Science And Salvation

Возвращение в реальность оказалось болезненным и неприятным. Открыв глаза, Чуя обнаружил, что лежит на скрипучем кожаном диване в небольшом кабинете, который раньше никогда не видел. Комната плыла и кружилась перед глазами, словно он слишком долго катался на карусели, тело вело, даже несмотря на горизонтальное положение. Казалось, что он проваливается в пустоту, бесконечно летит в пропасть, дна у которой не предвидится. Голова была словно набита ватой, а во рту пересохло настолько, что язык превратился в кусок шершавой древесной коры, которая царапала такое же сухое нёбо. Последним, что Чуя помнил, перед тем как оказаться здесь, было то, что он лишился сознания прямо на сцене во время конференции, потому что в конечном итоге не смог совладать с эмоциями. Потому что узнал, что Дазай был в опасности. Удостоверился, что все его подозрения, ощущение, будто он что-то упускает, и, казалось бы, беспричинная паранойя, терзавшая его не один день, оказались не беспочвенными, не вызванными его воспалённым, отвыкшим от эмоций сознанием. Дазай действительно стал жертвой тех же экспериментов, что и он, поданных под видом новой программы по лечению зависимостей. Всё, начиная со шрама внизу живота и терроризировавших его кошмаров, было не просто так, не совпадением или неверно истолкованными мелочами. Никогда не обладавший выдающейся интуицией, в этот раз Чуя словно чувствовал что-то неладное, однако позволил убедить себя, что причин для беспокойства не было. Возможно, слишком хотел поверить в ошибочность своих догадок, поэтому и успокоился, не получив их стопроцентного подтверждения. Проблема состояла в том, что теперь оно у него было, но он понятия не имел, что делать с этой информацией. Вспомнив про Дазая, Чуя судорожно вздрогнул всем телом и, практически подскочив в сидячее положение, принялся затравленно оглядываться по сторонам. Это движение, однако, едва не стоило ему ещё одного обморока — конечности неожиданно налились слабостью, в голове помутнело, а зрение на несколько секунд заслонила тёмная пелена. Кое-как вернув себе самообладание, он уже спокойнее оглядел комнату, опасаясь делать резкие движения. Дазая рядом, конечно же, не было. Зато была знакомая доктор Йосано, чья неизменная заколка-бабочка красиво поблескивала, ловя на себе яркий свет флуоресцентных ламп. Услышав возню у себя за спиной, она повернулась к нему и одарила своей дежурной улыбкой: — Господин Накахара, лягте обратно и старайтесь не делать резких движений. Есть риск повторной потери сознания, — лёгким движением соскочив со стула, на котором до этого сидела, она подошла к нему и приложила ладонь к покрытому испариной лбу, словно проверяя температуру. — Как вы себя чувствуете? — Голова немного кружится. И очень хочу пить, — еле ворочая языком, надтреснутым голосом произнёс он, уставившись на свои трясущиеся руки. Поднять взгляд Чуя не решился, так как не был уверен, что в текущем состоянии сможет скрыть все эмоции, которых у него сейчас было с избытком. — Пейте небольшими глотками, — деловитым тоном велела женщина, протянув ему бутылку с водой и надевая манжету тонометра на свободную руку. — У вас сильно упало давление. Вероятно, это и послужило причиной обморока, но по возвращении в клинику мы проведём более полное обследование, чтобы исключить опасные состояния, — на той же ноте продолжила она, сосредоточенно глядя на экранчик прибора. Сделав несколько глотков блаженно прохладной воды, Чуя почувствовал себя чуть лучше, в голове немного прояснилось. Однако он всё ещё ощущал в висках пульсацию крови, чей ритм словно синхронизировался с ритмом, с которым доктор Йосано качала грушу тонометра. Сосредоточившись на давлении на руку, он делал мелкие глотки, стараясь не думать о Дазае, потому что от мыслей о нём внутри всё болезненно сжималось, а тело снова наполнялось слабостью. Как же ему сейчас хотелось вернуться в прошлое, на день назад, когда главной его проблемой было только то, переспят ли они наконец. — Отлично, давление стабилизировалось, — заключила доктор, спуская остатки воздуха из аппарата. — Но пока не следует делать резких движений, а лучше вообще не вставать. Полежите пока здесь. — А мне нельзя… — почувствовав, что его голос вот-вот дрогнет от поднимавшегося внутри напряжения, Чуя поспешно сделал