Science And Salvation

Проснувшись от очередного кошмара, Дазай резко сел в постели, едва не свалившись с неё, так как спал на самом краю. Вымученно вздохнув, он убрал со лба мокрую от пота чёлку и откинулся на подушку, стараясь восстановить сбившееся дыхание. Внутри неприятно подрагивало от напряжения, которое никак не желало покидать тело после сна, где Дазаю пришлось вновь переживать смерть Оды в новом сюжете, издевательски подкинутом мозгом. То, что началось с неприятных тревожных снов, повторявших ситуацию, которая случилась в реальности, постепенно превратилось в жуткие кошмары, где всё новые и новые сценарии неизбежно кончались одинаково — Ода умирал, а Дазай не успевал его спасти. Ночь за ночью глядя на тело мёртвого друга, он уже думал о том, чтобы не спать вообще. Но, то ли ему давали какие-то лекарства, вызывающие сонливость, то ли организм сам так стремился к перезагрузке, результат был один — как бы ни старался Дазай, он всегда засыпал, погружаясь в мучительную пучину ненастоящих событий. Испустив ещё один усталый вздох, он на секунду прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Делать что-либо не хотелось, поэтому Дазай решил просто полежать, пока сможет терпеть неприятную липкость пота на коже и не будет вынужден отправиться в душ. Повернувшись на бок и положив ладони под щеку, он принялся разглядывать спящего соседа. Чуя лежал, вольготно раскинув руки и чуть приоткрыв рот, а на его лице читалось спокойствие, которое свойственно только спящим людям. Дазаю нравилось смотреть на соседа во время сна, так как в эти моменты он создавал разительный контраст тому пугающе-раздражающему бесстрастию, к которому парню так и не удалось полностью привыкнуть. Обычно Чуя лежал спокойно, однако иногда он метался по постели или сворачивался калачиком, поднося большой палец к губам, словно собирался сосать его, как маленький ребенок. Только во сне ему, казалось, были доступны какие-то эмоции. Неожиданно Дазай вспомнил о вчерашнем инциденте в комнате отдыха, когда Чуя явно сорвался во время игры в «Монополию». Поначалу он подумал, что это ему показалось, — особенно учитывая, что позже сосед всячески отрицал эмоциональность своего выпада — однако, чем больше он размышлял, тем твёрже убеждался в реальности произошедшего. По каким-то непонятным причинам Чуя проявил эмоции, хотя Дазай уже давно решил, что он на это не способен. Выходит, его сосед был самым обычным человеком, который почему-то очень тщательно скрывал свои чувства, а не каким-нибудь киборгом или ненормальным. Казалось бы, от этого откровения Дазаю должно было стать легче, однако оно только вызвало больше вопросов, главным из которых был — зачем Чуя делал это? Вспомнив о своём так и не осуществлённом плане поговорить с Фукудзавой, он решил отправиться на его поиски и хорошенько расспросить, а не изводить себя догадками. Ещё раз взглянув на Чую, чтобы убедиться, что он спит, Дазай вышел из комнаты, предельно осторожно прикрыв за собой дверь. Встав посреди коридора и немного поразмыслив, он направился прямиком к комнатке охранника, так как решил, что в такой ранний час он будет находиться именно там. Однако его ждало разочарование — дверь была заперта, и никто не отозвался даже после повторного стука. Решив не отчаиваться, Дазай быстрым шагом пошёл к балкончику для курения, так как знал, что заядлый курильщик Фукудзава часто проводит там свободное время. Его догадки оказались верны — уже за несколько шагов до стеклянной двери он увидел широкоплечий силуэт, чуть склонившийся над перилами. Немного поколебавшись, Дазай переступил порог, возвестив о своём присутствии негромким кашлем. — Сигаретой не поделитесь? — поёжившись от неожиданного утреннего холода, спросил он, когда Фукудзава никак не отреагировал на его кашель. Чуть вздрогнув, мужчина резко повернулся и, смерив Дазая удивлённым, а затем осуждающим взглядом, молча протянул ему пачку сигарет и зажигалку. Благодарно кивнув, Осаму выудил одну сигарету и прикурил, сделав глубокую затяжку и довольно прищурившись — во время пребывания в клинике ему очень не хватало никотина. От тёплого дыма, заполнившего лёгкие, Дазай на время забыл о цели своего визита и просто стоял, наслаждаясь курением и время от времени потирая замёрзшие руки. Несмотря на холод и некоторое недовольство Фукудзавы, которое исходило от