Science And Salvation

Время обеда всегда было самым суетным, так как в огромную столовую сгоняли постояльцев со всех корпусов, и они шумно болтали, гремели ложками и, говоря простым языком, выказывали всю дурь, которую не успели выплеснуть в комнате отдыха или на прогулке. Конечно, были среди них и те, кто отрешенно смотрел в свои тарелки или молча методично пережевывал пищу, но в основном собравшиеся напоминали разшалившихся детей, на которых уже не действовали предупреждения о наказании за такое безобразное поведение. Пожалуй, столовая была единственным местом, где охранники оказывались бессильны — что бы они ни пытались сделать, ничто не могло остановить перевозбудившихся от избытка народа пациентов от размазывания пюре по коленям соседа или громогласного гогота. Некоторое время назад руководство пыталось как-то бороться с таким беспределом, но вскоре сдалось, сочтя нужным лишь удалить из кухонного арсенала любые предметы, способные нанести повреждения. Первой жертвой реноваций пали палочки, заменённые на ложки, которые были более безопасными, но жутко неудобными для блюд, содержащих длинную лапшу. А после того, как какому-то умнику пришла в голову идея разбить тарелку и полоснуть себя по рукам осколками, даже обычную посуду заменили на пластиковую. Хотя эти изменения не встретили никаких протестов, и постояльцы всё так же с немалым удовольствием уплетали местную еду, которая, как Дазай искренне сказал матери, была действительно вкусной. Оторвавшись от размышлений о временах, когда в просторном зале столовой ещё можно было услышать звон ложек о керамику, Чуя перевёл взгляд на Дазая, который весело болтал с Каджи, по традиции подсаживающимся к ним за обедом. Они познакомились несколько лет назад, когда Мотоджиро только поступил сюда из-за своей страсти к поджогам и взрывам. Из его сбивчивых рассказов Чуя знал, что Каджи рос только с матерью, — отец бросил их, когда ему было два года, — которая днями пропадала на работе, чтобы обеспечить себе и сыну нормальное существование, а он был часто предоставлен сам себе. И поначалу никто не обращал особого внимания на мини-пожары, учиняемые им, мол, ребёнок растёт и изучает мир своими способами, да и к тому же, каким мальчишкам не нравится играть со спичками? Подожженные муравейники и старые тетрадки никого не волновали, но три мусорных контейнера, полыхающие за супермаркетом, стали первым тревожным звоночком. Последней же каплей стал дядюшкин лодочный сарай, в котором хранилась куча снастей и стояла новенькая моторная лодка, превратившаяся в груду металлолома по вине пагубной страсти Каджи. Доказывать его вину, кстати, даже не пришлось — парнишка стоял там же, завороженно глядя на языки пламени, которые вздымались так высоко, что, казалось, доставали до самого неба. Как-то Чуя спросил, стоило ли это приключение того, и он заверил, что никогда ещё не видел чего-то настолько грандиозного и ничуть не жалел о том, куда эта грандиозность его завела. Вообще Каджи был славным парнем: весёлым и общительным, с удивительно широким кругозором для человека, чьи интересы по большей части были ограничены огнём и взрывами. Правда, из-за его хаотичного поведения и легко возбудимого характера, который, кажется, стал только хуже на местных медикаментах, общаться с ним было утомительно и большинство постояльцев сторонились его. Он не был агрессивным или вспыльчивым, но его болтовня, включающая в себя то бесконечный поток информации, то рассуждения о создании идеальной бомбы, подкреплённая активной жестикуляцией и громким голосом, быстро надоедали собеседнику. Чуя же, у которого на момент их знакомства отсутствовали практически все негативные эмоции, спокойно переносил его дёрганность, поэтому сам не заметил, как они стали товарищами, хотя со стороны их компания, включавшая также молчаливого Акутагаву, наверняка казалась ужасно странной. Однако последнее время Чую до скрипа зубов раздражало то, что слишком много общительности Каджи было направлено на Дазая. Не то чтобы это было в новинку — как только сосед появился в клинике и познакомился с Мотоджиро, между ними сразу сложилось какое-то странное понимание и они общались так, словно знали друг друга всю жизнь. Сколько Чуя ни гадал, он не мог понять причины этой неожиданной связи — их характеры, за исключением, пожалуй, любви к подколам, и бэкграунд были слишком разными, было заметно, что порой Каджи раздражает и Дазая, но, тем не менее, с самой первой встречи их общение складывалось легко и непринуждённо. Возможно, изначальная причина была в том, что общаться Дазаю было особо не с кем, ведь Чуя закрывался