вернуться домой.

Холодно. Пока Занка прижимается в своей холодной курточке, Джабберу тоже холодно. Он обнимает парня в такси, удерживая его на лежачих, чтобы тот не взлетел, пока водитель такси то и дело пялится на них с переднего сидения. Да и плевать на него. Сейчас самое главное — удержать пьяного парня, и Джаббер доведёт его до теплого дома. Он думает о том, как утром его соседу будет плохо, думает, что он сейчас явно не в себе, раз так льнёт к нему. И ведь в ответ не потрогать. Он и сам понимает, что нельзя. Едет молча, только иногда спрашивает у Занки что-то, думает, что стоило и правда остаться дома. Ну, слинял бы к дружкам, покурил бы спокойно, вернулся бы домой, лёг спать. В этот раз точно не переборщил бы. Так позориться перед Занкой уже надоело. Он смотрит в окно, на огни, которые проплывают мимо, — жёлтые, красные, зелёные. В голове шумит — не от травы уже, от усталости. И от того, как Занка трётся щекой о его плечо, бормочет что-то невнятное, иногда вздыхает. Пальцы его то сжимают ткань футболки, то расслабляются — будто он даже во сне боится отпустить. Джаббер не двигается. Боится, что если пошевелится, Занка проснётся. Или не проснётся — не знает, что страшнее. Водитель что-то бурчит под нос, но Джаббер смотрит на Занку — на мокрое лицо, на красные щёки, на губы, которые приоткрыты и блестят в свете фонарей. На ресницы, которые дрожат, когда машина наезжает на кочку. Он боится, что Занка посмотрит на него иначе. Что в глазах появится стыд от собственного желания касаний. Или ещё хуже — сожаление. Что он скажет: «Я был пьян, не надо было». Джаббер сжимает челюсть. — Не надо было, — шепчет. Сам себе. Сейчас он просто спит. И Джаббер может смотреть на него сколько хочет. Не прятать взгляд. Машина останавливается у дома. Джаббер выходит, тянет Занку за собой. Тот не сопротивляется — висит на нём, спотыкается, иногда открывает глаза, но сразу закрывает. Джаббер ведёт его к подъезду, обнимает за плечи, прижимает к себе. — Скоро будем, — говорит. — Потерпи.

***

Он просыпается от жара. Занка спит, уткнувшись носом ему в плечо, дыхание тёплое, ровное. Одна рука закинута на его грудь, ноги сплетены. Джаббер смотрит на него, на спутанные волосы, на губы, которые чуть приоткрыты. Без напряжённой складки между бровями Занка выглядит младше. И беззащитнее. Джаббер не двигается. Вспоминает, как Занка смотрел на него в темноте, не отводя взгляд. Как сам тянулся, как целовал — пьяно, неловко, но так, будто ждал этого. Как шептал ему в губы, перебирая в пальцах чужую одежду. Джаббер закрывает глаза. Внутри — тепло. Не от травы, не от выпитого вчера. От чего-то другого, чему он не решается дать имя. Он открывает глаза — Занка всё ещё спит. Дышит ровно, спокойно. Джаббер осторожно, почти не дыша, убирает руку с его спины, но Занка только прижимается ближе, и ему не остаётся ничего, кроме того, как лежа смотреть на потолок. Занка просыпается. Джаббер чувствует это по тому, как замирает его дыхание, как напрягаются мышцы. Занка не открывает глаза — но уже не спит. Джаббер знает. Он лежит неподвижно, ждёт. Занка медленно убирает руку с его груди. Отодвигается. Джаббер не открывает глаза — притворяется спящим. Слышит, как Занка садится на кровати, как замирает на секунду. Как тихо выдыхает. Потом — шаги. Тихие, почти неслышные. Дверь ванной закрывается.

