Science And Salvation

После того, как Дазай узнал секрет Чуи, их отношения кардинально поменялись. Не то чтобы они резко стали друзьями, но, когда один перестал вести себя отстранённо и скрытно, а другой ежедневно пытаться его вывести (хотя, конечно, полностью избавиться от привычки подкалывать соседа Осаму не смог), выстраивать коммуникацию стало в разы проще. И, честно говоря, Дазай был рад этому даже сильнее, чем ожидал. Да, он мог иногда перекинуться парой слов с Фукудзавой, общался с Каджи и Акутагавой, но охранник всё-таки был частью персонала, что создавало дистанцию, Мотоджиро — слишком хаотичен, чтобы вести нормальные беседы, а Рюноскэ в целом не отличался разговорчивостью. Поэтому иметь под боком человека, который, оказывается, настроен на диалог, оказалось очень приятно. Который, к тому же, был рядом всегда, а не только тогда, когда они находились в местах общего пользования. Особенно ночами, которые для Дазая, всё ещё мучаемого кошмарами, превратились в настоящую пытку. С момента, когда Чуя впервые предложил поговорить с ним после очередного кошмара, это незаметно превратилось в своего рода традицию и каждую ночь сосед просыпался, чтобы побыть с Дазаем, пока тот не успокоится и не уснёт обратно. Вообще, глядя на то, как Чуя каждый раз просыпался вместе с ним для разговора, он подозревал, что случайно будил его и раньше, просто тот не подавал виду, так как они всё равно особо не общались. Сейчас же, стоило Дазаю открыть глаза в темноте и повернуться лицом к соседней кровати, он уже знал, что увидит там Чую, сидящего и готового говорить. В основном он рассказывал о своей жизни, помогая скоротать время до повторного засыпания или похода в душ, если кошмар разбудил Дазая под утро. Ему нравилось слушать речь Чуи, которая была неизменно ровной, и неважно, рассказывал он о своём любимом блюде или об оставшихся в приюте друзьях, судьбы которых ему неизвестны. Его речь вкупе с её спокойным размеренным тоном помогали расслабиться и убаюкивали, и Дазай часто не замечал, как проваливался в сон, упуская половину рассказов. На его счастье Чуя был терпеливым (вернее, его таким сделали) и с готовностью повторял всё на следующий день с момента, который называл парень. Слушая эти рассказы, Дазай тоже хотел поделиться с ним подробностями не только своей жизни, но и того, что происходило во внешнем мире. Конечно, Чуя не находился в полной изоляции и всегда мог узнать последние новости от того же Мори, с которым, как оказалось, состоял в хороших отношениях, но Дазай получал какое-то непонятное удовольствие от того, что рассказывал обо всём самостоятельно. Такие разговоры, пусть и не были личными, но всё равно сближали. Кроме того, он испытывал некоторое эгоистичное удовлетворение от того, что именно он был источником этой информации. Однако больше всего Дазаю нравилось слушать. Открывшись ему однажды, Чуя, казалось, перестал «фильтровать» информацию и говорил теперь абсолютно обо всём, начиная со своего пребывания в клинике и заканчивая обстоятельствами, которые к нему привели. Узнав о детстве соседа, Дазай долгое время размышлял о сказанном, поражаясь тому, насколько разными были их жизни и что они, тем не менее, оказались в одном месте. Парень, выросший в достатке и обильной ласке со стороны многочисленных родственников, с замиранием сердца слушал о том, как волею судьбы Чуя оказался в приюте, оставшись сиротой так рано, что даже не помнил своих родителей. Вспоминая праздники с разнообразными подарками, потрёпывания по волосам и возгласы вроде «Какой же Осаму у нас хороший мальчик!», Дазай невольно сочувствовал маленькому Чуе, который так никогда и не узнал, что это такое — настоящая семья. В то время как Дазай, имевший всё и даже больше, совершенно не ценил это, начав отмахиваться от внимания и любви родственников, стоило ему только выйти из младшешкольного возраста. Он думал о конфетах, которые уплетал в неограниченных количествах, зарабатывая диатез, а потом представлял себе наверняка отвратительную приютскую еду и удивлялся, как Чуе удалось остаться тем радостным мальчиком, которого он видел на фотографии. Удивлялся настолько, что однажды, решив, что всё равно не обидит соседа, задумчиво пробормотал: — Я видел твою фотографию в одном из кабинетов, ты там такой радостный, как будто проживал самую счастливую жизнь, а не торчал в приюте, где на тебя всем плевать. Я не понимаю. — Я и был счастлив, — просто ответил Чуя, но, заметив, как недоуменно насупился Дазай, тут же продолжил: — Разве для счастья много надо? Воспитатели, на самом деле, были неплохие и заботились о нас, устраивали какие-то