от него, Акутагава был неразговорчив по своей натуре, а знакомиться с кем-то ещё сосед не стремился сам. Однако сейчас их отношения наладились, они много говорили и стали заметно ближе, но каждый раз, стоило им оказаться в местах общих сборищ, Дазай неизменно ввязывался в диалог с Каджи, будто забывая про существование Чуи и переключив всё своё внимание на их нелепого приятеля. Серьёзно, Каджи был действительно до ужаса нескладным, высокий и худой, в идиотских лабораторных очках и украденном у кого-то из медиков халате, за который он неоднократно получал нагоняй, но всё равно настойчиво носил. Образ довершали стрижка под горшок и улыбочка, практически неизменно сохранявшаяся у него на лице. Но, несмотря на все эти несовершенства, он определённо нравился Дазаю, что порождало внутри Чуи какое-то непонятное чувство, сходное с уже привычной яростью, но более скользкое и липкое, словно он проглотил огромный ком переваренного холодного риса. Хотя, конечно, такая реакция была просто абсурдной, как и внезапные рассуждения о внешности Каджи — Дазай имел полное право общаться, с кем и сколько захочет, а то, как выглядели его собеседники, тем более не имело отношения к делу. Хотя, надо сказать, что это неприятное чувство охватывало Чую, когда с соседом заговаривал любой парень, даже этот Сано с глазами в кучу и лицом, покрытым россыпью прыщей, как у подростка, который только вошёл в пубертат. Чувство это было настолько сильным и непонятным, что чаще всего вместе с ним его захлестывала ярость и ему приходилось максимально сосредотачиваться на чём-то отвлечённом, лишь бы не выдать своё состояние. Порой ему казалось, что проходящие мимо охранники что-то подозревают, и тогда от страха начинали потеть ладони, а всё тело как будто горело, охваченное тремя неприятными эмоциями, как когда-то горел сарай, подпаленный Каджи… — Да не может такого быть, всё ты гонишь! — с немного детским возмущением воскликнул Дазай и тут же добавил: — Скажи ему, Чуя! Его неожиданное обращение за помощью и лёгкое прикосновение к талии, к которому сосед иногда прибегал, чтобы привлечь внимание, вызвали в Чуе ещё одно чувство. То самое, далёкое и неуловимое, которое появилось некоторое время назад, но всё так же было ему непонятно и разительно отличалось от тех, которыми он уже владел. При нём внутри как будто становилось теплее, а в голове почему-то всплывали мысли о зимних вечерах, проведённых за разговорами с друзьями из приюта, когда на улице воет ветер, а в спальне под одеялом тепло и уютно, или о ночных вылазках к Сюдзи. Оно возникало резко и коротко и было подобно вспышке, которая моментально вытесняла все негативные эмоции, возвращая к привычной бесстрастности. Однако было неизменно мимолётным и исчезало так же быстро, как появлялось, и Чуя невольно тосковал по нему, даже несмотря на то, что безэмоциональность сильно упрощала нахождение в клинике. — Что такое? — ровным голосом спросил он, глядя прямо перед собой и отчётливо ощущая тепло ладони Дазая. На самом деле, чувствовать его рядом уже стало привычным — они всё так же спали вместе, даже несмотря на то, что сосед в этом уже фактически не нуждался, так как кошмары оставили его окончательно. Но, тем не менее, с согласия самого Чуи, он так каждую ночь и приходил к нему в кровать, настойчиво беря с собой только подушку и забираясь к нему под одеяло. Поначалу это казалось странным, сейчас же, наоборот, странными казались даже сами мысли о раздельном сне. — Каджи говорит, что сделал настоящий огнемёт, когда ему было десять лет! Да кто в этом возрасте до такого додумается? — с некоторым вызовом в голосе поинтересовался Дазай и посмотрел Чуе прямо в глаза, отчего тому вдруг захотелось отвернуться, а ещё лучше совсем выйти из столовой. — Я и сделал! — упёрся Каджи, который был явно оскорблён тем, что кто-то недооценивал его изобретательский талант. На самом деле, Чуя не сомневался, что он был способен на это. Раньше Каджи умудрялся умыкать из лабораторий реактивы, чтобы, вернувшись к себе в комнату, попытаться сделать из них какую-нибудь гремучую смесь. И однажды у него это получилось, что кончилось тем, что он спалил свой же матрас, а перед каждым возвращением в палату его теперь обыскивали на предмет очередной контрабанды. Поэтому легко было поверить, что стремящийся к разрушениям и ограниченный только своей фантазией юный Каджи мог из подручных средств смастерить, что угодно. — Из водного пистолета и газовой горелки моего папаши. Заливаешь бензин, нажимаешь и бум! Огонь метра на три тебе обеспечен! — он возбужденно ударил ладонями по столу, чем заслужил