Science And Salvation

— Можно, я и сегодня лягу с тобой? — это было первое, что Чуя услышал, войдя вечером в комнату через пару дней после того, как они впервые поспали вместе. Если бы он не знал Дазая достаточно хорошо, то сказал бы, что в его голосе звучала некоторая неуверенность. Сразу ничего не ответив, Чуя тщательно вытер мокрые после душа волосы и устало свалился на кровать — он только вернулся со своего занятия в спортзале, который был обязан посещать дважды в неделю, потому что, по словам врачей, малая физическая активность могла негативно сказываться на здоровье. А учитывая, что активничать пациентам было особо негде, в клинике организовали спортзал, куда, добровольно или не очень, ходили те её обитатели, которых можно было допускать до подобных занятий. Не сказать, что Чуя был фанатом такого времяпрепровождения, но, в целом, никогда и не протестовал, потому что было действительно приятно размяться после бесконечного сидения то на одном месте, то на другом. Сосредоточившись на лёгкой боли в мышцах ног, — сегодня он практически всё время пробегал на дорожке — Чуя задумался над просьбой Дазая. Не то чтобы он был против, сосед никак не мешал ему, просто это ощущалось… странно? Рассказав Дазаю про Сюдзи, он понял, что последний раз находился в такой близости с другим человеком несколько лет назад, поэтому теперь это казалось практически чужеродным. Чувствовать рядом тепло, исходящее от чужого тела, ощущать, как проминается матрас, когда Дазай ворочается, сквозь сон понимать, что твоя рука лежит на другом человеке, который, очевидно, и не против. Всё это вызывало в Чуе странную тоску, похожую на ностальгию, и ещё какое-то, засевшее глубоко внутри, чувство, которое было таким зыбким, что он не мог его идентифицировать. Но точно мог сказать, что оно не было неприятным. — Опять кошмары? — повернувшись на бок, спросил он, решив, что молчание затянулось. Вопрос был, скорее, риторическим, потому что, несмотря на то, что эти две ночи Дазай не просыпался для разговоров, Чуя, которого его метания по кровати всё равно будили, видел, как тот крутится в постели и порой жалобно стонет во сне. — Они и не прекращались, — оторвавшись от книги, которую ему в очередной раз удалось умыкнуть из комнаты отдыха, ответил Дазай. — В эти разы, правда, стали будто слабее, но полностью не пропали. Я не просыпался ночью, но утром всё равно ощущение, как будто по мне каток проехался. Вот и подумал, может, меня опять спасёт магия сна под боком Чу, — хитро улыбнувшись, он посмотрел Чуе прямо в глаза, наверняка зная, как сильно того раздражало дурацкое прозвище. И как можно было подумать, что этот человек может быть не уверен в себе? — Я тебе сто раз говорил, не называй меня так. Особенно, если хочешь оказаться со мной в одной постели, — уже сказав это, Чуя мысленно дал себе подзатыльник, потому что понял, насколько двусмысленно звучали его слова. И от внимания Дазая, конечно, это тоже не ускользнуло. — Не то чтобы я о таком задумывался, но если ты настаиваешь… — он одарил Чую невинным взглядом, едва сдерживая ухмылочку, от вида которой захотелось дать ему в рожу. — Я не имел ничего такого в виду, — максимально спокойно ответил Накахара, хотя внутри у него вспыхнула уже привычная злость, которая практически неизбежно давала о себе знать в присутствии Дазая, который просто не мог не действовать ему на нервы. Правда, в этот раз злился он и на себя, потому что сам дал соседу повод для очередного подкола, криво построив предложение. — И если у тебя развитие остановилось на уровне пубертатного подростка, это не значит, что все такие же отсталые. — Ладно-ладно, — закатив глаза в притворном раздражении, не дал ему продолжить Дазай. — Так что, можно лечь с тобой? Обещаю не приставать, — снова ухмыльнувшись, добавил он. Чувствуя, как раздражение внутри только усиливается от идиотского поведения соседа, Чуя на секунду пожалел, что они сблизились. С другой стороны, Дазай и без этого донимал его, только теперь он хотя бы мог ответить и показать свою истинную реакцию, не боясь, что