глоток воды, чтобы дать себе немного времени совладать с эмоциями. — Вернуться в номер? — ему совсем не улыбалось валяться в кабинете. Хотелось поскорее увидеться с Дазаем, чтобы… Просто, чтобы удостовериться, что с ним всё в порядке. Не то чтобы Чуя считал, что, раз уж ему стало известно об эксперименте, Дазай волшебным образом разом лишится всех эмоций, но не знать, в каком он сейчас состоянии, было невыносимо. Судя по взгляду, которым парень вцепился в него в те пару секунд между обмороками, на душе у него творилась полная неразбериха. И, несмотря на кошмарность ситуации, породившей этот взгляд, у Чуи на секунду мелькнула эгоистичная мысль, от которой он внутренне усмехнулся, — было приятно лишний раз видеть, что Дазай за него беспокоится. — Попробуйте немного походить. Понимая, что от этих нескольких шагов зависит, отпустят его в номер или заставят и дальше лежать под надзором на этом чёртовом диване, Чуя собрал в себе все малые силы, которые у него остались, и неспешно встал. Чувствуя, как голова снова наполнилась неприятной лёгкостью, а тело, наоборот, будто стало весить килограмм на сто больше, он на секунду с силой зажмурился и решительно зашагал туда-сюда, думая только о том, как бы не рухнуть на пол. Кровь, пульсировавшая в висках, забилась ещё сильнее, а спина покрылась потом, как на тяжёлой силовой тренировке, но, в целом, ощущения, что сознание снова покинет его, не было. — Видите? Всё нормально, — остановившись и как бы невзначай прислонившись к стене, потому что не доверял подкашивающимся ногам, сообщил Чуя, едва не улыбнувшись. Он хотел побыстрее покинуть кабинет не только для того, чтобы увидеть Дазая, но и чтобы поскорее оказаться вдали от чужих глаз, так как совсем не доверял своей способности прятать эмоции в таком состоянии. — У вас, наверное, есть дела поважнее, чем нянчиться со мной. Не буду вас задерживать. — Нянчиться с пациентами — моя работа, — практически ласково улыбнулась доктор Йосано, глядя на него. Несмотря на то, что женщина тоже была работницей проекта «Без чувств», у Чуи она не вызывала отторжения, так как всегда относилась к нему по-человечески, будто он был обычным пациентом, а не лабораторной крысой. Возможно, причиной этому служило то, что она устроилась в центр всего три года назад и ещё не очерствела и не стала смотреть на подопытных, как на расходный материал. — Но вообще-то да, дела у меня есть. Конференция ещё не закончилась, осталась ещё пара блоков после перерыва, а я сегодня ассистентка профессора Н. С этими словами она высунулась за дверь и окликнула Фукудзаву, который всё это время ждал за ней. Увидев привычно непроницаемое лицо охранника, Чуя едва с облегчением не вздохнул, так как боялся, что тот может всё ещё быть в конференц-зале и сопровождать его будет кто-то другой. Слегка вежливо поклонившись на прощание доктору Йосано, он уже более бодрым шагом вышел из кабинета, всеми силами игнорируя слабость в теле, которая усиливалась с каждым движением, на случай, если она вдруг передумает и всё-таки решит оставить его отлеживаться здесь. — Где Дазай? — едва оказавшись за дверью, спросил Чуя и быстро зашагал в сторону лифта, пару раз влетев плечом в стену, как пьяный, потому что у него потемнело в глазах. — В номере. Да постой ты, — непривычно раздражённым тоном окликнул его Фукудзава и схватил за плечо, вынуждая остановиться. — Ты на ногах еле стоишь. Если не успокоишься, то отправишься обратно к доктору Йосано. — Не могу я, блять, успокоиться, — сквозь зубы прошипел Чуя, грубо выдернув плечо из хватки мужчины. Он никогда не позволял себе такого поведения с ним, но сейчас, когда больше не было необходимости скрывать эмоции, с готовностью отдался злости, вспыхнувшей внутри в ответ на нравоучения Фукудзавы. Он уже был сыт по горло сегодняшней актёрской игрой и не собирался и секунды продолжать её без острой необходимости. — Я в состоянии пройти несколько метров с той скоростью, с какой считаю нужным. — Как скажешь, — неожиданно спокойно ответил Фукудзава и остановился, скрестив руки на груди. Кажется, не только Чуе осточертела эта конференция. Гордо вздёрнув нос, он отвернулся от мужчины и настойчиво продолжил свой путь, не только не снизив скорость, но и немного ускорившись. Перед глазами опять потемнело, его повело в сторону так, что он