него подобно волнам, Дазаю нравилось стоять на балконе и смотреть на лёгкую дымку во дворе. Рабочий день ещё не начался, и внизу виднелась только пара дежуривших на улице охранников, чей разговор было невозможно различить из-за высоты и шумящего листьями ветра. Дазай почувствовал неожиданное облегчение и неспешно курил, практически повиснув на перилах. — Ты ведь не ради сигарет нашёл меня с утра пораньше? — вырвал его из расслабленности Фукудзава, беспечно отправивший окурок за перила, что очень удивило Дазая, так как мужчина казался ему слишком педантичным и правильным, чтобы захламлять территорию клиники. Задав свой вопрос, он повернулся к собеседнику всем телом и выпрямился, что, учитывая его телосложение, выглядело довольно угрожающе. — Вообще-то, да, — чуть не закашлявшись от дыма, поспешно ответил Дазай, вдруг подумав, что Фукудзава вполне может не захотеть с ним разговаривать или вообще отправит обратно в палату, ведь пациентам не положено свободно разгуливать по клинике. — Я хотел поговорить. — О чём? — мужчина вопросительно поднял брови, снова отвернувшись и довольно сильно перегнувшись через перила, скучающе смотрел на происходящее внизу. — О Чуе, — прямо сказал Дазай, решив, что нет смысла ходить вокруг да около. — О Чуе? — непонимающе переспросил Фукудзава, оторвавшись от созерцания двора и опять развернувшись к собеседнику. — Да, о Чуе, — повторил Дазай и на секунду замолчал, задумавшись, как лучше сформулировать свои дальнейшие вопросы. — Если точнее, то о его, как бы правильно сказать, характере? — фраза прозвучала скорее вопросительно, но он действительно не знал, каким словом лучше описать безэмоциональность Чуи. — Мы вроде как соседи, но особо не общаемся, поэтому он сам мне не говорит, вот я и подумал, может, расскажете вы? — А тебе не приходило в голову, что он просто не хочет рассказывать? — от этого вопроса Дазай напрягся, так как почему-то даже не рассматривал вариант того, что Фукудзава не станет ему рассказывать. Хотя, учитывая недавний отказ Акутагавы делать это, не стоило исключать такой исход событий. — Нет, если честно, — пожав плечами, Дазай тоже бросил окурок за перила балкончика и проследил за его падением. Это была чистая правда, ему никогда не приходило в голову, что у Чуи были причины скрывать информацию о себе, он думал, что тот делал это чисто из принципа. Понимая, что с каждой секундой теряет шанс получить желаемое, Дазай поспешно добавил: — Мне хотелось бы узнать его получше, вот я и подумал, что, может, если я пойму, почему он такой, то это будет проще сделать. На самом деле, он даже не совсем лукавил, ему действительно хотелось поближе познакомиться со скрытным Чуей. По большей части, конечно, Дазай был ведом любопытством и желанием разобраться в причинах поведения соседа, но он допускал и мысль о том, что они могли бы стать хотя бы приятелями. В конце концов, неизвестно, сколько ему придётся провести в клинике, и было бы неплохо наладить контакт с человеком, с которым ты невольно проводишь большую часть свободного времени. Фукудзава смотрел на Дазая так долго, что тот уже решил, что он пошлет его куда подальше и уйдет, но охранник всё-таки заговорил: — Хорошо, я расскажу тебе. Только пошли в мою комнату, история долгая, а у тебя уже зубы стучат от холода. Да и лучше тебе пройтись по коридору со мной, чтобы это было видно на камерах и у нас обоих не возникло проблем, — снова вспомнив про камеры, Дазай едва не выругался, подумав, что легко может нажить себе проблемы из-за своей беспечности, если его заметят слоняющимся по коридору в неположенное время. Выйдя в коридор, Фукудзава перешел на привычно быстрый шаг, отчего Дазаю, который тут же вспомнил про свой первый день в клинике, пришлось буквально бежать за ним. Едва поспевая за охранником, он всем сердцем надеялся, что тот действительно собирался ответить на его вопросы, а не будет читать нотации о том, как нехорошо лезть не в свои дела. Он лишь хотел всё узнать и вернуться в комнату, пока не проснулся Чуя. Отперев свою каморку, Фукудзава кивком велел следовать за ним и, едва ли не насильно усадив Дазая на стул и заставив надеть свою рубашку — парень недальновидно ушел из палаты в одной футболке и шортах, в которых спал, — принялся заваривать чай. Решив не торопить охранника на случай, если тому вдруг не понравится такая настойчивость