***

Занка игнорирует его весь день. Бросает короткие фразы через плечо, сбегает с кухни в ванную и обратно, стараясь не оставаться наедине с Джаббером, и вечером уходит в магазин один. Спать Вонгар ложится отдельно. Джаббер сидит на диване, смотрит в стену. В комнате темно — только свет фонарей пробивается сквозь шторы, рисует полосы на полу. Занка в кровати, голова накрыта одеялом. Впервые такой закрытый. Один Джаббер не спит. Слушает тишину. С постели — ни звука. Занка не ворочается, не вздыхает. Может, спит. Может, тоже не спит. Джаббер не знает. Он прокручивает в голове день. Утро — как Занка выскользнул из ванной, прошёл мимо, не поднимая глаз. Как ответил «нормально» на вопрос «как спалось» — и ушёл на кухню, даже не посмотрев в его сторону. Потом — бесконечные дела. То чайник закипел, то нужно убрать на полке, то позвонить кому-то. Занка двигался по квартире, как заведённый, не останавливаясь. Каждый раз, когда Джаббер пытался заговорить, тот находил причину уйти. В ванную. На кухню. За дверь. Джаббер предлагал помочь с ужином — «не надо». Предложил сходить в магазин вместе — «я сам». А когда Джаббер всё-таки пошёл следом, Занка развернулся и сказал: «Я один». Джаббер остался. Стоял у окна, смотрел, как Занка выходит из подъезда, как идёт к магазину быстрым шагом, не оглядываясь. Как исчезает за углом. Он не знал, что делать. Не знал, что говорить. Не знал, как сломать эту стену, которую Занка выстроил за один день. И теперь лежит на диване, смотрит в потолок, слушает тишину. Думает о том, что Занка точно всё помнит. Джаббер закрывает глаза.

***

Он игнорирует Джаббера всю неделю с понедельника по пятницу. Каждое утро — одна и та же картина. Занка просыпается раньше, уходит в душ, потом на кухню. Джаббер слышит, как он гремит чашками, как открывает холодильник, как ходит по квартире быстрыми, нервными шагами. Но когда Джаббер выходит из комнаты, Занка уже стоит у двери — обутый, одетый, готовый вылететь. — Я пошёл, — бросает через плечо. — Может, вместе? — Я собран, а ты ещё не готов. И дверь закрывается раньше, чем Джаббер успевает сказать что-то ещё. В универе Занка исчезает в толпе. Джаббер видит его спину, его светлые волосы, его походку — но догнать не успевает. А если и успевает, Занка всегда оказывается занят. То разговаривает с Рудо, то слушает Рию, то просто смотрит в телефон и не поднимает головы. — Привет, — говорит Джаббер. — Привет, — отвечает Занка. И тут же находит причину уйти: «У меня пара», «Мне нужно в библиотеку», «Я опаздываю». Джаббер не верит. Но не останавливает. Вечерами Занка возвращается поздно. Иногда Джаббер слышит, как ключ поворачивается в замке уже за полночь. Он не спрашивает, где тот был. Не подходит. Лежит на диване, притворяется спящим. Занка не включает свет. Крадётся в ванную, потом в комнату. Не смотрит на диван. Не говорит «спокойной ночи». Просто исчезает в постели. И Джаббер остаётся один в темноте.