чуть не сшиб стоявшую на пути огромную вазу с сухоцветами, лишь в последний момент восстановив равновесие. Сжав зубы и кулаки, Чуя упёрто шагал вперёд, гадая, какого чёрта лифт, который был всего в нескольких метрах от кабинета, никак не хотел приближаться. Однако долго размышлять ему не пришлось, потому что очередной провал в темноту кончился тем, что ноги у него подкосились так сильно, что он не удержался и полетел назад и, наверное, сильно бы приложился затылком о покрытый ковром пол, если бы его не поймал Фукудзава, который, оказывается, всё это время шёл сзади. Чёртово, блять, всё. — Всё ещё в состоянии? — всё тем же спокойным голосом поинтересовался мужчина, хотя у него в глазах явно виднелось довольство собой. Ничего не ответив, Чуя лишь одарил его испепеляющим взглядом, словно это он был виноват в его состоянии, однако позволил взять себя повыше локтя для поддержки и пошёл медленнее. Он сам до конца не понимал, почему так злился, но, видимо, перегруженная нервная система и мозг выдавали наиболее понятную реакцию на пережитый за весь день стресс. — Если понадоблюсь, мой добавочный номер вы знаете, — с непроницаемым выражением лица напомнил Фукудзава, когда они оказались у двери номера. Чуя был практически уверен, что внешне спокойный охранник сейчас мысленно материл его и проклинал себя за то, что согласился их сопровождать. А может, заодно и Мори, учитывая, что эта идея принадлежала ему. — В Йокогаму завтра выезжаем в восемь утра. Будьте добры в этот раз быть готовы к нужному времени, — явно намекая на утреннюю сцену, с некоторым нажимом произнёс он. В ответ Чуя лишь кивнул, потому что всё ещё не до конца доверял себе и не был уверен, что снова не нагрубит на пустом месте, а грубости Фукудзава, который носился с ними явно больше, чем входило в его обязанности, точно не заслуживал. Первым, на что он обратил внимание, переступив порог номера, был резкий запах сильно прокуренного помещения. Его источник нашёлся быстро — Дазай сидел за столом и курил уже явно не первую сигарету из новой пачки, которую, видимо, ему пожертвовал Фукудзава. Он, взъерошенный, всё ещё одетый в брюки и рубашку, которая теперь была полностью расстёгнула, выглядел паршиво. Таким Чуя не видел его никогда, даже в первые дни нахождения в клинике, когда он был потерян и дезориентирован от нового места и не самой приятной обстановки. Очевидно, что произошедшее сегодня ударило по нему больше, чем можно было предположить. — Чуя! — едва завидев его, Дазай откинул недокуренную сигарету в сторону пепельницы, даже не потрудившись её затушить и удостовериться, что попал. Вместо этого он подлетел к Чуе и то ли обнял, то ли вцепился в него, уткнувшись носом в макушку. Чувствуя его тёплые руки, обвивающие талию, и учащённое сердцебиение, Чуя невольно вспомнил о конференции и о том, что вскоре Дазай может лишиться этого всего вместе с эмоциями, которые у него под видом лечения зависимости пытались отнять. — Дазай, я… — в глазах неприятно защипало, словно он собирался заплакать, поэтому Чуя замолчал, лихорадочно соображая, что ответить. Он не знал, понял ли Дазай, что говорил в своей речи профессор Н, слушал ли вообще его, но выяснять это не собирался. Как и говорить ему о том, что узнал сам. Возможно, это было трусливо и малодушно, но Чуя решил пока сохранить своё открытие в тайне, то ли чтобы уберечь от неприятных переживаний Дазая, то ли себя. Забавно, что уже второй раз за время их знакомства он собирался скрывать информацию о манипуляции эмоциями, только на этот раз не своими. — Мне надо в душ, — наконец, нашёлся он. — Тебе помочь? — голос Дазая звучал непривычно мягко. — Нет, всё нормально, я справлюсь, — несмотря на то, что от такого предложения у него стало тепло внутри, Чуя даже не думал принимать его, потому что в первую очередь хотел побыть один. Ему надо было хотя бы относительно прийти в себя и обдумать дальнейшие действия. — Уверен? — Дазай приподнял его голову за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Да, доктор Йосано дала мне какую-то таблетку и мне стало лучше, — соврал Чуя, пользуясь тем, что парня не было рядом с ним в момент пробуждения и он не видел, в каком он на самом деле был состоянии. — Постарайся не прокурить себе мозги, пока меня нет, — попытался пошутить он, быстро чмокнув Дазая в