праздники, чтобы мы не чувствовали себя брошенными. Рядом со мной были друзья. Я пробыл в приюте достаточно долго, встретился с хорошими людьми. Приютские дети не такие плохие, какими их многие считают. Да, среди них есть и отморозки, но разве такое случается не везде? Я был вполне счастлив, даже когда попал сюда, потому что какой ребёнок не будет радоваться, когда вокруг всё интересно и ново? Услышав это, Дазай всерьёз задался вопросом, а был ли он когда-нибудь по-настоящему счастливым. Наверное, любой другой на его месте ответил бы «да». А как может быть иначе, когда живёшь в полной семье, где тебя любят и балуют, независимо от твоего возраста и проступков? Когда на праздники ты получаешь самые разные подарки, а в кармане всегда лежат деньги, которые можно потратить на всё, что только пожелаешь? Однако, несмотря на все материальные блага, которые можно было бы принять за мерило счастья, у Дазая, например, никогда не было настоящих друзей. Большинство из знакомых ему людей были родственниками, одноклассниками или просто приятелями, с которыми в детстве можно было носиться по двору или, в более старшем возрасте, накуриться. Он не мог по-настоящему им довериться или рассказать о своих переживаниях, если, конечно, не считать случаев, когда под действием наркотиков или алкоголя откровения сами вырывались изо рта. У Дазая не было братьев или сестёр, а с родителями он всегда держался на вежливой дистанции, предпочитая сводить разговоры к обсуждению банальностей или просьбам дать денег. Он, капризничающий в детстве из-за того, что ему подарили машинку не того цвета, будто никогда на самом деле не получал от подарков удовольствия. Наверное, самым близким к счастью в его жизни было то недолгое время после знакомства с Одой. Назвать его по-настоящему счастливым Дазай не мог — он встретил Одасаку тогда, когда был уже слишком сильно погружён внутрь себя, в саморазрушение и попытки понять, для чего вообще живёт в этом мире. Но нельзя было отрицать тот факт, что их разговоры, совместные походы в бар, рассказы Оды о его подопечных, ради которых он, казалось, и жил, привнесли в жизнь Дазая то светлое тепло, которого он никогда не ощущал, даже в детстве, купаясь в любви родных. Ода стал его единственным другом, первым человеком вне семьи, который искренне беспокоился за него и пытался — какими бы тщетными ни были эти попытки — вразумить, доказать, что эта жизнь стоит того, чтобы прожить её, не пытаясь наложить на себя руки или забыться в наркотиках. И была какая-то горькая ирония в том, что из них двоих в итоге преждевременно оборвалась именно жизнь Оды. Таким было единственное счастье, доступное Дазаю, — краткосрочным и омрачённым потерей друга. Радости Чуи же заключались в простых вещах: в касива-моти, съеденных на праздник, дружеских тайнах или брошенных щенках, каким-то образом оказавшихся на территории приюта, о которых они с друзьями заботились, исправно принося молоко и возясь с картонными коробками для обустройства импровизированной конуры. Даже оказавшись в центре, он нашёл близких людей, которым мог довериться, и радовался простым мелочам, пока ещё мог радоваться. Ему, выросшему в некотором стеснении, просто не приходило в голову требовать от жизни большего, зато он обрёл один важный навык — довольствоваться тем, что у него есть. Чуя из прошлого создавал впечатление человека, открытого этому миру, несмотря на то, что мир не всегда был открыт для него. Прервав свои размышления, Дазай повернулся на бок и вымученно вздохнул — сегодня кошмар разбудил его особенно рано и, даже после традиционного разговора с Чуей, впереди оставалась практически вся ночь, а сон никак не шёл. Вернее, Дазай то и дело проваливался в дрёму, но стоило ему хоть немного расслабиться, как мозг моментально выдавал ужасные картинки, заставляющие резко открыть глаза. Раньше беседы с соседом успокаивали его достаточно, чтобы уснуть обратно и не просыпаться до утра, сейчас же подсознание словно решило испытать его на прочность. Не понимая, в чём могла быть причина, Дазай снова сменил позицию — кажется, сотый раз за последний час — и прикрыл глаза, стараясь представить что-то приятное. Но стоило ему почувствовать, как тело легчает, а разум словно подёргивает пеленой, перед внутренним взором будто проходили телевизионные помехи и всё, что он себе воображал, сменялось криками, топотом ног по деревянному полу и кровью, капающей на него же. Раздражённо зарычав себе под нос, Дазай накрыл голову подушкой, слегка ударив по ней кулаком, будто это могло выбить неприятные мысли. Он чувствовал физическую усталость, но возбуждённый мозг никак не позволял