного, как он сам и все окружающие, — ему хотелось так же радоваться, грустить, надеяться и… любить. Снова чувствовать себя человеком. Неожиданно Чуя понял, что ему надоела роль подопытного, к которому все относились, как к безмолвному манекену для отработки массажа сердца и уколов. Он был личностью, а не крысой в лабиринте, умственными способностями которой могли похваляться учёные. Впервые ощутив страх, Чуя, привыкший к безэмоциональности, счёл это катастрофой, теперь же он понял, что именно страх и сделал его чуть более человечным. Именно благодаря страху он так беспокоился о Дазае, ощутив в себе жизненную энергию, которую не чувствовал уже давно. Да, это была неприятная эмоция, заставлявшая вскакивать от кошмаров по ночам, прятать дрожащие руки в карманы, надеяться, что никто не услышит его сердце, лихорадочно бьющееся, как у загнанного зверя. Но именно с ней Чуя вспомнил, каково это, не жить на автомате, по заложенной биологической программе, направленной только на поддержку базовых потребностей организма. Каково это чувствовать. И если страх так и останется единственной эмоцией, которую способна выдать его лимбическая система, Чуя согласен и на это. Только бы никогда больше не ощущать той пустоты, с которой он жил много лет.