его секрет раскроют. — Ладно, ложись, только не беси меня, — наконец сдался Чуя, решив, что совместный сон пойдёт на пользу и ему, учитывая, что метания Дазая по кровати неизбежно его будили. — И в мыслях не было, — изобразив выражение полной невинности, хихикнул Дазай. А потом, прихватив подушку, практически с разбега запрыгнул к Чуе на кровать, от чего тому пришлось поспешно отодвигаться к стене, чтобы он не приземлился прямо на него. — Что-то не похоже, — недовольно буркнул он, устраиваясь на своей половине. — Радует, что хоть во сне ты не такой раздражающий. — Да просто признайся, что хотел, чтобы я лёг с тобой, но стеснялся спросить, — поёрзав на месте, Дазай наконец улегся и, повернувшись на бок, оказался с Чуей лицом к лицу. Так близко, что их носы практически соприкасались. — Как же ты меня достал, — раздражённо пробормотал Чуя и повернулся к Дазаю спиной, всеми силами пытаясь игнорировать довольный смешок, послышавшийся после этого. Как ни странно, Дазай ничего не ответил, а только через некоторое время забрался под одеяло, благоразумно сохранив между ними некоторую дистанцию. Чуя хотел было поинтересоваться, почему он опять взял только подушку, но отказался от этой идеи, решив, что вопрос может вызвать вторую волну дурачества. Тем более, он не то чтобы был против такого положения. Одеяло было достаточно большим, чтобы уместиться под ним вдвоём, а ощущать чужое тепло под боком было неожиданно приятно, несмотря на чувства, которые из-за этого возникали.

***

Дни, свободные от посещения комнаты отдыха, всегда были самыми нелюбимыми у постояльцев Better Living. В палатах, где было категорически нечем себя занять, часы, тянувшиеся между приёмами пищи, процедурами и отбоем, порой казались бесконечными. Чую это особо не беспокоило — он не испытывал скуки и чаще всего просто сидел, дожидаясь похода в нужный кабинет или размышляя обо всём, что придёт на ум, — а вот большинству других пациентов доставляло неудобство. В это время все развлечения здесь сводились к тому, чтобы с кем-нибудь поговорить или поспать. Хотя оба этих сомнительных способов досуга имели существенные недостатки — говорить было особо не о чем, а от такого количества сна часто болела голова, а тело казалось ватным. В «свободные часы», как это здесь называлось, клиника была скучной и немного мрачной: коридоры пустовали, а из большинства палат слышалось либо сонное сопение, либо тихие разговоры. Смех и крики были большой редкостью, так как здесь, в отличие от столовой и комнаты отдыха, где пациентам давались некоторые послабления, охранники имели полную власть и могли сделать серьёзный выговор или даже приложить дубинкой, если находились не в настроении. Однако у обитателей клиники была ещё одна небольшая радость, пусть и ограниченная строгой дисциплиной — время прогулок. Два раза в неделю их выводили во двор, на некоторое время избавляя от холодной белизны стен, что неизменно встречалось бурным, пусть и молчаливым восторгом. Несмотря на пристальное внимание нескольких охранников, эти прогулки совсем не напоминали тюремные, и пациенты могли достаточно свободно прогуливаться по одному из небольших парков, предназначенных для этого. Здесь, в отличие от здания клиники, можно было услышать смех и даже не агрессивные споры — люди, которым был доступен такой выход на улицу, не относились к категории буйных. Кто-то чинно прогуливался, наслаждаясь небольшим островком зелени, кто-то валялся в траве или смотрел на небо, кто-то наблюдал за окружающими и даже говорил с охранниками, которые словно становились чуть добрее. И как ни странно, никто не обращал внимание на высокий забор, который виднелся за деревьями и разрушал иллюзию безмятежного отдыха на природе. Чуе тоже нравилось бывать на улице, потому что так у него на время создавалось впечатление, что он не стал вечным заложником здания центра с его экспериментами и учёными. Территория для прогулок выглядела очень приятно, а за людьми, которые чувствовали себя свободней, было интересно наблюдать. Хотя некоторое время Чуя игнорировал