и он передумает что-то рассказывать, Дазай молча оглядывал комнату от нечего делать. Хотя смотреть здесь было особо не на что — мониторы с трансляцией с камер видеонаблюдения, письменный стол с практически идеальным порядком, шкаф с какими-то документами, два офисных стула на колёсиках. — Так что ты хотел узнать про Чую? — поинтересовался Фукудзава, ставя перед Дазаем кружку и усаживаясь на стул напротив. Дазай на секунду задумался, крепко обхватив ладонями тёплую чашку. На самом деле, он понятия не имел, что именно хотел узнать о Чуе и надеялся, что Фукудзава расскажет всё сам. В первую очередь его, конечно, интересовало, почему он не проявлял никаких эмоций (вернее, почти никаких, как выяснилось недавно). Однако, чем дольше Дазай думал, тем меньше информации о Чуе приходило в голову. Из их разговоров он знал лишь, что они были ровесниками, что вместо нормального рисования он чертил в блокноте бесконечные круги, похожие на чёрные дыры, и попал сюда из-за проблем с антидепрессантами. Только в правдивость последнего Дазай совсем не верил. — Я хочу знать всё, — наконец сказал он, поняв, что ничего конкретного в голову так и не придёт. — Что значит «всё»? — поморщился Фукудзава, посмотрев на Дазая, как на не очень сообразительного ребёнка. — Я не могу сидеть здесь всё утро. Поэтому либо задавай конкретные вопросы, либо иди обратно в комнату. Дазай недовольно насупился и уже начал жалеть, что пришёл к охраннику — его не покидало ощущение, что Фукудзава рано или поздно всё-таки отчитает его. — Хорошо, — выдохнул он, борясь с желанием огрызнуться или съязвить. — Расскажите, почему Чуя такой. Я имею в виду, почему у него нет эмоций. Надеюсь, это достаточно конкретно? — всё-таки не удержался от колкости он, чем заслужил неодобрительный взгляд. Однако, несмотря на явное недовольство, вызванное его небольшой грубостью, Фукудзава сделал глоток и заговорил: — Ты когда-нибудь слышал о правительственной программе, учёные которой должны разработать «лекарство», которое избавит человека от эмоций? — Парень кивнул, слегка подавшись вперёд от любопытства. — Так вот, Чуя принимает участие в этой программе. Не в качестве учёного, как ты понимаешь. — То есть он, вы хотите сказать, добровольно пришёл сюда и позволил ставить на себе опыты? — для Дазая, который вырос на россказнях о жутких деяниях Better Living, это казалось полной бессмыслицей. Какой ненормальный захочет принять участие в сомнительном эксперименте, который лишит тебя всего человеческого? — Разве я сказал что-то о добровольцах? — вопрос, судя по всему, был риторическим, потому что Фукудзава сразу же продолжил: — Я начал работать здесь, когда Better Living только присоединились к этой программе и искали подходящие материалы для тестирования. Начали они со всеми забытых стариков из домов престарелых, однако из-за возраста их чувства оказались слишком притупленными, чтобы чётко отслеживать изменения. Тогда они переключились на душевнобольных, но их психика была уже разрушена, поэтому они не реагировали на медикаменты или же окончательно сходили с ума… — И вы так спокойно об этом рассказываете? — не выдержал Дазай, по коже которого бегали мурашки, а в горле появился неприятный комок. Он привык к историям об этой организации и воспринимал их лишь как страшилки, рассказываемые у костра. Однако он и подумать не мог, что что-то из них окажется правдой. К тому же он вдруг вспомнил про своего прадедушку со стороны отца, которого отправили в дом престарелых. До его смерти они часто бывали у него в гостях; в детстве Дазаю нравилось сидеть у него на коленях и слушать истории про войну, большая часть которых, как он понимал сейчас, была выдумкой для неугомонного ребёнка. Он любил прадедушку и представить себе не мог, как кто-то мог отправить своих близких на эксперименты. Хотя, зная изворотливость этой организации, им вполне могли сказать, что на их родственниках будет тестироваться какое-нибудь «лекарство от старости». — Привыкаешь. Поначалу, конечно, мне было очень тяжело смотреть на всех этих людей, но потом я смирился. Да и без образования, знаешь ли, выбор профессий небольшой, — Фукудзава молча уставился в противоположную стену, задумавшись, видимо, о нелегких судьбах людей, свидетелями которых ему пришлось стать. Неожиданно Дазай увидел в нем не только отстранённого охранника, но