телу получить такой желанный отдых. Это уже не просто напрягало, а начинало откровенно бесить. Не меньше бесило размеренное дыхание Чуи, доносившееся с соседней кровати, будто он каким-то образом был виноват в том, что Дазай не мог уснуть. Ещё немного иррационально позлившись на происходящее, он решил настроиться на дыхание соседа, которое было таким же ровным, как его успокаивающая речь, надеясь, что оно усмирит взбунтовавшееся подсознание и поможет уже по-человечески уснуть. И это, кажется, действительно сработало, потому что следующим, что помнил Дазай, было то, как он распахнул глаза и резко сел в постели. Сбитая в ком простынь валялась в изножье кровати, всё тело била крупная дрожь, а кожа была покрыта уже привычным, но от этого не менее неприятным холодным потом. То, что началось, как спасительный безмятежный сон, кончилось очередным кошмаром, да таким, что от пережитых эмоций слегка кружилась голова. И, что самое главное, продлилось это, очевидно, не долго, так как комната была всё такой же тёмной как тогда, когда Дазай уснул. Запустив пальцы во влажные волосы, он свесил ноги с кровати и сел, уперевшись локтями в колени и ссутулившись, пытаясь совладать с тяжёлым дыханием. Сердце билось так быстро, что казалось, будто сейчас остановится, не выдержав настолько безумного темпа. Сердцебиению вторил пульс, шумевший в ушах Дазая так громко, будто у него в черепной коробке откуда-то взялось море, чей прибой с размаху бился о прибрежные скалы. — Дазай? — погруженный в свои мысли и попытки успокоиться, Дазай совсем забыл о существовании соседа, поэтому, услышав негромкий вопрос Чуи, слегка подскочил на кровати, вздрогнув всем телом. — Извини, что опять разбудил тебя, — ещё немного помолчав и сделав особенно глубокий вдох, наконец, ответил Дазай. — Это уже становится паршивой традицией, но чтобы дважды за ночь… — Ничего страшного, я всё равно не спал, — очевидно, Чуя лгал, потому что именно под его размеренное дыхание спящего человека Осаму и уснул. Но понимая, что врал сосед для того, чтобы он не чувствовал себя виноватым, решил не заострять на этом внимание. Тем более, сил для пререканий всё равно не было. — Кошмар? — Да, — коротко ответил Дазай на этот бессмысленный вопрос и, покачав головой, добавил: — Не знаю, почему опять. Обычно, когда я просыпаюсь первый раз и мы с тобой разговариваем, потом я засыпаю нормально и мне либо ничего не снится, либо снится какая-нибудь нейтральная хрень. Сегодня же, стоит мне чуть задремать, как опять вижу кошмары. — Что тебе снится? — привычно ровный голос Чуи звучал будто иначе, в нём не было страха или злости, которые, как Дазай теперь знал, мог чувствовать сосед, но было что-то… другое. А может, его уставший мозг просто слышал то, чего нет. — Я говорил тебе, мой друг. Вернее, его смерть, — коротко ответил Дазай, который не был уверен, что настроен сейчас на откровенные разговоры. С одной стороны, было бы честным поделиться с Чуей своим секретом, раз уж он теперь знал его, с другой, сил на это не было. Ни моральных, ни физических. — Даже не настоящая. В смысле, он действительно мёртв, но в моих снах он умирает каждый раз по-разному. Одинаково только то, что в этом всегда виноват я. — А ты виноват? — из-за отсутствия эмоций в голосе Чуи было невозможно понять, что он вкладывает в этот вопрос. Сочувствие? Любопытство? Недоверчивость? Хотя, на самом деле, это не имело никакого значения. — Я… — Дазай опять замешкался, так как, судя по всему, разговора было не избежать. Конечно, он всегда мог повести себя, как сволочь, и просто отмахнуться от Чуи, послав его куда подальше, но в нём в кои-то веки заговорила совесть, которая обычно спала. Сосед уже больше недели из ночи в ночь жертвовал своим сном, чтобы поговорить с ним, а не бросал его справляться со своими страхами в одиночку, разве не справедливо поделиться с ним их причиной? — Да, наверное, да. А потом Дазай выложил ему всю историю своей недолгой дружбы с Одой, которая началась со случайного знакомства в баре и в баре же и закончилась. На самом деле, Осаму никогда не понимал, как они умудрились стать друзьями: Ода был взрослым ответственным мужчиной, а Дазай — вчерашним подростком, который не задумывался ни о своём будущем, ни о настоящем. Но, как бы то ни было, его необъяснимо тянуло к Одасаку, ещё после их первой встречи он поймал себя на том, что хочет снова поговорить с этим спокойным мужчиной, поэтому начал изо дня в день ходить в бар, пока не увидел у стойки знакомую чуть растрепанную макушку. Вскоре это стало их рутиной, вечерние посиделки за бокалом виски, которые, наверное, так бы и продолжались, если