***

К пятнице он перестаёт ждать. После пар остаётся с друзьями, чтобы покурить в знакомой квартире со старым ремонтом. Там всё тот же дым, та же громкая музыка, те же лица, которые сливаются в одно пятно. Кто-то хлопает его по плечу, протягивает зажжённую самокрутку, кто-то говорит что-то смешное — Джаббер не слушает. Он сидит на продавленном диване, затягивается, смотря в одну точку, иногда кивает, иногда улыбается — но мысли не здесь. Они там, в пустой квартире, где Занка, наверное, уже вернулся. Или не вернулся. Или ему всё равно. Надо бы его выловить. — Ты какой-то кислый, — говорит кто-то из знакомых. — Новый сосед заебал? — Да наоборот, — Джаббер затягивается, выпускает дым в потолок. — Расслабься, — ему протягивают ещё что-то, и он не отказывается. Потому что если вернуться домой трезвым, придётся думать. А думать он не хочет. Он курит и смотрит на грязный пол, на обои в цветочек, которые помнят ещё девяностые. Кто-то рядом смеётся, кто-то спорит, кто-то уже отключился и лежит на полу. Джаббер не завидует. Ему просто всё равно. А у Занки дома теплее. — Джаббер, ты слышал? — кто-то толкает его в плечо. — Что? — Да я говорю, приходи завтра. — Посмотрим, — Джаббер кивает. Не обещает. Не отказывается. Он остаётся до полуночи, потом собирается и уходит. На улице холодно, ветер срывает с крыш капли, фонари горят тускло. Он идёт пешком, не торопясь. Домой не хочется. Там пусто. Там Занка, который не смотрит в его сторону. Хотя, если не придёт, то и вовсе потеряет любые связи с ним. Один проёб — и шмотки за дверь. Он заходит в круглосутку, берёт пиво — две бутылки, потом думает, ставит обратно. Не надо. Не поможет. Возвращается домой почти в час ночи. В квартире темно. Занка спит — или делает вид. Джаббер не проверяет. Раздевается, проходит в комнату, замечая парня, сидящего на кровати. В руках его телефон. — Где был? Джаббер замирает на пороге. Смотрит на Занку — на его светлые волосы, спутанные после сна, на синие глаза, которые смотрят прямо, не прячутся. На губы, которые сжаты в тонкую линию. — Курить ходил, — говорит. Голос ровный, без эмоций. — Ночью? — А какая разница? Занка молчит. Смотрит на него — долго, не отрываясь. Джаббер чувствует, как внутри всё сжимается. Не от страха — от напряжения. От того, что Занка смотрит на него так, будто видит насквозь. Он проходит вперёд, снимая с себя футболку. — Ты врёшь. Джаббер не отвечает. Стоит, сжимает в пальцах ремень. Не знает, что сказать. Не знает, как объяснить, почему он пошёл туда. — А ты не врёшь? — спрашивает тихо. Занка замирает. Отводит взгляд, смотрит в стену. — Я спать, — говорит. — Занка. — Не сейчас. Джаббер смотрит на него. На его напряжённые плечи, на его спокойное лицо. — А когда? — спрашивает. Занка молчит. Джаббер ждёт. Секунду. Другую. Третью. — Не знаю, — говорит Занка. И ложится, накрывается одеялом с головой. Джаббер стоит, смотрит на него. На этот кокон из одеяла, который отделяет его от всего мира. От него. — Спокойной ночи, — говорит. Никто не отвечает. В субботу он просыпается от того, что Занка стоит в дверях, уже одетый, с рюкзаком на плече. Встал давно. — Ты куда? — голос сонный, хриплый. — К родителям, — Занка говорит ровно, без эмоций. — Вернусь завтра. — А… — Ключи у меня. — Занка кивает в сторону кухни. — Там продукты. Не голодай. Джаббер садится. Смотрит на него — на светлые волосы, на синие глаза, которые смотрят куда-то мимо. На губы, которые сжаты в тонкую линию. — Занка, — зовёт. — Что? — Мы можем поговорить? Занка замирает на секунду. Джаббер видит, как напряглись его плечи, как пальцы сжали край рюкзака. — Не сейчас, — говорит Занка. — Я опаздываю. И уходит. Дверь закрывается — тихо, почти беззвучно. Джаббер смотрит на неё долго. Потом падает обратно на подушку, закрывает глаза. В квартире тихо. Пусто. Джаббер остаётся один.