и обычного человека, который уже много лет каждый день наблюдал за тем, как ломают судьбы людей. Вероятно, суровость мужчины была лишь напускной, его способом бороться с окружающей жестокостью. — Но да ладно, речь сейчас не об этом, — встряхнувшись, Фукудзава сделал ещё один глоток и продолжил свой рассказ. — На некоторое время исследования замедлились, пока какой-то умник не предложил новый материал для опытов — детей. Детская психика самая восприимчивая, поэтому изменения бы отслеживались легко, а исследования наверняка бы дали результаты быстрее. Понятное дело, что ни одни нормальные родители не отдадут своего ребёнка для опытов, но проблема быстро решилась за счёт сирот из детских домов. Перед мысленным взором Дазая тут же возникли статьи и фотографии, которые он видел в день своего прибытия. Улыбающиеся люди в белых халатах, мальчики и девочки, которые якобы попали сюда с согласия родителей, выстроенные перед камерой. Ещё тогда всё это показалось ему жутковатым, сейчас же, когда он знал больше, вызывало самый настоящий ужас. — Проект «Без чувств», — пробормотал Дазай, удивившись тому, как слабо прозвучал его голос. — Вообще-то, просто эксперимент номер три, но название газетчиков пристало так крепко, что стало его неофициальным наименованием, — Фукудзава покачал головой, поняв, что снова отклоняется от темы. — В общем, тогда собрали детей из нескольких приютов. Разных возрастов, в основном тех, кто уже достиг пубертата. Так Чуя и появился здесь. Он, кстати, был самым младшим из всех, единственным, кому было ещё далеко до подросткового возраста. Дазай снова вспомнил фотографию из кабинета, а именно нахально улыбающегося мальчишку с капюшоном, натянутым на глаза. Теперь он без всяких сомнений мог сказать, что это был Чуя. Такой живой и задорный, представляющий полную противоположность тому, кем был сейчас. Казалось, что от того мальчишки совсем ничего не осталось. — Выходит, он почти всю жизнь провёл здесь, — удивленно выдохнул Дазай, который просто не мог представить, как можно столько лет прожить в закрытой организации. И не просто прожить, а регулярно подвергаться каким-то непонятным процедурам и тестам. Дазай проходил лечение всего несколько недель, а уже смертельно устал от постоянного приёма лекарств, каково же было Чуе, для которого в этом заключалась вся жизнь? — Да, и ему, можно сказать, повезло, — в голосе Фукудзавы отчётливо слышались нотки горечи. Судя по всему, его утверждение о том, что он привык к происходящему в центре, было не совсем правдой. Да и какой нормальный человек может привыкнуть к постоянному созерцанию мучений других людей? — Он очень хорошо поддался лечению, в отличие от других ребят, которым пришлось не так сладко. На некоторых из них, конечно, медикаменты просто не подействовали, а вот отдельные эмоции других, исключительно негативные, обострились так сильно, что жить им стало невозможно. Пока Чуя является самым успешным экспериментом, так как учёным удалось полностью лишить его чувств без каких-либо побочных эффектов. — Нет, — коротко ответил Дазай, но, заметив непонимающий взгляд мужчины, продолжил: — Вчера Чуя разозлился. Я в этом уверен, хотя он и не признаётся. — Быть этого не может! — неожиданно резко ответил Фукудзава, так, что парень невольно отшатнулся, он ни разу не видел, чтобы спокойный охранник так на что-то реагировал. Дазай не знал причины такой бурной реакции, но предполагал, что она была связана с недавним рассказом мужчины, вернее, с количеством подопытных, которые не прошли через эксперимент без потерь. А то, что к Чуе, вероятно, вернулась какая-то эмоция могло означать, что и с ним всё может плохо закончиться. — Быть этого не может, — уже спокойно повторил Фукудзава, — он уже много лет ничего не чувствует. Скорее всего, ты ошибся. — Не знаю, может, и ошибся — в чём очень сомневаюсь. Не сложно, знаете, заметить даже минимальные изменения в человеке, который обычно не выдаёт никаких реакций, — уже договорив, он на секунду напрягся, подумав, а стоило ли вообще рассказывать Фукудзаве об этом инциденте? Решив, что охранник вряд ли побежит рассказывать об этом медперсоналу, Дазай снова расслабился, откинувшись на спинку стула и уставившись в потолок. — Не вздумай говорить кому-то об этом, — после некоторой паузы наконец заговорил Фукудзава. — Если ты прав, то