подозрительный взгляд от проходившего мимо охранника. — Да всё ты гонишь, — стоял на своём Дазай, у которого, судя по всему, не было особенных доводов, кроме возраста, в котором приятель создал своё творение. — Разве водные пистолеты не из пластмассы делают? Не думаю, что это подходящий материал для изготовления огнеметов, — спокойно проговорил Чуя, за что был награждён восторженным взглядом со стороны Дазая. И хотя он знал, что говорил вполне очевидные вещи, от такой реакции внутри снова что-то шевельнулось, и ему пришлось отвести взгляд, чтобы скрыть свою реакцию, показывать которую почему-то не хотелось. — Ну, расплавился он после пары залпов, — несколько обиженно буркнул Каджи, которого, видимо, совсем не радовало, что кто-то нашёл очевидный изъян в его работе. — Я успел подпалить куст во дворе, потом всё полилось мне на руки и футболку, а я получил охренительный нагоняй и пару ожогов, — как бы между делом заключил он, протягивая руки, чтобы продемонстрировать последствия провала своего эксперимента. Дазай тут же принялся с интересом разглядывать казавшиеся чуть расплывчатыми островки кожи, которые, судя по всему, и стали платой за изобретательские изыски. С присущей ему бестактностью, он схватил Каджи за запястья, поворачивая их, чтобы получше рассмотреть шрамы. Видимо, история с самодельным огнеметом больше не казалась ему идиотской выдумкой. Вскоре они перешли к возбужденному обсуждению более или менее серьёзных травм, полученных в детстве, и Дазай поднял чёлку, чтобы показать шрам на лбу, который заработал, влетев на велосипеде в низкую ветку дерева, которую не заметил на ходу. От взгляда на то, как Каджи, сообщивший, что не умеет кататься на велосипеде, касается давно выцветшего шрама, Чую снова охватило тем липким чувством, а сам он думал лишь о том, когда же уже закончится обед.

***

Проснувшись немного раньше общего подъёма, Чуя обнаружил, что Дазай, как и следовало ожидать, ещё спит. Не желая беспокоить его, он лишь слегка отодвинулся к стене и принялся бездумно водить по ней пальцем, размышляя, стоит ли попытаться покинуть кровать сейчас или всё-таки дождаться, когда сосед проснётся. С одной стороны, они обычно ходили в душ вместе, иногда чуть раньше, чем приходили остальные, чтобы вместе же собраться и отправиться на завтрак, с другой — последнее время он чувствовал себя не совсем комфортно, находясь там с ним. Причины ему были непонятны, между ними ничего не менялось, но каждый раз, когда раздетый Дазай, который давно перестал стесняться перед ним своей наготы, расхаживал по душевой, болтая о чём-то, вдоль позвоночника Чуи пробегали мурашки. Кроме того, несколько раз он ловил себя на том, что разглядывает парня, хотя ничего нового он бы не увидел, но ему просто хотелось смотреть. Заметив это за собой, Чуя одновременно пугался и злился, было страшно, что Дазай сочтёт его ненормальным извращенцем, раздражало то, что он делал это неосознанно и одёргивал себя слишком поздно. Решив не забивать себе голову, Чуя повернулся к Дазаю и принялся рассматривать его лицо, как парень, он знал, периодически делал с ним, так что в этом случае в разглядывании не было ничего предосудительного. Лежа иногда в полудреме, он ощущал изучающий взгляд соседа, но никогда не подавал виду, потому что ему нравилась та теплота, которая возникала внутри от этого взгляда. Теперь же они поменялись местами, и Чуя вдруг осознал, что тепло в нём появляется и сейчас. Чем дольше он всматривался в правильные, расслабленные во сне черты лица Дазая, тем больше его распирало то непонятное чувство, навевающее на мысли об уютных приютских вечерах и заботе. Разглядывая крошечный шрам от ветрянки и чуть завивающиеся по краям волосы, прилипшие к вспотевшим вискам, Чуя вдруг захотел разбудить Дазая и сказать ему о том, какой он красивый. Не так, как он уже однажды сделал это, констатировав факты о приятных чертах лица и красивых глазах, а по-настоящему. Выразить своё восхищение, если бы оно у него было. Он, конечно, не сделал этого, а просто лежал, всё внимательнее всматриваясь в уже знакомые черты и плохо понимая эмоции, полностью его захватившие. Отвыкший что-либо чувствовать или находящийся в постоянном страхе, гневе или напряжении, Чуя не мог назвать то, что ощущал сейчас. Одно он мог сказать точно — эмоция была положительной, но, видимо, всё хорошее учёным удалось отбить куда сильнее, чем что-то негативное. Как он ни пытался её нащупать или поймать, каждый раз это кончалось неудачей, вызывая раздражение. Решив, что всё-таки не будет дожидаться пробуждения Дазая, Чуя бросил на него ещё один внимательный взгляд