***

Он не знает, сколько времени проходит. Час. Два. Полдня. Он лежит, смотрит в потолок, иногда закрывает глаза, но не спит. Вставать не хочется. Есть — тоже. Он просто лежит и ждёт. Чего — не знает. Вечером он набирает номер. Гудки. Длинные, пустые. — Алло, — голос Занки глухой, будто издалека. — Ты где? — У родителей. Я сказал. — А… — Я завтра вернусь. И кладёт трубку. Джаббер смотрит на экран, на короткое «сброс». Телефон летит на пол. Он не звонит больше. Не пишет. Не напоминает о себе. Занка возвращается в воскресенье вечером. Джаббер слышит, как поворачивается ключ в замке, как он разувается, как проходит на кухню. Не встаёт с дивана. Занка заходит в комнату, бросая рюкзак на пол, садится на край кровати и, не поднимая взгляда с пола, говорит: — Я был пьян. На этом всё. — Он теребит пальцами джинсы на колене. — Трезвый я бы себе подобного не позволил, и это ошибка. Может, ты и правда мне нравишься, но всё случилось слишком быстро, и меня это пугает. Мы живём вместе всего ничего. Джаббер смотрит на него. Слушает. Каждое слово падает как камень — тяжёлый, холодный, не поднять. Занка не поднимает глаз. Пальцы его теребят джинсы на колене — нервно, быстро. Он говорит и будто сам с собой, будто убеждает себя. Джаббер не перебивает. Сидит на диване, смотрит на его макушку, на светлые волосы, которые падают на лицо. Не видит глаз. Нравится даже таким понурым. Занка молчит, поднимает глаза и смотрит на него долго. В синих глазах — что-то чужое, то, что Джаббер не видел раньше. Или не хотел видеть. — Не обижайся только. И ложись спать со мной, ладно? Джаббер не отвечает сразу. Смотрит на Занку — на его светлые волосы, на опущенные плечи, руки лежат на коленях ровно, он ждёт — напряжённый, замерший, но Джаббер никогда не скажет ему «нет». — Так мы... — Джаббер чешет затылок, не спуская глаз с парня. — Мы пара? — Не спрашивай. Просто спи сегодня со мной. Занка поднимается и молча снимает с себя кофту, подаренную Энжином. Она небрежно падает на спинку стула. Джаббер не спрашивает. Встаёт с дивана, подходит к кровати. Садится на край, рядом с Занкой. Не касается. Просто рядом. — Ложись, — говорит Занка. Занка ложится первым. На свою половину, ближе к стене. Смотрит в потолок, не поворачивает головы. Джаббер ложится рядом. На свою. Но сегодня — ближе, чем обычно. Почти касается плечом. — Не закрывайся. Занка поворачивает голову. Смотрит — долго, не отрываясь. В синих глазах — что-то новое. Не страх. Не стыд. Джаббер не знает, как это назвать. — Я правда постараюсь, — шепчет Занка. Джаббер смотрит на него. На светлые волосы, на губы, которые чуть дрожат. На глаза, которые смотрят прямо, не прячутся. Занка закрывает глаза. Выдыхает. Кажется, что его рука дёргается в сторону, чтобы вновь найти чужую, но уже самостоятельно. Не как обычно. Он дышит тяжело, смотрит вверх, едва касаясь его пальцев своими, и, не сдержавшись, придвигается ближе, утыкается носом в его плечо. Джаббер тоже дёргается, обнимает его — осторожно, будто боится спугнуть. Занка не сопротивляется. Кладёт руку ему на грудь, пальцы сжимают ткань футболки. — Спокойной ночи, командир, — шепчет Джаббер. — Ты чёрт, — отвечает Занка. Джаббер не спит. Смотрит в потолок, не разворачиваясь к нему, и чувствует чужое дыхание на своей шее. Думает о том, что Занка сказал: «Не знаю». И о том, что не спросил — а хотел. И о том, что не спросит, наверное, никогда. Но сейчас — лень думать