такие выходы, так как ему было просто-напросто плевать, сидеть на улице или в палате, но с появлением Дазая ситуация изменилась. Парню очень нравилось бывать вне здания больницы, и не было ещё ни одной прогулки, которую они бы пропустили. Не стал исключением и сегодняшний день — едва дождавшись отведённого времени, Дазай тут же потащил Чую на улицу, даже несмотря на испортившуюся погоду. Сейчас они сидели на скамейке под большим деревом, вытянув ноги и кутаясь в одежду. — Погода, конечно, полный отстой, — выдохнул Дазай, заметно дрожа и натягивая рукава на замёрзшие пальцы. Он посмотрел на небо, по которому плыли тяжёлые серые тучи, из-за которых лишь изредка на несколько секунд выглядывало солнце. Трава была сухой, но казалось, что в любую минуту может начаться дождь. — Ты сам захотел пойти, — спокойно ответил Чуя, которого жалобы Дазая совсем не раздражали. Поёжившись от очередного порыва ветра, он посмотрел вдаль, где на куске газона, используемого в качестве футбольного поля, Каджи и ещё несколько других пациентов гоняли мяч под пристальным взором охранника. — Потому что это всё равно лучше, чем сидеть в чёртовой палате, — недовольно пробормотал Дазай, который с самого утра был не в настроении. Сначала он жаловался на то, что на завтрак дали омлет, который он терпеть не мог. Потом возмущался, что ему в очередной раз пришлось проходить психологические тесты, которые уже достали. После психанул, что родители опять по непонятным причинам пропустили день посещений. А теперь явно был не в восторге от погоды, будто на неё кто-то мог повлиять. Даже удивительно, что он всё ещё не выбесил Чую своим нытьём. — По-моему, обычная погода для декабря, — пожал плечами Накахара, который не собирался поддерживать поток жалоб Дазая. — В прошлом году зимой было хуже, даже снег выпал. В клинике была просто холодина. — Серьёзно? — Дазай недовольно поёжился, так как уже сейчас мёрз по ночам, даже несмотря на то, что последнее время неизменно спал в кровати Чуи, укрывшись с ним одним одеялом. Он терпеть не мог холод, а после того, как завязал с наркотиками, кажется, мёрз даже больше обычного. — Не думаю, что так будет два года подряд, — успокоил его Чуя, предвидев, что сосед готов разразиться очередной порцией нытья. После этого короткого обмена репликами разговор угас, и каждый из них принялся смотреть в разные стороны, наблюдая за другими пациентами и думая о чем-то своём. Чуя опять переключил внимание на бегающих по полю людей, которых к этому моменту стало достаточно много, чтобы разделиться на две команды и устроить соревнование. Мяч вёл Тачихара — юноша с медными волосами, который зачем-то постоянно клеил себе на переносицу пластырь, поступивший в клинику чуть позже Чуи, — ловко уворачиваясь от пытающихся отобрать его соперников. В конце концов незнакомый широкоплечий парень добился своего, выбив мяч из-под ног Тачихары с такой силой, что тот повалился на траву, едва не перекувыркнувшись через голову. К ним тут же поспешил охранник, уводя перестаравшегося игрока обратно в клинику. Судя по всему, он временно лишился права на прогулки. — Пойду сыграю, — неожиданно заявил Дазай, который, оказывается, всё это время тоже смотрел на поле. Его слова показались Чуе странными — сосед явно не был фанатом физических упражнений, всячески избегал обязательных и для него походов в спортзал, а сейчас добровольно собирался играть в игру, предполагающую постоянный бег. — Ты идёшь? — Не думаю, что мне стоит это делать, — на самом деле, Чуя был не против побегать, однако сомневался, что его неожиданное желание включиться в групповую активность не вызовет подозрений. В конце концов, он уже много лет держался сам по себе или общался максимум с двумя людьми, с чего бы ему вдруг захотеть влиться в компанию? — Как знаешь, — уже встав и повернувшись к нему спиной, бросил Дазай таким тоном, будто Чуя был в чём-то виноват. Неужели он не понимал причины его отказа? Глядя вслед удаляющемуся соседу, Чуя раздражённо скрипнул зубами и тут же уставился в землю, боясь, что его может