и осторожно через него перелез, намереваясь отправиться в душ в одиночестве. Строго говоря, это было нарушением правил, но он знал, что это сойдёт ему с рук, хотя бы потому, что персонал был уверен, что он, ввиду отсутствия эмоций, толкающих на необдуманные поступки, не будет творить глупости. Заметив, что от холода Дазай сжался в позу эмбриона, он укрыл его одеялом практически до подбородка и, сам того не осознавая, впервые за несколько лет улыбнулся настоящей улыбкой, а не просто растянул губы в её имитации. Постояв ещё немного у кровати, Чуя вышел в коридор и решительно зашагал в сторону душевых, намереваясь покончить с водными процедурами до того, как туда придут другие пациенты. У него появилось странное чувство, которого не возникало практически никогда, — желание побыть одному. Он, вообще-то не привыкший к тому, чтобы у него было личное пространство, сейчас жаждал его, и ранний поход в душ был практически единственным вариантом сделать это. Последнее время его переполняло столько эмоций, часть из которых он даже не мог идентифицировать, что казалось, будто у него в голове работает постоянное шумное радио, выключить которое невозможно. И самое главное, источником большинства из них, очевидно, был Дазай, рядом с которым Чуя находился практически непрерывно. Даже если они не разговаривали, то одного его фонового присутствия было достаточно, чтобы внутри началась полная неразбериха. Включив воду похолоднее, Чуя встал под поток, настойчиво игнорируя, как по телу прошла неприятная дрожь от разницы температур. Голова кипела от мыслей и хотелось охладить её хотя бы физически, потому что шанса от них избавиться не предвиделось. Временами Чуе казалось, что он потихоньку сходит с ума, ведь все эмоции, вернувшиеся до этого, были простыми и понятными, идентифицировать их можно было безо всяких проблем. Сейчас же внутри него будто появился спутанный клубок, и он понятия не имел, за какую ниточку нужно потянуть, чтобы его распутать. Иногда Чуя думал, что стоит это с кем-то обсудить, тогда, возможно, он сможет разобраться в природе этих эмоций, поймать ту, за которой безуспешно гонялся последнее время. Проблема состояла в том, что кандидатов для такого разговора у него не было. Дазай отметался сразу — говорить с человеком о том, что он вызывает непонятные, порой откровенно странноватые чувства казалось неуместным. Да, он вряд ли обидится или, несмотря на свою натуру, будет смеяться, так как к теме эмоций относился на удивление серьёзно, но это всё равно ощущалось неправильно. Каджи о том, что к Чуе вернулись эмоции, не знал до сих пор, так как был слишком ненадёжным и мог случайно сболтнуть лишнего. Да и Накахара был всё ещё иррационально негативно настроен по отношению к нему, так что не стал бы делиться с ним переживаниями в любом случае. Акутагава? Возможно. Хотя Чуя знал, как приятель не любит обсуждать подобные темы, а ставить его в неловкое положение не хотелось. Так и выходит, что он оставался с этим один на один. На самом деле, Чуя даже не был уверен, что это стоит обсуждения. В конце концов, все эмоции рано или поздно проявлялись так ярко и резко, что не оставалось сомнений, что именно он чувствует. Возможно, и в этот раз стоило просто подождать, пока не произойдёт то же самое, но, с другой стороны, ни одна из уже вернувшихся эмоций не появлялась предварительно лёгким отголоском, она просто врывалась в его жизнь, будто внутри происходил какой-то взрыв, высвобождающий её. Сейчас же всё было иначе. Чуя знал, что внутри него снова произошли изменения, но то, как они происходили, сбивало с толку и не давало понять, что же именно он чувствовал. Забавно, но он, похоже, настолько отвык быть нормальным человеком с эмоциями, что теперь различал их только в том случае, если они накрывали с полной силой. Закончив мыться, Чуя с излишней тщательностью почистил зубы, вытерся и собрал мокрые волосы в слабую косичку, оставив их сохнуть так. Он знал, что всеми силами тянет время возвращения в комнату, хотя и не понимал, для чего ещё ему здесь торчать. Время в одиночестве, вопреки ожиданиям, не принесло ясности ума и не помогло ни на шаг приблизиться к пониманию собственных чувств. Возможно, тишина душевых и отсутствие необходимости постоянно следить, на чём, а скорее, на ком, останавливается его взгляд и помогли немного расслабиться, но не более того. Раздражённо вздохнув, Чуя вышел в коридор и пошёл в сторону комнаты, когда у него за спиной послышались торопливые шаги. Он невольно напрягся — несмотря на то, что в центре к нему относились лояльней, чем ко многим пациентам, среди охранников