эксперимент, видимо, наконец дал осечку, и чувства стали возвращаться к Чуе. Не знаю, временное это явление или нет, но лучше пока никому не знать об этом. — Само собой, — Дазай так и сидел, растёкшись по стулу и буравя взглядом потолок, ему не нравился менторский тон, с которым говорил Фукудзава. Будто то, что не стоит кому-то рассказывать, и так не было очевидно. — Мне рассказывать вообще-то некому, а если бы и было, то я бы все равно не сделал этого. Я всё-таки не тупой. — Я и не сомневался, но предупредить все равно стоило, — Дазай мало верил в слова мужчины, однако решил не заострять на этом внимание. — Ну, я достаточно подробно ответил на твой вопрос? — А что будет, если кто-то узнает об этой осечке? — выпрямившись, осторожно поинтересовался он, по большей части просто для того, чтобы что-то спросить. — Понятия не имею и знать этого не хочу. Тебе повезло, и ты не знаешь, насколько некоторые из здешних учёных опасные люди. С Чуей им удалось добиться отличного результата, за который они очень многое получили, и, узнай они об ошибке, они пойдут на всё, чтобы её исправить. И я даже не хочу думать, что может быть этим «всем», — мрачновато заключил Фукудзава, уставившись в чашку и явно думая о чём-то своём, а может, вспоминая всех тех несчастных людей, которым не удалось пройти через эксперимент без потерь. Некоторое время Дазай просто сидел, то и дело отхлёбывая остывший чай и тупо уставившись в стену. Когда он пришёл сюда, в голове у него крутилась масса вопросов, однако после рассказов Фукудзавы желание допытываться пропало напрочь. Пока истории о Better Living оставались всего лишь местным фольклором, воспринимать их было легче, даже когда Дазай увидел тот коллаж в кабинете доктора и встретил своего странного соседа. Теперь же, когда он получил подтверждение всех легенд буквально из первых рук, мурашки по коже бегали уже от вполне реального страха, а не от выдуманного, какой возникает от жутких историй в компании друзей. Ещё немного посидев и подумав обо всём, что только что узнал, Дазай быстро допил свой чай, искренне поблагодарив Фукудзаву, вышел в коридор и быстро зашагал к своей комнате. Идя в сторону палаты, Дазай никак не мог выкинуть слова охранника из головы. Чую привезли сюда ещё совсем маленьким, и за всю свою жизнь он практически не видел мир за пределами больничных стен. Выросший в семье, Осаму даже не мог представить себе такую жизнь: он ходил в школу, путешествовал с родителями, катался на велосипеде, встречал новых людей, в то время как маленький Чуя рос здесь, из года в год не видя ничего за пределами кабинетов, двора и комнаты отдыха. Это звучало настолько несправедливо и дико, что Дазай почувствовал себя конченым мудаком — не то чтобы это чувство было ново — из-за того, что донимал соседа, подкалывал, пытался вывести из себя. Чего он вообще этим добивался? Чтобы Чуя врезал ему? Или заплакал? Только вот Чуя не сделал бы этого, просто потому что не умел. И Дазай, который всегда гордился тем, что «читает людей», даже не попытался понять, почему сосед такой, просто решил, что тот — заносчивый придурок, с чего-то решивший игнорировать его. Такое поведение ранило его эго, потому что он слишком привык, что все вокруг его обожают или хотя бы считаются, даже несмотря на его зачастую мудацкие поступки. И вместо того, чтобы нормально разобраться в причинах его поведения, он решил, что будет портить ему жизнь, потому что никто не может игнорировать Дазая Осаму. Похоже, из них двоих заносчивым придурком оказался далеко не Чуя.

***

Поглощённый размышлениями, Дазай весь день был сам не свой, что не осталось незамеченным со стороны Чуи. Он то и дело ловил на себе пристальные взгляды соседа, всё такие же бесстрастные, но уже не пугающие и даже не раздражающие. Узнав, что Чуя не был каким-нибудь ненормальным или пытающимся специально вывести его, Дазай заметно расслабился, однако роящиеся в голове мысли не давали вести себя адекватно. Он снова и снова мысленно прокручивал истории Фукудзавы, которые с каждым разом, казались всё более жуткими. При каждом взгляде на Чую перед внутренним взором Дазая то и дело всплывал задорно улыбающийся мальчик в красной толстовке. Он снова начинал чувствовать себя некомфортно в присутствии соседа, так как просто не мог осознать тех изменений, которые произошли в нём. Дазай не верил, что