отдающие табаком губы. Предусмотрительно заперевшись, Чуя подошёл к раковине и, вцепившись в неё, уставился на себя в зеркало, пытаясь собраться с мыслями. Человек, смотревший на него, выглядел практически жалко — он был ужасно бледным, по скуле расплывался синяк, резко контрастирующий с бесцветной кожей, который, видимо, стал результатом падения на сцене. Волосы, собранные утром в аккуратный хвост, неряшливо свисали вокруг лица и выглядели так, будто их не мыли не меньше недели. Встретившись со своим отражением взглядом, который был не то безумный, не то потерянный, Чуя отвернулся, предпочтя не рассматривать себя в таком состоянии. Сбросив наконец пропитавшуюся потом рубашку, а за ней и всю остальную одежду, он встал под душ, даже особо не заморачиваясь настройкой температуры воды. Чувствуя, как еле теплый поток стекает по волосам, плечам и дальше по телу, Чуя неподвижно стоял, пытаясь переварить всё, что произошло за последние несколько часов, даже несмотря на то, что думать об этом совсем не хотелось. Потому что от одной только мысли, что с Дазаем происходило то же, что когда-то и с ним, что из этого живого, болтливого и всё ещё раздражающего создания он может превратиться в лишь пустую оболочку человека, внутри всё сжималось. Когда Чуя сказал Мори, что не хочет опять быть свидетелем того, как кто-то проходит через подобное, в нём говорил только страх и обычная рациональность, которая и без всяких эмоций подсказывала, что зрелище это не из приятных, не говоря уже о бесчеловечности самого эксперимента. Сейчас же всё изменилось — он был глубоко привязан к Дазаю и мысли о том, что с ним может произойти, вызывали практически физическую боль. Фыркнув, чтобы избавиться от попавшей в нос воды, Чуя подумал о родителях Дазая — как они отреагируют, когда узнают, что из их единственного сына сделали подопытного кролика? Ему удалось мельком увидеть мать парня, когда она приходила уладить какие-то бумажные вопросы, и тогда он понял, что женщина любит и волнуется за своего ребёнка, хоть и старается скрыть это под напускной официальностью. Со слов Дазая он знал, что они не были особо близки, особенно, когда он стал старше и полностью погрузился в свой разрушительный образ жизни, но это не мешало ей заботиться и переживать о своём ребёнке, пусть тот уже и был взрослым мужчиной. Вряд ли она будет счастлива получить отрешённое от всего мира подобие человека вместо своего улыбчивого мальчика. Почувствовав, что начинает замерзать, он подкрутил воду и наспех помылся, решив слишком долго не задерживаться в ванной, чтобы не заставлять Дазая волноваться. Да и что изменится, даже если он проторчит здесь хоть до завтрашнего дня? Уставший мозг всё равно уже не соображал, поэтому обдумывать всё придётся позже. А сейчас лучше отдохнуть и провести время с Дазаем, пока у них ещё есть шанс делать это. Пока Дазай ещё… Дав себе не мысленную, а вполне реальную пощёчину, Чуя быстро вытерся и оделся и, ещё раз взглянув на себя в зеркало, вышел в номер, стараясь придать лицу максимально расслабленное или хотя бы нейтральное выражение. Дазай сидел всё на том же месте и снова курил, откинувшись на спинку стула и пуская вверх колечки из дыма. Он выглядел почти расслабленно, если бы не едва уловимое напряжение в плечах, не то, как плотно он сжимал губы, когда затягивался. По этим крошечным признакам Чуя видел, что внутри у Дазая наверняка творился такой же раздрай, как и у него самого, и от этого было одновременно грустно и радостно. Он грустил, потому что не хотел, чтобы парень проходил через подобные переживания, радовался — от того, что он пока мог это чувствовать. Решив не отвлекать его от курения, которое, очевидно, его успокаивало, Чуя молча лёг в пахнущую свежепостиранным бельём кровать, чтобы наконец отдохнуть и согреться. Не прошло и минуты, как Дазай скользнул к нему под одеяло, распространяя вокруг себя противный запах сигаретного дыма, но Чуя не стал это комментировать, он был просто рад, что парень рядом. Притянув Чую к себе, Дазай принялся привычным движением поглаживать его по спине, пересчитывая пальцами позвонки и едва ощутимо касаясь боков, чтобы не стало щекотно. Разнежившись в его объятьях, Накахара, впервые с момента завтрака, расслабился, чувствуя, как его одолевает дрёма. Прикосновения Дазая и его