встречались индивиды, которые никогда не упускали случая показать, кто тут главный, а выслушивать нотации с утра пораньше совсем не хотелось. Однако, обернувшись, Чуя не без удивления обнаружил Мори, который обычно не поднимался на жилые этажи. — Доброе утро. Тебя-то я и искал, — без долгих предисловий сообщил мужчина, который, как Чуя запоздало заметил, был одет в светлые брюки и фиолетовую рубашку без привычного медицинского халата. Судя по всему, Мори только пришёл в клинику. — Доброе утро, — вежливо поздоровался Чуя, размышляя, чем была обусловлена такая спешка. От мыслей, что что-то могло случиться, сердце моментально ускорило ритм, а ладони неприятно вспотели. — Не переживай, всё нормально, — тут же сказал Мори, словно прочитал его мысли, а может, просто предвидел реакцию на своё внезапное появление, так как знал, как остро Чуя сейчас на многое реагировал. — Я по поводу конференции, тебе, наверное, про неё говорили? — Лично — нет, но доктор Йосано при мне говорила Дазаю, что мы поедем вместе, так что я знаю, — успокоившись так же быстро, как разнервничался, ровным тоном ответил Чуя. — Мои права для них не важнее прав крыс в лаборатории. Думаю, мне, как обычно, обо всём сообщат накануне. — В общем, — перекатившись с каблука на носок, деловым тоном продолжил Мори, проигнорировал явный раздражённый выпад Чуи, — в Токио, как и всегда, тебя будут тестировать независимые учёные, но сейчас, сам понимаешь, обстоятельства изменились. Хочу, чтобы ты прошёл эти тесты заранее, чтобы посмотреть, не выдадут ли они чего. Пошли в мой кабинет. Не дожидаясь ответа, Мори развернулся и зашагал к лестнице. Молча следуя за ним, Чуя едва ли не впервые задумался о предстоящей конференции не с точки зрения переживаний за Дазая. За годы нахождения в клинике он настолько привык к подобным сборищам, что ему даже не пришло в голову, что сейчас ситуация изменилась. Он был так сосредоточен на том, чтобы не выдать себя поведением, что совсем забыл о психологических тестах, которые каждый раз проходил, когда приезжал на конференцию, чтобы доказать учёным из других организаций, что результаты исследования были не фальсифицированы. Учитывая, что тесты из года в год были примерно одинаковыми, Чуя не сомневался, что они не выдадут его, однако со стороны Мори всё же было предусмотрительно на всякий случай его проверить. — Держи, — как только они оказались в кабинете, мужчина закрыл дверь и передал ему стопку распечаток, которые, видимо, приготовил заранее. — Что делать, ты знаешь, я пока разберусь с документами и подготовлюсь к приёмам, — надев привычный халат, он принялся копаться в столе, что-то едва слышно напевая себе под нос. Однако Чуя, уже полностью погрузившийся в тесты, не обращал внимание на лёгкий шум, создаваемый им. — Я закончил, — через некоторое время сообщил он, сунув бумаги на стол Мори, который, зажав сигарету в уголке губ, был полностью погружен в чтение каких-то документов. Не поднимая от них взгляд, мужчина нашарил рукой бумаги и, притянув их к себе, принялся анализировать, лишь изредка отвлекаясь на то, чтобы стряхнуть пепел. В повисшем молчании Чуя сидел, уставившись на бегущую стрелку часов и думая о том, надо ли рассказывать Мори о своих наблюдениях за Дазаем. Наверное, сделать это всё-таки стоило, особенно учитывая, что после недавнего инцидента Чуя, хоть и расслабился, но ещё больше не понимал, для чего соседа везли на конференцию. Если раньше его подозрения о том, что над Дазаем ставят тот же эксперимент, хотя бы оправдывали необходимость этой поездки, то сейчас её цель была полной загадкой. — Отлично, — наконец заговорил Мори, убрав бумаги и расслабленно откинувшись на широкую спинку стула. — Результаты тестирования ничем не отличаются от прошлогодних, а учитывая, что каждый год проводят именно его, насчёт этой части конференции можно не беспокоиться, — заключил он, разрывая распечатки на мелкие кусочки и отправляя их в мусорное ведро под столом. — Что значит, насчёт этой части конференции можно не беспокоиться? — настороженно поинтересовался Чуя, который моментально зацепился за странное построение фразы. Сколько он помнил поездки на конференции, все они проходили по примерно одинаковому сценарию: все участники приезжали в назначенное место, заселялись в отель, проходили необходимые тесты или обследования, а потом сидели в зале, полном журналистов и таких же извергов-учёных, как работники Better Living, рассказывающих о своих успехах и обсуждающих перспективы и планы на будущее. Единственное, что в данный момент могло пойти не так, это тест, который Чуя успешно сдал, так что же