бы Дазай не был безответственным ублюдком, думающим только о себе. Он знал, что Оде не нравилось то, что он делает со своей жизнью, особенно это, конечно, касалось наркотиков. Мужчина несколько раз пытался убедить его покончить с этим, говорил, что в этой жизни слишком много хорошего, чтобы тратить её впустую. И Дазай пытался, правда, пытался прислушаться к нему. По крайней мере, насколько это позволяла его эгоистичная натура. Он никогда не задумывался о том, чтобы бросить наркотики полностью, считал, что их употребление не было такой уж проблемой. В конце концов, он не был конченым наркоманом, который не может жить обычной жизнью и строить социальные связи вне употребления. Придя к внутреннему компромиссу, Дазай не бросил совсем, но никогда не приходил на встречи с Одой под кайфом. Никогда, кроме одного раза, которого стало достаточно для того, чтобы его жизнь, как это трагично говорят в фильмах, разделилась на «до» и «после». Вспоминая сейчас тот день, он понимал, что Ода был бы жив и всего этого можно было избежать, не будь он таким кретином. Тогда Дазай здорово поругался с отцом, что случалось крайне редко и из-за этого сильно выбивало его из колеи. Злясь на отца, который всего лишь поинтересовался, не хочет ли его взрослый сын, наконец, взяться за ум, жалея себя, безвинно, по его мнению, обиженного, он плюнул на своё правило и перед встречей с Одой обдолбался так, что периодически терял связь с реальностью. Дальше всё было, как в тумане, и не только из-за наркотиков, но и из-за того, что разум Дазая отчасти блокировал травматичные воспоминания. — В общем, какому-то кретину в баре не понравилось, как громко я разговаривал, в итоге между нами завязалась драка. Он был раза в два больше меня, но, как ты понимаешь, в моём состоянии меня это мало волновало, — Дазай старался говорить ровным тоном, несмотря на то, что в горле у него застрял неприятный ком. — И он бы, наверное, так и размазал меня по стойке, если бы не вмешался Ода. Лучше бы он этого не делал, — он покачал головой и на секунду замолчал, чтобы совладать с эмоциями. Чуя молча смотрел словно сквозь Дазая, никак не комментируя его историю и терпеливо ожидая, когда тот продолжит. — Он попытался разнять нас, и у него это даже получилось и этот мужик уже развернулся, чтобы уйти, а я… Я крикнул ему, что он мудила и трус, который только и может, что бить тех, кто слабее. Кто ж знал, что у него от этого совсем сорвёт крышу. И что у него был нож, — Дазай говорил короткими предложениями, потому что на большее не хватало дыхания: на груди словно лежал огромный камень, мешающий дышать нормально. — Я его не заметил, и Ода… Ода оттолкнул меня. Но напоролся на нож сам. Не знаю, куда он ему попал, но он умер ещё до приезда скорой. Вздохнув, Дазай прикрыл глаза, но тут же распахнул их: перед внутренним взором встал образ Оды с красным пятном, молниеносно расползающимся по белой ткани рубашки на животе. Своих окровавленных ладоней, которыми он тупо пытался прикрыть рану, не помня себя от шока и паники. Гул и крики других посетителей бара, ставших свидетелями произошедшего. Визг сирены скорой помощи, рука Оды, безвольно свесившаяся из-под покрывала над краем каталки… — Мне жаль, — после долгого молчания проговорил Чуя, в голосе которого, казалось, снова послышалась та незнакомая неопределённая интонация, которую Дазай заметил раньше. Он сидел, прижав ноги к груди и всё ещё глядя в пустоту. — Наверное, не стоило мне спрашивать. — Поверь, если бы я не хотел, то не стал бы рассказывать. Просто бы послал тебя и всё, — кривовато усмехнувшись, успокоил его Дазай, хоть и понимал, что сосед не может испытывать сожаления. Но также он понимал и то, что Чуя вырос не в изоляции и знал, какие темы могут быть тяжелыми для обсуждения. Глянув на него, он вдруг почувствовал облегчение, даже несмотря на то, что всё внутри сжималось от неприятных воспоминаний. Дазай ни разу не делился с кем-то историей смерти Оды, вообще старался не говорить о нём, будто это могло что-то изменить. Сейчас же, проговорив её кому-то постороннему, он почувствовал будто у него с плеч свалился груз. Он был уверен, что это откровение не избавит его от кошмаров, но, по крайней мере, теперь он был в этом не один. — Это мне и снится, — заключил Дазай, — вернее, снилось поначалу. Потом мой мозг стал выдавать выдуманные сценарии, но все они кончаются одинаково. Ода умирает. Умирает из-за меня. — Но ты не виноват в его смерти, это… — попытался возразить Чуя, но Дазай довольно грубо перебил его: — Не надо, — он сделал запрещающий жест рукой, показывая, что слушать это не будет. — Даже не пытайся