размеренное дыхание убаюкивали, а уставшее тело с готовностью поддавалось распространяющейся по нему слабости. Негромко зевнув, он ещё ближе придвинулся к парню и прикрыл глаза, намереваясь немного подремать, однако его желанию не суждено было сбыться, потому что Дазай, приподнявшись на локте, спросил: — Болит? — с этим он мягко коснулся синяка на скуле Чуи, про который тот уже забыл. — Нет, нормально, я про него даже не знал, пока не увидел, — сонно сощурившись, он посмотрел на Дазая, который теперь нависал над ним, внимательно разглядывая лицо. — Что с тобой случилось на конференции? Я просто до усрачки испугался, когда увидел, что ты валяешься на полу, — он снова провёл пальцем по его пострадавшей скуле, потом очертил им нос, тронул губы и обрисовал подбородок, делая это так внимательно, будто они впервые встретились после долгой разлуки. Его поведение казалось немного странным, учитывая, что Дазай не отличался особой нежностью, а сейчас вёл себя под стать героям романтических историй. — Доктор Йосано сказала, что у меня сильно упало давление, поэтому я упал в обморок. Наверное, мозг просто перегрузился от того, сколько эмоций мне приходилось сдерживать, — без зазрения совести соврал Чуя, прикрыв глаза на случай, если взгляд как-то выдаст его. Хотя, его слова были не совсем ложью, учитывая, что сознания он лишился действительно из-за резкого всплеска эмоций, в частности, страха. Однако об этом Дазаю знать было необязательно, как и о причинах такой реакции. — Но мне уже лучше, — а это ложью уже не было: приняв душ и полежав немного в удобной кровати, а не на жёстком диване, Чуя и правда почувствовал, что к нему вернулись силы, как физические, так, отчасти, и моральные. По крайней мере, ему больше не хотелось паниковать от одного только взгляда на Дазая. Он ни в коем случае не оставит этот вопрос на самотёк, но решил подумать обо всём позже, когда вернётся в привычную обстановку клиники и сможет проанализировать всё по порядку. — Я вообще не знаю, как ты это выдержал, — в его глазах читалось нечто, похожее на восхищение перемешанное с грустью. — Когда этот тип начал рассказывать про эксперимент, про то, как они над тобой издевались, меня и самого накрыло. Мне просто пиздец как хотелось дать ему в рожу. — Я привык, — пожал плечами Чуя, которому уже становилось жарковато от навалившегося на него Дазая. — В смысле, не в обмороки падать, а к тому, что обо мне говорят, как о вещи. Вместо ответа Дазай наклонился ниже и мягко его поцеловал, невесомо касаясь всё ещё суховатых губ. Он двигался медленно, почти нерешительно, словно они целовались впервые и он не был уверен, ответят ли на его ласку. Когда он наконец проник языком ему в рот и углубил поцелуй, став привычно напористым, в голове Чуи возникла непрошенная мысль — а долго ли ещё Дазай будет оставаться таким? Сколько ещё он будет целовать его при каждом удобном случае, всегда в итоге жадно и немного собственнически, будто ему может больше не предоставиться возможности сделать это? Когда он прекратит, даже несмотря на их изменившиеся отношения, подкалывать его и донимать, называть крошкой Чу и отпускать идиотские шуточки? Как скоро в его взгляде пропадёт лукавый огонёк, а в прикосновениях — расслабленная ласка, переходящая в страсть и поспешность? Когда он перестанет быть нормальным? — Всё нормально? — Дазай, на чьих щеках уже играл румянец, а глаза стали слегка мутными от нарастающего возбуждения, отстранился и внимательно посмотрел Чуе в лицо. — Ты не хочешь? Я просто подумал, что, пока мы здесь, можно… Не дав ему договорить, Чуя дёрнул его за ворот футболки и потянул на себя, впиваясь в губы и изо всех сил стараясь гнать от себя переполнявшие голову мрачные мысли. Сосредоточившись на языке Дазая, который он, судя по ощущениям, пытался затолкать ему в глотку, его учащённом дыхании и рукам, которые уже гуляли у него под футболкой, он старался не думать о том, как скоро этого лишится. Выгнувшись практически дугой, Чуя прижался бёдрами к Дазаю, надеясь, что физические ощущения перебьют моральные терзания, однако от дрожащего стона, сорвавшегося с губ парня, внутри всё сжалось. Чувствуя, как Дазай наваливается на него, трётся о пах в поисках контакта, как горячие губы прижимаются к его шее, оставляя дорожку слюнявых смазанных поцелуев, он метался