имел в виду Мори? — Тест ты прошёл без проблем, но что касается внешних проявлений эмоций… Ты же понимаешь, что тебе придётся следить за этим ещё пристальней, потому что там к тебе внимания будет куда больше, — едва ли не назидательно проговорил он очевидное. — Не обязательно напоминать мне об этом, я же не тупой, — немного грубо ответил Чуя, но поделать ничего с собой не мог: после того, как Мори узнал, что к нему возвращаются эмоции, он всё чаще прибегал к этому раздражающему покровительственному тону, который использовал, когда они только начинали терапию. От него Чуя чувствовал себя несмышлёным ребёнком, которому надо объяснять очевидное, и это чувство ему совсем не нравилось. — Я постоянно слежу за тем, чтобы не попасться. Вы и Дазай — единственные люди, при которых я могу расслабиться, потому что только вы знаете правду. Вернее, Фукудзава, кажется, тоже знает, но мы с ним почти не пересекаемся, поэтому его в расчёт я не беру. — Фукудзава? — Мори удивленно поднял бровь, при чём казалось, что удивило его не то, что Фукудзава знал правду про Чую, а то, что об этом не знал он. — Да, Дазай сболтнул ему… — поняв, в каком свете выставил Дазая, использовав именно это слово, Накахара на секунду замолчал и скрипнул зубами от злости на самого себя. Иногда ему казалось, что с возвращением эмоций он ещё и тупеет. — Я не рассказывал ему об эксперименте, и он решил спросить про меня у Фукудзавы. И, в общем, проговорился, что я разозлился. Но я не думаю, что он будет кому-то болтать, он нормальный… — Да не переживай ты так, — прервал его мужчина, почему-то слегка улыбнувшись. — Я знаю, что Юкичи не тот человек, который пойдет докладывать начальству, — теперь настала очередь Чуи вопросительно поднимать брови, он понятия не имел, что Мори был достаточно близок с Фукудзавой, чтобы называть его по имени. Вообще-то, он даже не думал, что они были знакомы дальше формальных рабочих отношений, но, видимо, мужчины общались и за пределами клиники. — В таком случае, надо узнать, не он ли будет сопровождать вас на конференции. Если так, то считай, что вам повезло. — Кстати, о конференции. Вы не знаете, зачем туда повезут Дазая? — решив перевести тему с себя, задал волнующий вопрос Чуя. — Я присматривался к нему, как вы и говорили, и, кажется, все мои подозрения всё-таки были беспочвенными. Я думал, что над ним могут ставить опыты тайком, не помещая личное дело в нужный архив. Думал, что его избавляют от страха. Но недавно он сильно испугался, хотя, если вспомнить, как всё проходило у меня, страх уже должен был пропасть. — Честно, понятия не имею. Я для него что-то вроде стороннего специалиста, знаю не больше того, что требуется для проведения сессий, поэтому меня не посвящали в цель его поездки на конференцию. Полагаю, это связано с разработками по борьбе с зависимостями, — через некоторое время ответил Мори, почему-то окинув Чую внимательным взглядом, и неожиданно добавил: — Как у вас с Дазаем? — Что? — его вопрос, заданный буквально из ниоткуда, поставил Чую в тупик. Что значит, как у него с Дазаем? — Ваши отношения, — конкретизировал Мори, всё ещё меривший его непонятным пристальным взглядом. — Я так понимаю, он теперь знает правду о тебе. Это что-то изменило? — Да, наверное. Мы стали лучше общаться, — а ещё в его присутствии у меня внутри всё переворачивается и я не знаю почему, пронеслось в голове у Чуи, но говорить это вслух он, конечно, не стал. Он вообще не понимал, почему Мори завёл этот разговор. — Он, в принципе, ничего, когда не ведёт себя, как придурок. — Рад слышать, — он, кажется, действительно был доволен, так как в голосе не слышалось формальности, с которой часто произносят эту фразу. — А ты? Что у тебя с эмоциями? — Всё то же самое, если не считать, что недавно я разрыдался, как младенец, когда рассказывал о своём мёртвом бывшем, — Чуе вдруг захотелось свести всё в шутку, потому что этот разговор начинал откровенно напрягать его. С чего Мори вдруг интересуется их отношениями с Дазаем, а потом спрашивает про эмоции? Конечно, всё можно было списать на то, что мужчина просто хотел был в курсе событий, так как уезжал на какие-то курсы повышения квалификации и давно не видел Чую, но у него складывалось ощущение, что у этих вопросов было двойное дно. — Видимо, печаль к тебе тоже вернулась, — задумчиво проговорил Мори, на секунду прикрыв глаза. — Больше ничего? — Я… — Чуя замолчал, потому что не знал, стоит ли говорить о том, что одолевало его последнее время. С одной стороны, только сегодня утром он размышлял о том, что было бы неплохо это с кем-нибудь обсудить, с другой, он вдруг почувствовал