выдать выражение лица. Всё-таки настроение Дазая вывело и его. Решив не забивать себе этим голову, чтобы не распаляться ещё сильнее, он повернулся обратно к полю, где после инцидента с грубым отбором мяча игра опять шла полным ходом. Дазай, влившийся в команду, из которой удалили игрока, уже на удивление резво гнался за Тачихарой, который, видимо, хорошо играл в футбол и снова шёл в нападение. Когда соседу почти удалось завладеть мячом, парень сделал обманное движение и с большого расстояния послал его прямиком в начерченные на земле импровизированные ворота, чем вызвал аплодисменты своей команды и недовольные вопли противников. Слов Дазая в общем гвалте и с такого расстояния Чуя разобрать не мог, но, судя по тому, как злобно он сплюнул на землю, ничего хорошего сказано не было. Дальше игра шла своим чередом, вокруг собралось несколько зрителей, каждый их которых выбрал своего фаворита среди команд и поддерживал, будто это был настоящий матч, а не игра на прогулке в странной клинике. В какой-то момент Каджи схватил мяч руками и побежал в сторону ворот, игнорируя возмущённые возгласы и крики, что это против правил, за что был изгнан с поля. Гордо подняв голову, он удалился, попутно крикнув, что не очень-то и хотелось играть с такими неудачниками. Больше ничего необычного не происходило, и игроки продолжили бегать и забивать голы, один из которых стал заслугой Дазая. Что, судя по тому, как он пробежал по полю, победно вскинув руки, немного улучшило ему настроение. Посмотрев ещё немного, Чуя отвернулся от играющих и откинул голову на спинку скамейки, глядя на голые ветви дерева, которые колыхал ветер. Несмотря на то, что последнее время ничего, что могло бы выбить его из колеи, не происходило, на сердце было неспокойно и он практически постоянно ощущал фоновую тревогу. Последовав совету Мори, который, как он считал, должен окончательно успокоить его паранойю, Чуя принялся внимательно наблюдать за Дазаем. Пожалуй, слишком внимательно, потому что на второй день таких наблюдений парень начал одаривать его странными взглядами. Поняв их значение, он немного поумерил свой пыл и перестал буквально преследовать Дазая и ловить каждое его движение. Однако ничего странного Чуя так и не заметил. По большей части из-за того, что не знал, что искать. Да, он прошел через этот эксперимент и прекрасно помнил все изменения, но проблема заключалась в том, что большинство из них были внутренними. Чуя не мог просто залезть Дазаю в голову и узнать, что в ней происходит, отчего начинал волноваться и злиться ещё сильнее. Однако свои наблюдения он начал тогда, когда они с Дазаем почти не общались, поэтому залезть к нему в голову он не мог даже фигурально. Сейчас же они стали достаточно близки, Чуя узнал печальную историю из прошлого соседа, научился считывать его реакции, знал, что — помимо идиотских шуточек — вызывает у него улыбку. Но всё равно не мог найти ничего, что бы подтвердило его беспочвенные подозрения, кроме кошмаров, настойчиво мучивших Дазая из ночи в ночь. Хотя, если честно, даже они уже так не беспокоили Чую, особенно после того, как он узнал про Оду. Он видел, насколько сильно Дазай винил себя в произошедшем, так что неудивительно, что его подсознание выдавало что-то подобное. Ночные кошмары одновременно и походили, и отличались от того, через что прошёл Чуя перед исчезновением страха — ему тоже снились сны, заставляющие трястись от ужаса, но они никогда не были связаны с реальностью, воспоминаниями или событиями, которые он проживал. И, думая об этом, Чуя практически успокоился, если бы не одно «но» — конференция, на которую собирались отправить Дазая. Он прекрасно понимал, что никто не будет собирать целый совет учёных для того, чтобы обсудить лечение отдельно взятого наркомана, для Better Living это было бы слишком мелочно, всё равно, если бы великий писатель вдруг решил презентовать бульварный любовный романчик. Сам Чуя неоднократно бывал на таких конференциях, где учёные с гордостью делились результатами своих изысканий и рассказывали о дальнейших