между физической реакцией тела, охваченного возбуждением, и предательскими страхами и сомнениями, наводняющими его голову, несмотря на приятные ощущения. Когда Дазай быстрым движением стянул с него футболку и припал к ключице, облизывая и покусывая её, Чуя думал о том, когда он перестанет бояться. Когда он провёл языком по его кадыку, очертил линию челюсти и снова накрыл губы своими, задавался вопросом, как скоро он разучится смеяться. Когда Дазай ещё сильнее вжался в его пах и принялся двигать бёдрами в размеренном ритме, даже не потрудившись избавиться от разделяющей их ткани и тяжело дыша, Чуя спрашивал себя, чем, в итоге, кончится его эксперимент — потерей эмоций или рассудка? Лёжа в объятьях Дазая, который, кажется, решил кончить от трения прямо в штаны, как какой-нибудь подросток, он больше не мог смотреть на него, как раньше, потому что знал, что прямо сейчас, в эту самую секунду, пока он зацеловывал его шею и горячо шептал что-то на ухо, внутри него происходили необратимые изменения. И Чуя, который потерял столько времени, потому что не смог их заметить, не сумел понять и докопаться до сути, чувствовал себя виноватым. Ловя каждый вздох Дазая, дрожа под его прикосновениями, он ощущал себя самозванцем, который пользовался человеком, которому должен был помочь, но не сделал этого, отвлёкшись на удовлетворение своих потребностей. — Дазай, постой, — кое-как совладав со сбившимся дыханием, он положил ладонь парню на грудь и чуть надавил на неё, вынуждая отстраниться. От взгляда потемневших от возбуждения глаз Дазая, от того, каким он, весь взъерошенный, с припухшими губами и уже ярким румянцем на щеках выглядел живым, внутри всё сжалось. — Я… Я не могу. — А? — до затуманенного желанием мозга Дазая, кажется, не сразу дошло сказанное, да и напряженный член Чуи, который упирался ему в бедро, явно говорил о том, что он тоже хочет его, но непонятно почему отказывается посреди акта. — Я… — он лихорадочно соображал, стараясь придумать достойную причину остановиться, которая не задела бы Дазая и не испортила их отношения, потому что только этого ещё сейчас не хватало, чтобы у него окончательно поехала крыша. Но он не мог, просто не мог продолжить, несмотря на естественную реакцию тела и на то, что хотел этого. Потому что каждое движение, каждый задавленный вздох отдавались в нём иррациональным чувством вины за собственную глупость. — Прости, у меня опять кружится голова. Похоже, ей не пошло на пользу, что вся кровь прилила в другое место, — попытался пошутить Чуя, чувствуя себя последним мудаком за то, что врёт и вот так всё обламывает. — Может, позвать Фукудзаву, чтобы он сходил за доктором Йосано? — в глазах Дазая смешались беспокойство и ещё не спавшее возбуждение, и выглядело это практически забавно, если бы не обстоятельства. — Побереги его психику, — с чуть натянутой улыбкой ответил Чуя, убрав прилипшую к щеке влажную от пота прядь ему за ухо. Внутри образовалась неприятная пустота, которую хотелось заполнить самым простым известным ему способом — близостью с Дазаем. Поцелуем или хотя бы объятиями, но он знал, что был не в праве делать этого, давая распалённому парню надежды на продолжение, когда сам только что прервал его. — Мы его и так уже достали. Всё нормально. Просто, видимо, ещё рановато для такой активности. — Уверен? — Дазай подозрительно прищурился и уставился на него, словно пытался прочитать мысли. Было заметно, как он пытается переключиться с того, как ещё пару минут назад лихорадочно тёрся о пах Чуи, на адекватный разговор. — Уверен, что всё нормально, или что для активностей ещё рановато? — лукаво улыбнувшись, он не удержался и мимолётно чмокнул его в губы, моментально отстранившись, чтобы не дать и шанса вовлечься в поцелуй. Вместо ответа Дазай повалился рядом с ним и уставился в потолок, прикрыв глаза и пытаясь восстановить учащённое дыхание, от которого всё ещё тяжело вздымалась грудь. Последовав его примеру, Чуя тоже направил взгляд в никуда, стараясь игнорировать, как сильно была натянута ткань на шортах парня, — впрочем, и на его тоже, — и чувствуя себя последним идиотом. Он был рад, что Дазай не стал спорить или обижаться, что поверил в его ложь и ему не пришлось разыгрывать спектакль и дальше. Даже немного доволен собой, что смог остановиться, прервать этот наполненный странными мыслями и чувствами секс, о котором потом наверняка бы жалел. Да, Чуя, определённо, был рад и доволен. Но как же это всё, блять, было неправильно.