убедить меня в обратном. В его смерти виноват я и никто другой. Если бы я тогда не обдолбался, обидевшись на разумные слова отца, как какой-нибудь тупой подросток, я бы не ржал на весь бар и этот тип не привязался бы ко мне. И если бы мне хватило ума не орать оскорбления ему вслед, Ода бы не подставился за меня и был бы сейчас жив. Это я должен был быть на его месте. После его слов в комнате повисла тяжёлая тишина, которую лишь однажды нарушил чей-то топот, донёсшийся из коридора. Дазай знал, что его последние реплики звучали грубо и даже немного агрессивно, что было несправедливо по отношению к Чуе, который просто хотел его успокоить, но ничего не мог с собой поделать. Он не хотел слышать отрицания очевидного, не хотел, чтобы кто-то убеждал его, что смерть Оды — просто неудачное стечение обстоятельств и вины Дазая в ней нет. Конечно, он не толкал друга под нож того придурка из бара, но именно его эгоизм и беспечность стали причиной произошедшего. — Ладно, я спать, — наконец буркнул Дазай, ложась на подушку и отворачиваясь к стене. Уснуть, правда, он не надеялся да и не очень стремился оказаться в очередном выматывающем кошмаре, но сидеть так и дальше не было смысла. Если у него проблемы со сном, не значит, что лишаться его должен и Чуя. — Ложись со мной, — неожиданно негромко предложил сосед. — Что? — удивлённый Дазай повернулся лицом к комнате и приподнялся на локте. — Я сказал, что ты можешь лечь со мной, — спокойно повторил Чуя, будто не сказал ничего необычного. — Знаешь, как в детстве, когда снится кошмар и приходишь спать к родителям, чтобы не было страшно. Не знаю, работает ли это во взрослом возрасте, но я не против попробовать, если так мы оба сможем поспать. — Ты серьёзно? То есть я, типа, могу лечь в твою кровать? — Дазай начал откровенно тормозить, то ли от усталости, то ли от удивления, что нелюдимый, как ему раньше казалось, сосед предлагает спать в его постели. — Если хочешь, конечно, — пожал плечами Чуя. — Думаю, мы вполне уместимся. Особенно учитывая, какой ты тощий. — Ты, наверное, хотел сказать, учитывая, какой ты крошечный? — тут же парировал Дазай. — Удивительно, что ты спишь не на детской кровати. — Я ведь могу и передумать, — изобразив угрозу в голосе, ответил Чуя. Не говоря больше ни слова, Дазай спрыгнул со своей кровати и, прихватив подушку, подошёл к его. Чуя моментально откатился к стене, освободив место для соседа, который тут же довольно бесцеремонно забрался к нему под одеяло, стараясь, однако, держать некоторую дистанцию. Так они и лежали в тишине некоторое время, прислушиваясь только к дыханию друг друга и ветру за окном. Дазай, не привыкший оказываться с кем-то в постели вот так, просто ради сна, чувствовал себя странно. Он никогда не состоял в нормальных отношениях и не обзавёлся достаточно близкими друзьями, к которым можно было бы ходить на ночёвки, смотреть телевизор допоздна, а потом вырубаться под боком друг у друга. Да, в детстве он действительно иногда приходил к родителям после кошмара, но это было так давно, что Дазай уже и не помнил ничего, кроме чувства спокойствия и маминых рук, успокаивающе поглаживающих его по голове. Немного полежав неподвижно, Дазай почувствовал, что лежит слишком близко к тонкому краю матраса и железная рама кровати неприятно впивается ему в бедро. Пытаясь устроиться поудобнее, он принялся беспокойно ворочаться и постепенно отодвинулся так сильно, что случайно коснулся спиной тёплой груди Чуи, который спал в одних штанах. Почувствовав его прикосновение, сосед отодвинулся и, судя по звуку, вжался в стену, стремясь увеличить расстояние между ними настолько, насколько это было возможно на узкой постели. — Стесняешься меня? — с лукавой улыбкой в голосе поинтересовался Дазай, которого вдруг начало забавлять происходящее. — Ты же прекрасно знаешь, что я не могу… — раздражённо выдохнув, Чуя на секунду замолчал. — Мои слова о том, что я могу передумать, всё ещё в силе. Поэтому, либо спи, либо свали из моего пространства. — Так ты же сам меня в него пригласил. А теперь прогоняешь. Не знаю, смогу ли я пережить такую боль, — с преувеличенным трагизмом в голосе тут же ответил Дазай. — Да заткнись ты уже, — недовольно пнув его куда-то в лодыжку, Чуя, однако, чуть отодвинулся от стены. К немалому удовольствию Дазая, который счёл это своей победой. Ещё немного повозившись, сосед мерно засопел, быстро провалившись в сон. Дазай же ещё некоторое время лежал, уставившись в темноту и думая обо всём, что произошло последнее время, о том, что открылся Чуе и том, что тот позаботился о нём, предложив поспать вместе в надежде, что это избавит его от кошмаров хотя бы на остаток сегодняшней ночи. Погруженный в мысли и уже начинающий дремать Дазай испуганно вздрогнул, когда почувствовал, как что-то опустилось ему на бок. Приподняв голову, он обнаружил, что это была рука Чуи, которую тот неосознанно положил на него во сне. Успокоившись, он снова закрыл глаза и, слушая размеренное дыхание и ощущая чужое тепло, наконец забылся таким желанным спокойным сном.