какие-то таблетки или уколы могут лишить человека эмоций, однако Чуя был живым опровержением его неверия. От этого у Дазая сосало под ложечкой, а голова слегка кружилась от обилия мыслей и чувств, как перед важным экзаменом. Но, с другой стороны, было и что-то положительное в том, что он знал причины бесстрастия соседа. Судя по всему, Чуя ничего ему не рассказывал, так как пытался уберечь от неприятных мыслей или же просто-напросто боялся оттолкнуть. Теперь же, когда Дазай раскрыл его главный секрет самостоятельно, у него появился реальный шанс узнать его поближе, чего он и хотел последнее время. Осталось только сообщить Чуе о своей осведомлённости, а там, глядишь, он расскажет о себе больше, чем удалось выведать у Фукудзавы. Вздохнув, Дазай перевернулся на бок и посмотрел на Чую. Вечера в клинике, свободные от посещения комнаты отдыха, были убийственно скучными, и обычно он либо рано ложился спать, либо читал книжку, когда удавалось утащить её в палату, несмотря на запрет. Сегодня же спать не хотелось, читать было нечего, и единственной опцией для развлечения оставался разговор с Чуей, который сейчас сидел, сосредоточенно уткнувшись в блокнот. По замершей руке и недвижимому взгляду было понятно, что он вовсе не рисует, а незаметно, как ему, видимо, казалось, наблюдает за Дазаем. Непонятно, почему он делал это, но, не в силах больше терпеть тишину и его пристальный взгляд, Осаму чуть приподнялся на локте и сообщил: — Я всё знаю. Оторвавшись от блокнота, Чуя посмотрел на него уже по-настоящему и вопросительно изогнул брови. Конечно, он понятия не имел, о чём идёт речь. — Я знаю, что ты ничего не чувствуешь, — слова Дазая звучали слишком прямо и даже немного грубовато, но необходимости ходить вокруг да около не было. Проведя весь день в раздумьях, как лучше сказать Чуе, он решил, что прямота будет лучшим вариантом. Тем более, он никогда не умел сглаживать свои слова, чтобы не задеть чувства людей. Да и вряд ли можно обидеть человека, который ничего не чувствует, ведь так? — И как я должен на это реагировать? — тон Чуи звучал как всегда ровно, и Дазаю вдруг стало непривычно неловко. Ожидать от соседа какой-то реакции было всё равно, что спросить у слепого, видел ли он эту забавную рекламу шоколадных батончиков. Но с другой стороны, Дазай знал, что Чуя умеет злиться, и эта эмоция вполне могла послужить ответом на его грубость. — Эм, никак? Ты ведь всё равно не умеешь, — сказав это, Дазай раздраженно хлопнул себя по лбу, поняв, насколько бестактны его слова. Не то чтобы он был мастером тактичности, не говоря уже о том, что, с момента поступления в клинику, только и делал, что подкалывал и доставал Чую, но сейчас его слова вдруг показались ему неправильными. Да, сосед не мог выдавать привычных человеческих реакций, чем раздражал Дазая, но теперь он знал, что его вины в этом не было. Поэтому казалось не совсем справедливым лишний раз об этом напоминать. — Чёрт, извини, — буквально выдавил из себя Осаму, не привыкший извиняться, если мог кого-то задеть. — Не извиняйся, я привык, — Чуя махнул рукой и изобразил улыбку, чтобы показать, что оплошность Дазая действительно не была чем-то страшным. — Мори, да? — Что? — Дазая растерянно посмотрел на соседа, понятия не имея, при чём тут был их психотерапевт. — Кто рассказал тебе? — конкретизировал Чуя, хотя понятней от этого не стало. С чего бы Мори вдруг рассказывать это Дазаю? — Нет. С чего бы ему мне это рассказывать? — озвучил свои мысли Дазай, чем заслужил вопросительный взгляд уже от Чуи. — Тогда откуда ты знаешь? Не думаю, что тебе сказал Акутагава, он никогда не стал бы раскрывать чужие секреты. Каджи? Сомневаюсь, что он вообще помнит, почему я здесь, как и он сам, в принципе, — Чуя задумчиво почесал затылок, размышляя, откуда же Дазай мог узнать о нём. — Медперсонал не будет просто праздно болтать с пациентом. Получается, сам догадался? — Фукудзава, — вздохнул он, прерывая рассуждения соседа. — Это он рассказал мне. Не злись на него — и не пытайся даже сказать, что ты не умеешь злиться, это полная хрень и я тебе не поверю — я сам его попросил. — И что ты знаешь? — Чуя, казалось, пропустил мимо ушей слова про злость, но, судя по всему, они его никак не задели, так как голос его был привычно ровным и спокойным. — Не много, на самом деле, — зевнув, Дазай откинулся на подушку, лениво