планах. Для него подобные сборища были такими же привычными, как чистка зубов по утрам, однако он никак не мог понять одного — как они собираются представить Дазая? Официально он числился в качестве наркомана, лечащегося от зависимости, и Чуя знал, что клиника не могла позволить себе оказаться замешанной в незаконных экспериментах. Подобное вряд ли сойдёт с рук даже такой влиятельной организации. Хотя изворачиваться здесь всегда умели. От мыслей о том, что им удалось найти какой-то законный способ ставить опыты над Дазаем по коже Чуи бегали неприятные мурашки, а ладони уже привычно становились липкими от страха. Ещё сильнее его испуг становился от того, что из предстоящей конференции он сделал один простой вывод — если Дазая собирались кому-то показывать, значит, эксперимент (если он, конечно, вообще существовал) возымел какой-то эффект. В конце концов, не тащиться же в другой город, чтобы рассказать о том, что ничего не получается. Чуя старался не думать о том, что Дазай потихоньку лишается чувств, всего того, что делает его человеком. От мыслей о том, что этот парень, каким бы раздражающим он порой ни был, может превратиться в такое же бесчувственное создание, как он, Чую охватывала едва контролируемая смесь страха и ярости, а от ощущения своей беспомощности снова хотелось расплакаться. От размышлений его отвлёк шум, доносившийся со стороны футбольного поля. К обычным выкрикам и топоту играющих примешался громкий разрозненный смех и, что самое странное, собачий лай. Конечно, собак в центре было достаточно, половине охранников, дежуривших снаружи, компаньонами служили вышколенные немецкие овчарки, тенью следующие за ними. Однако все они были так хорошо выдрессированы, что, наверное, не шагнули бы лишний раз без команды, а про бесконтрольный лай тем более не могло быть и речи. Именно поэтому его звук моментально привлёк внимание. Взглянув на поле, Чуя увидел воистину странную картину: по нему носился служебный пёс, по виду, ещё подросток, полностью игнорируя команды орущего на него охранника, чуть визгливо гавкая и пытаясь догнать пациентов, которые, как ни странно, совсем его не боялись, а только задорно хохотали, россыпью разбегаясь в разные стороны. Все, кроме Дазая, который почему-то столбом застыл посреди поля, пристально глядя перед собой. И, судя по всему, заметил это не только Чуя, потому что щенок, поняв тщетность своих попыток кого-то догнать, вдруг резко сменил курс и рванул в сторону Дазая, едва не путаясь в своих же лапах. Заметив это, парень вдруг отмер и неуверенно попятился назад, не сводя с собаки пристального взгляда. Чуя не мог видеть выражения его лица, так как Дазай стоял к нему практически спиной, но даже издалека было заметно, как напряжено его тело. Он, как это писали в книгах, словно лом проглотили и, казалось, при шагах даже не сгибал колени и не отрывал подошвы от земли, двигаясь, как какой-нибудь робот. Ещё раз восторженно гавкнув, щенок тараном влетел в него и, повалив на землю, принялся вылизывать лицо, бешено виляя хвостом и топчась передними лапами по груди. А Дазай, который никак не попытался предотвратить падение, так неподвижно и лежал, даже не предпринимая попыток увернуться или прикрыться от собачьего языка. Это продлилось всего несколько секунд, а потом к ним подлетел охранник и, грубо дёрнув пса за ошейник, оттащил его в сторону, попутно отчитывая и матерясь. Прижав уши к голове, щенок потрусил следом за хозяином, чуть припав на задние лапы и поджав хвост, которым только что радостно рассекал воздух. Дазай же так некоторое время и лежал, словно любовался преддождевым небом, а потом вдруг резко поднялся на четвереньки и его стошнило на траву. Увидев, как его тело сотрясается в рвотных позывах, Чуя поднялся было на ноги, чтобы подойти к нему и помочь, но его опередила женщина из медперсонала — она помогла Дазаю подняться и, взяв его под руку, повела в сторону клиники. Сев обратно на скамейку, Чуя тревожно уставился им вслед, не понимая, что только что произошло и мечтая, чтобы прогулка поскорее закончилась.