***

Несмотря на измотанность кошмарами и недосып в предыдущие ночи, проснулся Дазай куда раньше обычного, с удивлением обнаружив, что находится в кровати не один. Недоуменно нахмурившись, он, однако, быстро вспомнил, как здесь оказался, и осторожно выбрался из-под руки сопящего Чуи. Затем, стараясь не потревожить соседа, Дазай выпутался из одеяла, температура под которым стала почти невыносимой, так как парни явно не раскрывались всю ночь. Вставать и возвращаться на свою кровать не хотелось, поэтому он, кое-как вытянув затекшие конечности на небольшом свободном пространстве, так и лежал, удобно устроившись под боком Чуи, от которого исходило приятное успокаивающее тепло. Будить его не хотелось, и вместо этого Дазай развернулся так, что практически уткнулся носом ему в щёку, и принялся с любопытством разглядывать черты его лица с непривычно близкого расстояния. Слушая мерное дыхание Чуи, он осмотрел его подбородок, на котором начала пробиваться едва заметная рыжая щетина, затем перевёл взгляд на приоткрытые губы, чуть подсохшие из-за того, что во сне сосед дышал ртом. Задержав взгляд на крошечной родинке на носу, Дазай осмотрел остаток лица довольно быстро, вдруг почувствовав себя странно из-за того, что вот так разглядывал Чую. Ещё более некомфортно ему стало, когда он заметил, как подрагивают веки соседа — он явно просыпался и вполне мог почувствовать на себе его изучающий взгляд. — Утро доброе, — лениво зевнув, Чуя откинул одеяло и тоже потянулся, чтобы немного размяться. Казалось, что нахождение Дазая в его постели, как и то, что после пробуждения он не ушёл к себе, ничуть его не тронуло. — Как спалось? — Нормально, — поняв, что не вызвал у соседа ни одну из существующих у него эмоций разглядыванием его лица, Дазай расслабился и перестал чувствовать себя ненормальным сталкером. — Я только проснулся и, кажется, ты был прав, совместный сон действует и на взрослых. Мне ничего не снилось. — Рад слышать, — дежурной фразой, подходящей к ситуации, ответил Чуя. На некоторое время они замолчали, думая каждый о своём. Дазай не знал, о чём размышлял сосед, но сам он пытался убедить себя в том, что пора бы уже подняться и покинуть чужую кровать, не злоупотребляя «гостеприимством». — Знаешь, это напоминает мне времена, когда у меня ещё были эмоции, — неожиданно заговорил Чуя, встретившись взглядом с Дазаем. — Тогда дисциплина здесь была не такой жёсткой, камеры в коридорах ещё не поставили и ночью было вполне возможно выбраться в другой корпус. Не все, конечно, пользовались этим, но я был любопытным и, к тому же, не испытывал страха. Чуя замолчал и некоторое время смотрел в потолок, пока Дазай гадал, какое отношение происходящее имеет к таким давнишним событиям. — Помнишь, ты как-то спрашивал меня об удовлетворении некоторых потребностей, когда только узнал об эксперименте? — в ответ Дазай лишь неопределённо фыркнул, вспомнив тот идиотский разговор. — В соседнем корпусе жили люди со всякими психическими заболеваниями. Никого буйного, просто ребята, близким которых надоело мириться с их перепадами настроения или депрессиями. Вот они и скинули их, как ненужный груз. В выигрыше как будто бы все — семьи избавляются от обузы, клиника получает подопытных для испытания новеньких лекарств. — Медикаменты, которые ещё неизвестны широкой общественности, но прошли все тесты и являются абсолютно безопасными, — выдохнул Дазай, невольно поёжившись из-за мыслей о всех этих несчастных, которых родные выбросили, как какой-нибудь ненужный мусор. Он вспомнил про сестру отца, которая много лет страдала от депрессии. Иногда её состояние становилось настолько плохим, что она просто лежала в постели несколько дней, не ходила в душ и едва ли ела. Однако никому и в голову не приходило избавиться от неё. — Да-да, только сейчас не об этом, — быстро проговорил Чуя, почувствовав напряжение Дазая. — Я и ещё пара человек постоянно бегали в тот корпус, общались с ребятами оттуда… И был там один парень, Сюдзи, с которым я и, как ты сказал, удовлетворял свои потребности, — он издал лающий звук, означающий смех. — Мы проводили вместе много времени и, думаю, действительно любили друг друга, пока я ещё был на это способен. Несколько раз я