потянувшись. — То, что тебя и других детей из приюта привезли сюда несколько лет назад, чтобы ставить опыты. Что не все удачно прошли через них, а ты — самый успешный эксперимент, — называть живого человека экспериментом было странно, но он решил не цепляться к словам, пытаясь найти благозвучный эвфемизм. — Понятно. Думал, что тебе понадобится больше времени, чтобы догадаться, — к этому моменту Чуя отложил блокнот и карандаш в сторону и смотрел прямо на Дазая. — Я не хотел рассказывать тебе. Не знаю, поймёшь ли ты, но это знание было единственным, что принадлежит только мне. У меня нет своей жизни, свободы воли, эмоций… Не рассказывая тебе об эксперименте, я создал иллюзию контроля хоть над чем-то. Я понимал, что рано или поздно ты всё равно узнаешь, но мне хотелось подольше иметь эту информацию только для себя. Выслушав его небольшое откровение, Дазай едва ли не впервые в жизни не нашёл, что ответить. Только поступив в клинику и встретив соседа, после первоначального страха он испытал к нему лёгкую неприязнь из-за его отстранённости и холодности. Сам не зная почему, он решил, что Чуя делает это специально, чтобы позлить его или показать, как ему здесь не рады. Ему и в голову не приходило, что причины такого поведения могут быть созданы искусственно, в конце концов, слухи о Better Living казались слишком фантастическими, чтобы быть правдой. Поэтому Дазай решил добиться от Чуи хоть какой-то реакции, прибегнув к своему любимому способу доводить людей — подколам и идиотскому поведению. Однако, к немалому неудовольствию Дазая, это не возымело эффекта, что злило ещё сильнее. Сейчас же, впервые по-человечески говоря с Чуей, он вдруг понял, что никогда даже не допускал мысли, что сосед — тоже человек, который так же хочет адекватного отношения. И неудивительно, что он не стремился рассказывать Дазаю о своём прошлом, кто захочет делить личным с тем, кто только и делает, что отпускает глупые шуточки и несерьёзно себя ведёт. — Сколько тебе было, когда тебя привезли сюда? — наконец спросил он, решив никак не акцентировать внимание на откровении Чуи, потому что просто не знал, как правильно себя повести в такой ситуации. — Восемь, — спокойно ответил сосед, который, видимо, решил, что больше нет смысла что-то скрывать, учитывая, что Дазай и так знает о природе его поведения. — В основном ребят брали с десяти лет и до шестнадцати. Я был самым маленьким из них. Удивительно, что меня вообще взяли. Судя по всему, у них были какие-то критерии для отбора, и я под них подошёл. — Значит, ты вырос здесь? — Дазай знал, что ведёт себя бестактно и откровенно допытывается, но не мог ничего с собой поделать. Получив лишь крупицы информации, он хотел знать больше. Всё, что только возможно. — А как же образование и всё такое? — Нас учили прямо здесь. Конечно, высшее образование никто не получил, и в программе не было многих школьных предметов, но учителя у нас были хорошие. Если честно, даже не знаю, зачем они делали это, потому что не думаю, что кого-то из нас выпустили отсюда. Попав в центр, мы перестали существовать для внешнего мира. — А общение с другими людьми? Не думаю, что вас было так уж много. Особенно, когда начался эксперимент, — вспомнив слова Фукудзавы о том, что не все прошли через эксперимент успешно, Дазай вдруг задумался, а что стало с этими людьми? Остались ли они в стенах клиники, закрытые от посторонних глаз и погружённые в пучину своих взбесившихся эмоций или лежащие под седативными препаратами в коматозном состоянии? Или, может, от них избавились другим, менее гуманным способом? Думать об этом не хотелось. — В самом начале нас было двадцать, по пятеро детей из четырёх приютов, чтобы не вызвать подозрений из-за пропажи большого количества воспитанников, — Чуя словно рассказывал чужую историю, сказку, которая не имела к нему никакого отношения. — Потом, ты прав, нас стало меньше. Не все прошли через эксперимент так же хорошо, как я. — С ума сойти, — удивлённо выдохнул Дазай, едва не присвистнув. Несмотря на то, что он не сомневался в правдивости услышанного, тот факт, что истории про это место оказались не просто городскими легендами, всё ещё казался ему безумным. Клиника, где экспериментируют на людях, больше подошла какому-нибудь фантастическому фильму, а не обычному японскому городу, в котором вырос Дазай. — Я даже