***

Вернувшись в комнату, первым, что заметил Чуя, была абсолютная тишина, нарушаемая только мерным стуком дождевых капель по стеклу. Дазай обнаружился на своей кровати — он лежал, накрывшись одеялом и свернувшись в позу эмбриона так, что будто бы стал в два раза меньше обычного. По тому, каким тихим было его дыхание и неподвижным тело, Чуя решил было, что сосед спит, поэтому он максимально тихо, чтобы его не побеспокоить, прокрался к своей кровати и сел, прислонившись спиной к стене. Беспокойство, которое не покидало его все эти дни, после странной сцены на футбольном поле только усилилось. Чуя не понимал причин реакции Дазая на такой пустяк, как расшалившаяся собака, и от этого непонимания внутри всё дрожало, а нервы были натянуты, как струна. Он никогда не видел соседа таким. С самого первого дня в клинике Дазай был достаточно шумным и раздражающим, никогда не лез за словом в карман и умел расположить к себе, кажется, кого угодно, если этого хотел. Иногда ему удавалось разговорить даже молчаливого Акутагаву, что было не под силу практически никому. Он умел раздражаться и искренне грустить, иногда быть серьёзным или широко улыбаться. Подумав про улыбку Дазая, Чуя вздрогнул. С тех пор, как их отношения перестали быть холодно-натянутыми, ему очень нравилось смотреть, как парень улыбается. Дазай делал это широко и открыто, иногда обнажая в улыбке зубы и чуть прищуривая глаза так, что в их уголках появлялись небольшие морщинки. А времена, когда улыбка переходила в громкий, по-детски заливистый смех, нравились Чуе ещё больше. В такие моменты где-то глубоко внутри у него словно разливалось тепло и казалось, что он тоже может почувствовать наполнявшие соседа эмоции, хотя бы на секунду ощутить себя живым. Но Чуя ни разу не видел, чтобы Дазай впадал в ступор. Даже в первые дни, когда он ещё был потерян и недоволен своим нахождением в клинике, даже после самых страшных кошмаров и во время рассказа травмировавшей его истории про Оду, он был живым и подвижным, несмотря на негативные эмоции, явно переполнявшие его. Сегодня же он словно полностью выпал из реальности, забыл, где находился, и потерял связь с телом, не в силах заставить его выполнять базовые действия. Чуя видел подобное и раньше — когда проект «Без чувств» начал набирать обороты, некоторые пациенты не выдержали экспериментов и впали в состояние, подобное кататонии, уйдя внутрь себя настолько, что перестали говорить и двигаться. Но не мог же Дазай проходить через что-то подобное? В конце концов, если верить официальным документам, никаких опытов над ним не ставили, да и выйти из этого состояния за такой короткий срок было невозможно, а то, что сосед находился в их комнате, говорило о том, что с ним было всё в порядке. — Дазай? — наконец не выдержав и по паттерну дыхания поняв, что парень не спал, осторожно позвал Чуя. Ему было просто необходимо узнать, что произошло на поле, иначе тревога и страх просто сожрут его заживо или сведут с ума. В ответ Дазай молча повернулся к нему и, высвободившись из кокона из одеяла, сел, практически зеркально повторив позу Чуи. — Что с тобой случилось? — решив не ходить вокруг да около, задал волнующий его вопрос Накахара. — На прогулке, — на всякий случай добавил он, будто и без того было непонятно, о чём идёт речь. — Я… — начал было Дазай, но запнулся и замолчал, пытаясь собраться с мыслями. Несмотря на то, что выглядел сосед совершенно обычно, что-то в его позе, в том, как он неосознанно нервно теребил кончик одеяла и смотрел в пол, будто избегая взгляда Чуи, говорило о том, что он не совсем в порядке. — Я боюсь собак, — наконец проговорил он таким тоном, словно сообщал что-то постыдное. — Боишься… собак? — тупо повторил Чуя, никак не ожидавший такого ответа и в то же время удивившийся, как ему самому в голову не пришла