засыпал у него, а наутро мы лежали вот так, разговаривали или просто обнимались. Услышав эту небольшую историю, Дазай невольно изумлённо изогнул брови, так как и подумать не мог, что Чуе нравились мужчины. Конечно, в этом не было ничего необычного, но он почему-то с трудом представлял себе соседа в объятьях какого-нибудь парня. Хотя, скорее, причина его удивления была в том, что Чую было сложно вообразить в любых отношениях, учитывая его безэмоциональность. Он вспомнил их разговор, во время которого сосед сказал, что для близости нужны положительные эмоции, и Дазай едва ли мог поверить, что когда-то он был способен на них. — У Сюдзи было биполярное расстройство, и все эти непонятные новые лекарства действительно ему помогали. Он стал абсолютно стабилен, у него не было ни эпизодов мании, ни депрессии, и он был вполне счастливым человеком, но потом его мать решила, что хочет забрать его домой. По её словам, с неё только драли деньги за лечение, которое не приносило никаких результатов. Насколько я знаю, он покончил с собой, — со вздохом закончил Чуя, голос которого вдруг дрогнул. Не придумав ничего лучше, не умевший успокаивать людей Дазай неловко похлопал его по спине, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы показать его желание поддержать. В ответ на это Чуя неожиданно уткнулся носом ему в плечо, спрятав лицо. Так они лежали некоторое время, пока Дазай не почувствовал что-то странное, а именно то, что его футболка почему-то намокла. Замерев и задержав дыхание, он вдруг понял, что Чуя плачет, и не просто плачет, а борется с самыми настоящими рыданиями. Полностью осознав происходящее, Дазай растерялся, не зная, как на это реагировать — он слишком привык к бесстрастности Чуи и его неожиданные слёзы немного выбили его из колеи. Страх и злость были чем-то примитивным, доступным даже животным, слёзы же были присущи только людям и вызывались более глубокими переживаниями. Но зато сейчас он, кажется, понял нотки какой эмоции едва уловимо различал в голосе Чуи накануне. Очевидно, к нему вернулась ещё и способность грустить или расстраиваться. — Ну… Ну, всё будет хорошо, — тупо пробормотал Дазай, автоматически поглаживая Чую по голове и моля всех богов, чтобы никто не решил заглянуть к ним в комнату прямо сейчас. Если кто-то, кроме Мори или Фукудзавы, увидит соседа плачущим, то всё пропало. Конечно, можно списать его слёзы на сильную боль, но Дазай не был уверен, что сможет быстро придумать достойную историю. Ровно как и в том, что человек, не испытывающий эмоций, может плакать из-за боли. — По крайней мере, у тебя явно были настоящие отношения, в отличие от меня, — через некоторое время снова заговорил Дазай, решив, что лучшим способом успокоения будет отвлечение от печальных воспоминаний. — У меня было несколько парней, но отношения с ними не держались больше нескольких месяцев. Да и не думаю, что строились они на особой любви. Скорее, мы были вместе просто для того, чтобы было с кем болтаться без дела и заниматься сексом. Наверное, половина из них сейчас даже моего имени не вспомнит, особенно когда я начал принимать наркотики и постоянно связывался с кем-то новым… — Постой, ты говоришь, что у тебя были парни? — неожиданно сквозь всхлипы перебил Чуя, что было совсем не в его привычке. — Да, а что? — вопрос показался Дазаю странным. — Не знаю, — пожал плечами Чуя. Теперь он говорил с привычной бесстрастностью и больше не всхлипывал, успокоился так же быстро, как начал плакать. — Я бы скорее представил тебя в компании какой-нибудь девицы. Знаешь, мальчик из хорошей семьи со смазливой мордашкой, наркотики, девочки и все дела. Да и выглядишь ты, если честно, как тот тип парней, который умеет присесть девчонке на уши и очаровать её, — попытался пошутить он. — Не знал, что ты считаешь меня смазливым, — хмыкнул Дазай, которому — и он даже не пытался этого отрицать — польстили слова Чуи. Не то чтобы у него были проблемы с самооценкой, скорее, наоборот. Дазай прекрасно знал, что он красивый, чем, вкупе с природным обаянием, бесстыдно пользовался по жизни. Но почему-то услышать это от Чуи было особенно приятно, будто оценка от человека, который делал её, не опираясь на эмоции, значила чуть больше. — Ну-у, — деланно задумчиво протянул Чуя, будто специально дразнил Дазая, чтобы тот слишком не зазнавался, — у тебя приятные черты лица, красивые глаза и нос. А ещё у тебя классная улыбка. Когда ты улыбаешься по-человечески, а не ржёшь, как гиена, над своей очередной тупой шуточкой. — Спасибо, — слегка фыркнул Дазай, решив проигнорировать последнее замечание соседа, и тут же просиял, изобразив свою самую