представить не могу, каково это, прожить всю жизнь в закрытом учреждении. Ладно, проблему общения решить не слишком сложно, а как же личная жизнь? Всё-таки с возрастом у людей появляются определённые потребности, — неожиданно сам для себя ляпнул Дазай. Он понятия не имел, почему затронул эту тему, было ощущение, что утомлённый неприятными открытиями мозг, просто решил переключиться на что-нибудь максимально абсурдное. А что может быть абсурдней внезапного обсуждения темы «ниже пояса» с человеком, которого ты практически не знаешь? — Ну, проблем с их удовлетворением не возникало, — подозрительно глянув на Дазая, — не затевает ли тот очередной прикол — спокойно ответил Чуя. — А позже потребности отпали, — пожал плечами он. — То есть, тебе совсем не хочется? — плюнув на приличия, продолжил допытываться Дазай, потому что это открытие показалось ему максимально странным. В конце концов, если не считать отсутствия эмоций, Чуя был молодым здоровым мужчиной. — Ты можешь не отвечать на этот вопрос, если не хочешь, — на всякий случай добавил он, безуспешно пытаясь скрыть любопытство в голосе, — но мне правда интересно. Просто, тебя же пытались лишить эмоций, а не желания… Глядя на Дазая, который чуть ли не подпрыгивал от интереса на своей кровати, как ребёнок, который впервые услышал про секс и теперь хочет узнать всё про эту запретную тему, Чуя закатил глаза. Несмотря на то, что у них впервые за эти недели складывался нормальный разговор, сосед, очевидно, оставался всё тем же бестактным придурком. — Влечение к человеку основано на чувствах, которых у меня нет. Физиологически ничего не изменилось, но когда физиология не получает моральной подпитки — от неё нет толку. Во мне осталась только природная способность к размножению, которая присуща любому животному. Но я не просто животное, — решив, что смысла выделываться, несмотря на глупость вопроса, нет, лекторским тоном ответил Чуя. — Сейчас я умею только бояться и злиться, — услышав это признание, Дазай самодовольно улыбнулся, чем заслужил ещё одно закатывание глаз от соседа, — а для близости с человеком нужны какие-то положительные эмоции. Даже животные, думаю, испытывают что-то, когда выбирают себе партнёра. Может, связь между желанием и эмоциями незаметна, когда они у тебя есть, но лишившись их, ты понимаешь, что даже такая простая физиология во многом зависит от того, что ты чувствуешь. Дазай замер, неожиданно осознав, как много в жизни зависело от эмоций. Он всегда воспринимал их, как что-то само собой разумеющееся, а теперь, слушая Чую, понял всю важность чувств. Дазай много раз слышал, что мы понимаем ценность чего-то только тогда, когда потеряем это. Он, ничего особо не ценивший в жизни, никогда не понимал этой фразы. Почему что-то вдруг становится небезразличным, когда пропадёт, если тебе было плевать на это раньше? Сейчас же ему предоставилась возможность подтвердить эти слова, взглянув на мир глазами другого человека. Наверное, если бы Чуя умел грустить, то в его голосе послышались бы печальные нотки, и, как бы эгоистично это ни было, Дазай на секунду обрадовался, что у соседа не было чувств. Слушать истории об экспериментах на людях было само по себе тяжело, и он не хотел грузиться ещё и чужими сожалениями. Этот короткий разговор позволил ему узнать о Чуе больше, чем когда-либо, пусть никаких фактов Дазай так и не получил. Однако у него было стойкое ощущение, что теперь их отношения изменятся. Не то чтобы он считал, что после сегодняшнего они станут друзьями до гроба или вроде того, но, по крайней мере, теперь дистанция между ними сократилось, что наверняка поможет выстраивать взаимодействие дальше. Конечно, если они оба захотят этого. Но, как бы то ни было, Дазай, по крайней мере, удовлетворил своё любопытство, мучавшее его практически с момента поступления в клинику. А все остальные вопросы и проблемы можно решать по мере поступления. Довольный тем, как всё обернулось, Дазай поудобнее устроился на кровати и сам не заметил, как уснул, не дождавшись отбоя. Проспал он достаточно долго, однако посреди ночи всё же был разбужен очередным кошмаром, вскрик от которого разбудил и Чую. Заметив подскочившего в постели, лихорадочно озирающегося по сторонам Осаму, сосед сел в своей кровати и, подтянув одеяло до подбородка, неожиданно спросил: — Хочешь, поговорим, если не хочешь спать?