***

Возвращение в привычную обстановку центра, вопреки ожиданиям, не только не помогло привести мысли в порядок, но и сделало хуже. Больничные стены, обследования, которые его вынудили пройти по прибытии в клинику из-за обморока, только усиливали переживания. Каждый раз, когда Дазай уходил на свои процедуры и осмотры, Чуя не находил себе места, расхаживал по палате и нервно кусал губы, думая о том, что с ним сейчас делали и как скоро эти действия возымеют эффект. А в том, что они его возымеют, он был настойчиво уверен. Несмотря на то, что за годы проведения эксперимента его результаты всё ещё были шаткими и непостоянными и сам Чуя был единственным человеком, которого удалось полностью лишить эмоций, — пусть, как оказалось, и на время, — учёные с каждым годом совершенствовались в своих изысканиях. И не было никаких гарантий, что к этому моменту они не придумали что-то более эффективное, чем то, чем пичкали Чую и тех, кто прибыл в клинику вместе с ним. А ещё меньше их было на то, что всё пойдёт по плану и организм Дазая нормально воспримет такое «лечение». По сравнению с тем, чтобы в результате опытов частично или полностью лишиться рассудка, жизнь без эмоций казалась практически благом. Чую успокаивал лишь тот факт, что Дазая вряд ли бы повезли на конференцию, если бы им было нечем похвастаться в его отношении, значит, учёным удалось добиться каких-то положительных результатов. И, по крайней мере, пока его разум был в безопасности. Чего нельзя было сказать обо всём остальном. Сам того не замечая, Чуя вновь стал пристально следить за Дазаем, ловить каждый его жест и выражение лица, словно они вернулись в прошлое, когда он делал это по совету Мори. Правда, теперь он уже без чужих наставлений отчаянно пытался увидеть изменения, которые наверняка начали происходить в парне, понять, чего тот мог лишиться. Однако, на первый взгляд — и на второй, и на третий, и даже на сотый — ничего не изменилось. Дазай всё так же дурачился с Каджи, смеялся и шутил; несколько раз безрассудно убегал к Фукудзаве, чтобы выпросить у него сигареты, на которые его опять потянуло после поездки на конференцию, и однажды вернулся в палату очень недовольный, потому что охранник не выдержал и отчитал его, как мальчишку. Дазай неизменно забирался в кровать к Чуе по вечерам, жался к нему и целовал, периодически пытаясь перейти к чему-то большему, однако каждый раз получал отказ, сдобренный тупыми оправданиями, потому что теперь Накахара просто не мог отдаться процессу. Не то чтобы он не хотел, скорее, наоборот, Чуя с готовностью отдавался каждому прикосновению и порой был инициатором сам, но практически всегда близость с Дазаем, когда он становился наиболее эмоциональным и отзывчивым, вызывала мрачные мысли, в бездну которых он погружался, не в силах больше сосредоточиться на чём-то другом. И тогда, как в плохой комедии, он, игнорируя ноющее напряжение внизу живота и своё тяжёлое дыхание, сообщал, что очень хочет спать, у него опять кружится голова или в коридоре, кажется, кто-то ходит, прерывался, мысленно себя матеря и гадая, сколько ещё это будет продолжаться. Хотя, однажды он то ли не выдержал сам, то ли сдался под напором Дазая, который лихорадочно целовал его, до боли сжимая запястья поднятых над головой рук, и они всё-таки переспали. Ощущался этот секс максимально странно, они кончили просто от трения, даже не успев прикоснуться друг к другу, потому что Дазай был слишком перевозбуждён, а Чуя всеми силами боролся с настойчивыми мыслями, сосредоточившись на нарастающем внизу живота тепле и парне, кусающем его за плечо, чтобы не издавать громких звуков. Смывая после со своего живота их перемешавшуюся сперму, Чуя чувствовал себя практически виноватым, словно совершил что-то постыдное, чего делать не должен был. Словно это он был причиной того, что происходило с Дазаем, и вместо того, чтобы придумать, как помочь ему, развлекался с ним в постели, тратя драгоценное время. Однако, сколько бы он ни ругал себя, сколько бы не отгораживался от Дазая, придумывая всё новые и новые оправдания, никаких идей, как изменить ситуацию, не возникало. В конце концов, Чуя