обаятельную улыбку. — Так, например? — А ещё шире можешь? — слегка поддразнил его Чуя, неожиданно бесцеремонно коснувшись указательными пальцами уголков губ и растягивая их в стороны. — Эй, хватит, — весело расхохотался Дазай, улыбаясь, однако, ещё шире и поймав себя на мысли, что впервые за всё время в клинике их взаимодействие с Чуей было нормальным. Не бесстрастным сообщением правил, не подколами, не напряжёнными разговорами после невольного пробуждения среди ночи, а просто ерундовой болтовней и дурачеством. — Так-то лучше, — проговорил Чуя, в свою очередь растягивая губы в том, что у него означало улыбку. — Так можно даже забыть, какой ты на самом деле придурок. — От придурка слышу, — беззлобно парировал Дазай. Они опять замолчали, только на этот раз молчание не было гнетущим или некомфортным. Дазай лениво размышлял о том, как теперь изменятся их отношения. Теперь, когда они оба открыли друг другу личное, он рассказал про Оду, а Чуя — про Сюдзи, который, очевидно, когда-то много значил для него. Возможно, значит до сих пор, учитывая, какую реакцию вызвали воспоминания о нём. — Жаль, что с твоим парнем вышла такая история, — наконец выдохнул Дазай, разрушив безмятежность момента, но он почему-то чувствовал, что должен это сказать. Забавно, что больше всего желание поддержать у него вызывал человек, который практически не испытывал эмоций. — В этом месте полно таких историй. Если честно, то здесь куда больше и историй похуже. Одних здесь действительно лечат, а вот других — калечат, — вздохнул Чуя, в чьём голосе снова послышались слезы. — Это грустно, — после некоторой паузы добавил он. — В смысле, вообще или грустно тебе? — Дазай уже понял, что теперь Чуя мог испытывать и грусть, но он всё ещё не всегда умел считывать подтекст его слов, учитывая, что сосед часто использовал фразы вроде «я рад», «грустно это слышать», хотя на самом деле почувствовать этого не мог. — Вообще. Да и мне тоже, — коротко ответил Чуя и тут же продолжил: — Это очень странное чувство, знаешь. К злости и страху легко привыкнуть, но это другое. Раньше мне было безразлично абсолютно всё, а теперь, кажется, я готов заплакать от того, что за обедом мне положили чуть меньше салата, чем обычно. Ты даже не представляешь, насколько непривычно ощущать настоящие эмоции. Боюсь только, что чем более настоящими они станут, тем сложнее их будет контролировать. Вздохнув, Дазай опять ничего не ответил, только снова ободряюще, как он надеялся, похлопал Чую по спине. Они просто лежали рядом, слегка соприкасаясь плечами и думая каждый о своём. Никто не сказал больше ни слова, и в палате царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь негромким мычанием парня, живущего за стеной. Однако в конце концов эта небольшая идиллия была нарушена мерным цокотом каблуков, который явно направлялся к их комнате. Решив, что лучше никому постороннему не видеть их в одной кровати, Дазай резко сорвался с места и прыгнул на свою постель, пребольно ударившись по пути коленом о всё ту же железную раму, которая мешала ему ночью. Когда после формального стука в комнату заглянула врач, осматривавшая его в день прибытия, он недовольно потирал ногу, стараясь не бросать взглядов на Чую, который теперь стоял у окна и за чем-то наблюдал. — Привет, ребята, — с привычной жизнерадостностью звонко поздоровалась женщина, шагнув через порог. — Дазай, — она тут же перешла на деловой тон, — у меня к тебе дело. У нас скоро состоится серьёзная конференция, там соберутся лучшие учёные со всей страны, а так как у тебя отличные показатели по лечению, мне бы хотелось, чтобы ты составил мне компанию. Покажем всем, какие мы молодцы, — подмигнула она. — Конечно, — тут же согласился Дазай. На самом деле его совсем не радовала перспектива выступать в качестве крысы, проходящей лабиринт на радость учёных, но он прекрасно понимал, что выбора у него не было. В условиях контракта прописывалось, что при необходимости любой пациент клиники должен участвовать в медицинских конференциях и съездах. Ещё одно тупое правило наравне с тем, что нельзя прерывать лечение. — Вот и славно, — хлопнула в ладоши она. — Уверена, ты там не заскучаешь. К тому же Чуя обязательно составит тебе компанию, потому что мы все им очень гордимся и просто не можем не похвастаться, — ещё раз задорно подмигнула женщина. — А теперь пошли, раз уж ты согласился на участие, нам нужно ввести тебя в курс дела и провести небольшое обследование. Коротко кивнув, Дазай вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь, не успев заметить, что Чуя отвлёкся от созерцания двора и теперь встревоженно смотрит ему вслед.