такая очевидная причина ступора Дазая. Ему, который после возвращения страха не понаслышке знал, что это такое, в ужасе замирать от каждого шороха, даже в голову не пришло, что Дазай мог застыть, увидев, как на него несётся довольно крупная, пусть и дружелюбно настроенная собака. — Сильнее, чем ты можешь подумать, — вздрогнув, ответил он, вспомнив, видимо, недавние события. — Я не говорил тебе, потому что повода не было да и тупо это как-то, мне же не пять лет, в конце концов. Но меня даже от вида какой-нибудь чихуахуа трясти начинает, не то что от овчарки, — видеть Дазая таким, словно оправдывающимся за свои слова и реакцию, было странно. Он, который никогда не извинялся и не признавал своих ошибок, сейчас сидел и бормотал, как провинившийся ребёнок. Хотя винить его было не за что. В конце концов, никто не способен контролировать свои фобии. Глядя на то, каким потерянным выглядел Дазай, который, очевидно, всё ещё переживал отголоски случившегося, Чуя, повинуясь неожиданному порыву, встал с кровати и подошёл к нему. Сев рядом и немного помедлив, он наклонился и на несколько секунд неловко обнял Дазая, надеясь, что так сможет показать ему свою поддержку и то, что не видит в его страхе ничего предосудительного. Быстро отстранившись, он поймал на себе удивлённый взгляд соседа, от которого внутри что-то дрогнуло и, Чуя был уверен, что у него покраснели бы щёки, умей он смущаться. И откуда у него вообще взялась мысль, что обнять Дазая — хорошая идея? Да, из-за совместного душа и переодевания в общей комнате они кучу раз видели друг друга без одежды, много ночей подряд спали в одной постели и периодически обсуждали «взрослые» темы, но объятья, пусть даже ради поддержки, виделись Чуе чем-то интимным. Тем, что могут позволить себе только очень близкие люди или вообще любовники. Было ли это уместно? Не считал ли Дазай, что он перешёл какую-то незримую черту, переходить которую не стоило? — В этом нет ничего стыдного, — наконец ответил Чуя, решив, что молчание затянулось и тишина уже становится неловкой. Он старался всеми силами не показать, как сильно его встряхнули собственные действия, не выдать страха показаться навязчивым из-за неожиданных объятий. Ему не хотелось случайно оттолкнуть Дазая, который, придя в его жизнь раздражающим незнакомцем, теперь стал важной её частью и, Чуя не мог отрицать этого, рядом с которым ему было максимально комфортно. Даже страх, гнев и грусть, борющиеся за доминирование над его мыслями, часто утихали, когда Дазай находился рядом, болтал или забирался вечером к нему под одеяло. Внутри становилось спокойно и привычно пусто, не считая тех редких моментов, когда где-то в глубине этой пустоты мелькало странное новое чувство, за которое Чуя никак не могу уцепиться, настолько мимолётным оно всегда было. — Да, наверное, — уже не так потерянно ответил Дазай, подвинувшись к Чуе так близко, что их плечи и бедра соприкоснулись. Чувствуя сквозь ткань штанов тепло, исходящее от него, Накахара расслабился, решив, что сосед отреагировал на его внезапные объятья нормально, иначе вряд ли бы сидел сейчас насколько рядом. Очевидно, физический контакт успокаивал Дазая, потому что вскоре он опять заговорил, но его голос стал практически обычным: — Когда мне было лет семь, я гулял с родителями в парке, мы кормили уток и всё такое, и рядом, у озера, были другие люди, кто-то с детьми, кто-то с собаками. Не знаю, почему это случилось, но вдруг одна из собак кинулась на меня, может, ей не понравилось, что я громко кричал или сильно махал руками. Она вцепилась мне в предплечье, повезло, что была ранняя весна и я был в куртке и она не прокусила рукав. Я отделался парой синяков, но с тех пор ужасно боюсь любых собак. — Мне жаль, — невпопад ответил Чуя, которого от этой истории накрыло нестерпимой тоской. Он