чёртово смущение, будто был школьником, которого родители спрашивают, не нравится ли ему кто-то из класса. Неожиданно Чуя ощутил, как у него полыхают уши, будто он собирался сообщить что-то постыдное, и как же хорошо, что за волосами их было не видно. На самом деле, Чуя даже не знал, что хотел сказать, учитывая, что не смог определить эти чувства даже для себя самого. Не рассказывать же, что он пялился на Дазая в душе и что в его присутствии в голове всё путается, а тело наполняется странным теплом. Хотя, пожалуй, последнее звучало наиболее безобидно. Может, Мори и правда поможет ему разобраться в себе, в конце концов, это была его работа. — Не знаю. Я очень странно себя чувствую, когда нахожусь рядом с Дазаем, — снова начал Чуя, чувствуя себя трехлетним ребенком, который уже всё на свете понимает, но не может выудить нужные слова из своего скудного словарного запаса. — Внутри как будто становится тепло, даже когда я боюсь или злюсь. Если это чувство вдруг появляется, то все негативные перекрываются, и я опять не испытываю эмоций, а если оно появляется одно, то я думаю о друзьях из приюта или о Сюдзи, или ещё о чём-то хорошем… Не найдясь, как ещё описать свои ощущения, — нет, он точно тупел — Чуя опять замолчал, подняв взгляд на Мори, который, в свою очередь, так же пристально смотрел на него. — Да ты никак влюбился, — неожиданно выдал он. Это что, шутка такая? — Не думал, что вы, из всех людей, будете шутить такими вещами, — мрачно ответил Чуя, внутри которого всколыхнулась злость вперемешку с грустью. Мори действительно не был похож на человека, который стал бы шутить на подобные темы, он в принципе был не из шутливых, но его предположение звучало предельно абсурдно. — И в мыслях не было, — спокойно ответил мужчина, заметив, видимо, как исказилось выражение лица Чуи. — Я лишь анализирую сказанное тобой. А если добавить сюда то, что ты спишь с Дазаем в одной постели, то… — Что? — бесцеремонно перебил его Чуя, которого эти слова практически повергли в шок. — Какого… Откуда вы знаете?! — Я же говорил, что искал тебя сегодня утром. В первую очередь я пошёл в комнату, потому что думал, что ты ещё спишь. Тебя там уже не было, но был Дазай, спящий в твоей кровати, на которой лежало две подушки. Выводы сделать несложно, — деликатно закончил Мори. От его слов Чуе захотелось вскочить с кресла, разбежаться и пробить головой стену от злости. Злился он, правда, не на мужчину, а на себя, потому что, стараясь каждый день не выдать эмоции перед охраной и персоналом, с Дазаем он расслабился и упустил элементарное. То, что случайно замеченный кем-то совместный сон может вызвать кучу вопросов. И ему просто невероятно повезло, что единственным человеком, ставшим этому свидетелем, был Мори. По крайней мере, теперь понятно, с чего он вдруг завёл этот разговор. — Не мог я влюбиться, — настойчиво пробормотал Чуя, стараясь игнорировать мурашки, которые теперь бегали вдоль позвоночника от мыслей, что их мог случайно увидеть кто-то не тот. Чёрт, как же он облажался. Просто фантастический кретин. — Это просто что-то непонятное, что-то… Я не знаю, что, — казалось, что он сам не хочет этому верить, потому что это казалось слишком нереальным. Чувство любви осталось в далеком прошлом и вряд ли сможет вернуться так же просто, как страх или гнев. — Почему ты спишь с Дазаем? — Чуя вдруг почувствовал себя преступником на допросе. Господи, ну почему он решил уйти из комнаты пораньше именно сегодня? — Ему снились кошмары, постоянно, он просыпался и будил меня. Однажды я предложил поспать со мной, чтобы проверить, будет ли ему так спокойнее, — монотонным голосом ответил он, чувствуя, как мозг буквально взрывается от переполняющих его мыслей, а тело внутренне подрагивает от эмоций, причём, кажется, ото всех сразу одновременно. — Снились кошмары? — переспросил Мори, сделав особый акцент на прошедшем времени. В ответ Чуя лишь вымученно провёл ладонями по лицу. — Послушай, Чуя, я, даже несмотря на свою профессию, не могу залезть тебе в голову, как и не могу достоверно сказать, как работает возвращение эмоций, потому что никогда не сталкивался с этим. Могу лишь судить, что негативные эмоции, очевидно, менее долгоиграющие, но более яркие, поэтому и пропали, и вернулись первыми. С положительными, видимо, всё сложнее, поэтому ты и не можешь так просто идентифицировать, что с тобой происходит. Чуя упорно молчал, думая о том, что такими темпами пропустит завтрак. — Я, конечно, ни на чём не настаиваю, ты должен сам разобраться в себе, но… тепло внутри, совместный сон без надобности, то, как ты беспокоился о Дазае, — задумчиво перечислял Мори. — Ещё небось считаешь его красавчиком, — неожиданно добавил он, на секунду лукаво улыбнувшись. — Ну, он довольно симпатичный, — беспомощно признал Чуя, радуясь, что Мори не умел читать мысли и не узнает, как сегодня же утром он мечтал сообщить спящему Дазаю, какой он красивый. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. В голове у Чуи словно пронеслась ретроспектива последних недель. Тех, в которые он начал гоняться за тем непонятным тёплым чувством, которое неизменно от него ускользало. Он подумал о том, как, засыпая, будто невзначай чуть отодвигался от стены, чтобы оказаться к Дазаю поближе. Как внимательно смотрел, как двигается его кадык, когда он над чем-то хохотал, откинув голову назад. Как напрягся в день, когда сосед сообщил, что больше не видит кошмары и предложил спать раздельно. Как злился на Каджи, когда тот занимал всё внимание Дазая и дотрагивался до шрама у него на лбу. Не просто злился, а ревновал. Ревновал к чёртовому Каджи, представить Дазая в отношениях с которым мог разве что полный псих. И Чуя, кажется, этим психом и был. — Довольно симпатичный, — с лёгкой беззлобной иронией в голосе повторил Мори, не заметив, видимо, бури, происходящей внутри у Чуи, и тут же посерьезнел. — Слушай, я знаю, какие твои эмоции сильные, когда возвращаются, но я бы посоветовал тебе быть поосторожней. Конечно, ты истосковался по любви и всё такое, но… Но Чуя больше не слушал его. Поспешно выскочив из кабинета и не обращая внимания на оклики, он уже бежал к палате, чувствуя, как голова буквально пульсирует от мыслей. Его не волновало, что кричал ему вслед Мори, как и то, что его внезапная пробежка может вызвать вопросы, если его кто-то увидит. Он просто поверить не мог в то, что снова стал способен на любовь. Он, жалкий подопытный кролик, который был охвачен только негативными эмоциями, мог почувствовать что-то настолько чистое и искреннее. Это казалось нереальным и даже отчасти нелепым. С другой стороны, нечто подобное было вполне закономерно, ведь именно с Дазаем Чуя проводил большую часть своего времени, именно этот человек смог разглядеть в нём личность, а не очередной исход эксперимента. Узнав его поближе, рядом с ним Чуя снова чувствовал себя живым и хотел верить во что-то лучшее, даже не казался себе моральным уродом, отличающимся от всех вокруг. И как метко заметил Мори, Дазай обладал очень недурной внешностью, от одной мысли о которой внутри Чуи снова разлилось приятное тепло. Любовь. Одна только мысль об этом чувстве казалась ему странной, чуждой и неправильной. Он всё ещё не мог смириться с внезапным осознанием, накрывшим его. Была ли любовь эмоцией? Была ли это вообще она? Вдруг он, разучившийся чувствовать что-то хорошее, всё неправильно понял, невольно подталкиваемый словами Мори? Однако все сомнения разом отпали, когда Чуя оказался в их комнате и увидел заспанного Дазая, недоуменно оглядывающегося в его поисках. Растрепанный и слегка дезориентированный, он выглядел ещё лучше обычного, таким знакомым и домашним, что от переполнявшего его тепла Чуя был готов замурлыкать, как кот, которых никогда особенно не любил. — Эй, где ты был? Я уж думал, тебя сдали на опыты, — не слишком удачно пошутил Дазай, расплывшись в своей фирменной улыбке. Улыбке, которая побудила Чую сделать то, что казалось ему единственно верным в этой безумной ситуации. Пройдя всю комнату в три больших шага, он буквально упал на кровать рядом с Дазаем, в глазах которого на секунду блеснули недоумение с лёгкой примесью страха — он не привык к такому бурному проявлению эмоций с его стороны. Однако это мало заботило Чую, потому что он уже решительно схватил Дазая за волосы и, больше ни секунды не колеблясь, крепко и немного неряшливо его поцеловал. От давно забытого ощущения чужих губ на своих внутри него словно что-то взорвалось, и ему начало казаться, что он умрет прямо здесь и сейчас, такими сильными были эмоции. Было ощущение, что он чувствует всё и сразу, что его затягивает в водоворот, выплыть из которого невозможно. Наверное, Чуя и правда отключился бы, если бы не Дазай, который, удивленно вздохнув, почти сразу не отстранился от него и, меряя недоуменным взглядом, пробормотал: — Чёрт, не знал, что ты так… Такой… — он замолчал, не в силах найти слова, которые выразили бы его удивление, поэтому просто неловко стер с подбородка слюни и упёрся лбом Чуе в плечо. Он же просто сидел, кривя губы в улыбке. Думая, как приятно быть причиной того, что вечно болтливый Дазай лишился дара речи, и всеми силами пытаясь понять, куда его заведёт это новое и такое безумное чувство.