загнал себя переживаниями и постоянными размышлениями настолько, что перестал нормально спать. Ночь за ночью он лежал, глядя в невидимый в темноте потолок и слушая размеренное сопение мирно спящего под боком Дазая, иногда только под утро проваливаясь в беспокойную поверхностную дрёму. От такого недосна или полного его отсутствия, голова просто раскалывалась, а находиться на людях становилось невозможно, потому что он не мог адекватно воспринимать реальность, а значит, всегда существовала вероятностью выдать свои эмоции там, где это неуместно. Наконец не выдержав, Чуя попросил у доктора снотворное, сославшись на то, что громкий храп Дазая мешает ему спать. Оправдание, конечно, глупое, однако ему было плевать, так как оно помогло ему заполучить желанные таблетки и, кажется, не вызвало никаких подозрений. Несколько ночей подряд Чуя проваливался в блаженное небытие, без кошмаров и ежечасного подскакивания, однако сегодня сон не шёл вообще. Он проглотил уже две таблетки, но добился только легкой дремоты на пару часов, после которой болела голова, а внутри от ощущения собственной беспомощности поднималась злость, которая перебивала остальные эмоции. — Чуя? — неожиданно подал голос Дазай, который то ли уже не спал, то ли проснулся из-за Чуиных попыток выпутаться из его объятий. Сколько было времени Чуя не знал, но, судя сереющему за окном небу, близился рассвет. — Ты чего не спишь? — голос его был хрипловатым ото сна, а черты лица, еле различимые в темноте комнаты, расслабленными и мягкими, практически по-детски трогательными. Чуе нравилось, видеть Дазая таким, что случалось крайне редко, потому что даже наедине он не оставлял свой образ самоуверенного, неспособного на ошибку человека. — Кошмар приснился, — практически не соврал он. Да, сегодня разбудил его не кошмар, но сколько за последнее время было ночей, когда Чуя подскакивал именно от них, когда сердце лихорадочно билось в груди, потому что он видел образы Дазая, начисто лишённого эмоций. Каждый раз после этого он ещё настойчивее следил за парнем, выглядывая в нём изменения, которых так и не нашёл, сводил себя с ума подозрительностью и внутренними метаниями в попытках что-нибудь придумать, чтобы сны не стали реальностью. — Что тебе приснилось? — широко зевнув, Дазай чуть сполз по подушке и уткнулся носом Чуе в изгиб между шеей и плечом. — Да так, ерунда всякая, — отмахнулся он, потому что, конечно, не собирался рассказывать истинные сюжеты своих сновидений. — Я просто отвык от кошмаров, поэтому даже от ерунды просыпаюсь и не могу потом уснуть. — Точно? — Дазай поднял на него подёрнутый сонной пеленой взгляд, явно борясь с собой, чтобы не закрыть глаза и не отрубиться. — Точно. Спи уже, — однако он уже и так спал, открыв рот и обдавая кожу Чуи горячим дыханием. Немного завидуя Дазаю, который мог так быстро провалиться обратно в сон после внеурочного пробуждения, Чуя обнял его, прижавшись всем телом, чтобы почувствовать ставшее родным тепло. Злость, с которой он проснулся, уже спала, оставив в груди место неприятному, липкому чувству беспомощности, которое преследовало его в последнее время. Оно разливалось внутри тёмным пятном, как чай, неловким движением пролитый на белую скатерть, заполняло каждую клеточку, путало сознание и вызывало дрожь в руках. Чуя ещё никогда не ощущал что-то настолько глубинное. Даже когда давно понял, что стал невольным узником этой клиники на всю жизнь, когда узнал о смерти Сюдзи или впервые осознал, что над Дазаем тоже ставят эксперименты. То, что он испытывал сейчас, было не сравнимо ни с одной пережитой им эмоцией, даже когда они только вернулись и были обострены до ненормальных пределов. Сейчас его буквально выворачивало наизнанку от раздирающих его противоречий и переживаний, от попыток решить нерешаемую проблему и беспокойства за то, что думал Дазай о неожиданной холодности с его стороны, когда они оба полностью открылись друг другу. Казалось, что он чувствует всё и сразу, и ни одно из этих чувств нельзя было назвать положительным. Вздохнув, Чуя закрыл глаза и, вслушиваясь в чужое сопение, вновь попытался выбросить тревожные мысли из головы и хоть немного поспать. Он обязательно что-нибудь придумает, не допустит, чтобы с Дазаем случилось то же, что и с ним, нужно только понять, в каком направлении мыслить.