представил себе маленького Дазая, который испугался так сильно, что навсегда запомнил тот ужас и нёс его с собой через всю жизнь. Сам он любил собак, в детстве даже несколько раз выпрашивал у благодушного Фукудзавы поиграть с новоприбывшими щенками, которые ещё не превратились в выдрессированные машины, способные только на выполнение команд. Неудивительно, что он не понял реакции Дазая на расшалившегося пса. — Да ладно тебе, — уже абсолютно спокойно и чуть беспечно ответил сосед, пожав плечами. — Напугался я сегодня, конечно, до усрачки, врать не буду, но мне хотя бы больше не снятся кошмары. А собак здесь я встречаю не настолько часто, так что жить можно. — О чём ты? — расслабившийся от ощущения тепла сидящего рядом Дазая, Чуя резко вернулся в реальность, услышав вторую часть его реплики. — В смысле? — непонимающе уставился на него Дазай. — Я про то, что собак здесь, конечно, дохрена, на мой вкус, но они, по крайней мере, дрессированные. Только сегодня какая-то придурочная попалась… — Нет, я не про это, — перебил его Чуя. Его мало волновало количество собак в центре и качество их дрессировки. — Я про кошмары. Они тебе больше не снятся? — Вообще-то, да. Уже некоторое время… — снова как-то неуверенно ответил Дазай. — Я думал, что это из-за того, что я сплю с тобой, но я пару раз засыпал днём, когда тебя не было, и тоже ничего. И помнишь, тебя недавно уводили на обследование во сне? В ту ночь мне тоже ничего не снилось. — То есть, кошмаров больше нет? Даже, если ты спишь один? — Похоже на то, — неопределённо ответил Дазай, почёсывая затылок, и тут же добавил: — Если хочешь, я вернусь спать к себе. Тебе так, наверное, будет удобней… — Можешь спать со мной и дальше, если хочешь, — опять перебил его Чуя, попутно мысленно отмахиваясь от противного внутреннего голоска, который спрашивал, а не хотел ли этого он сам. — Ты мне не мешаешь. — Эх, Чу, так я и знал, что ты не устоишь перед моей… Но Чуя его уже не слушал и не обратил внимания на очередной подкол и то, что Дазай снова использовал раздражающее прозвище, потому что в голове у него проходила такая усиленная работа, что ему казалось, что из ушей идёт дым и слышится скрежет, как от какого-нибудь механизма. Слова Дазая заставили его серьёзно задуматься о назначении предстоящей конференции и о том, действительно ли в парне происходили какие-то изменения. Чуя хорошо помнил день, когда сосед рассказал ему о своих кошмарах, что, насколько он понял на своей шкуре, сигнализировало о начале «лечения» от чувств. Страх, судя по всему, был самой уязвимой эмоцией, именно поэтому он исчезал первым, предварительно в разы обострившись в виде повторяющихся кошмаров. И Дазай, судя по только что полученной информации, через эту стадию уже прошёл. Чуя помнил, что после этого страх исчез примерно через неделю, но с момента успокоения Дазая прошло уже больше времени, а сегодня Накахара стал свидетелем того, как сильно тот напугался собаки. Было ли это тем самым опровержением его паранойи, которое он так искал? Выходит, кошмары Дазая всё-таки были лишь побочным эффектом адаптации к новому месту, а Чуя, управляемый лишь страхом, истолковал это по-своему? Придя к такому выводу, он протяжно с облегчением выдохнул, чем заслужил вопросительный взгляд всё ещё бубнившего под ухом Дазая. Фоновое напряжение, которое Чуя ощущал последние недели, отступило и он расслабился так сильно, что немного сполз по стене, снова почувствовав, как недоумённо на него смотрит сосед. На душе стало так спокойно, что хотелось улыбаться, по-настоящему и искренне, а не просто растягивая губы в подобие улыбки, как Чуя делал это последние несколько лет. Но, так как он всё равно этого больше не умел, он просто наслаждался ощущением спокойствия, которое, пожалуй, в его положении было самым близким к чувству радости.