о завтрашнем дне. Он просто лежит, чувствует тепло чужого тела рядом. Они просыпаются вместе, разъехавшись по постели, запутанные в одеяле и промерзшие из-за открытого окна. Оба встают молча, по очереди принимают душ, пока один готовит завтрак, и в тишине пьют чай. Джаббер ласково перебирает мокрые пряди Занкиных волос, улыбается ему так, будто разговора вчера не было, а неделя не проходила в напряге. Выходят из дома тоже вместе. Сначала толкаются в коридоре, в подъезде Джаббер врезается в Занку козырьком кепки, но идут всё равно тихо. Только иногда он первым тянется к чужой руке, стараясь не трогать сильно на людях. Раньше с этим проблем у него не было. Сегодня всё по-особенному. Джаббер придерживает Занку на скользкой, замёрзшей за ночь луже, он пытается шутить по пути, но вовремя замолкает, только мельком, но улавливает быструю улыбку на чужом лице. Красиво. Занка тут же прячет улыбку — опускает голову, натягивает капюшон, прячет руки в карманы. Идёт быстрее, но Джаббер не отстаёт. Не трогает. Просто находится рядом, даже у ворот универа, когда они останавливаются. Занка смотрит на дверь, на людей, которые заходят внутрь, на Рудо, который уже машет им издалека. Не оборачивается. — Я пойду, — говорит. — Ага, — Джаббер кивает. Занка делает шаг, останавливается. Сжимает пальцы в кармане. И уходит. Быстро, не оглядываясь. Джаббер смотрит ему вслед. На светлые волосы, которые выбиваются из-под капюшона. На спину, напряжённую, закрытую. На то, как он исчезает в толпе, в миллионный раз подмечая, как красиво он ходит. Даже в этом хорош. Вечером они возвращаются домой почти одновременно. Занка открывает дверь, пропускает Джаббера вперёд. Тот разувается, вешает куртку. Занка проходит на кухню, ставит чайник. — Есть будешь? — спрашивает, не оборачиваясь. — Ага, — Джаббер садится за стол, смотрит на его спину. — Помочь? — Не надо. Джаббер не настаивает. Сидит, смотрит, как Занка режет овощи, как гремит сковородой, как двигается по кухне — быстро, нервно, не глядя по сторонам. — Завтра вместе домой? — Нет, — Занка ставит сковороду на огонь. — Я обещал Энжину, что мы прогуляемся. Занка не оборачивается. Голос ровный, будто говорит о погоде. Джаббер смотрит на его спину, на то, как напряглись плечи, как замерла рука с ножом. — А, — говорит. — Ну ладно. Занка кивает. Не оборачивается. Джаббер молчит. Смотрит в окно. За стеклом темнеет, фонари уже зажглись, кто-то идёт с собакой, кто-то курит у подъезда. Обычный вечер. Ничего не случилось. Но ему всё ещё странно. Занка выключает плиту, перекладывает еду на тарелку. Ставит перед Джаббером, садится напротив. Не поднимает глаз. — Ешь, — говорит. — Ты завтра вечером дома будешь? — Не знаю. Скорее всего, да. — Я тогда ждать буду. Занка замирает на секунду. Потом кивает. — Хорошо, — говорит. Джаббер улыбается — не нагло, не привычно. Тепло. Занка не видит — смотрит в окно. После ужина Занка моет посуду, Джаббер вытирает. Стоят рядом, плечо к плечу, пока один травит старые и пошлые анекдоты, а второй закатывает глаза и толкается. Вонгар рассказывает про мужа и пельмени. Нестареющая классика. И Занка не выдерживает — фыркает, брызгает водой на край стола, потом смущается, замолкает и утыкается в тарелку. Джаббер не смеётся — смотрит. На то, как он прячет лицо, как краснеют уши, как пальцы сжимают тряпку. — Ты чего замолчал? — говорит Джаббер. — Я ещё не закончил. — Не надо, — бурчит Занка. — Там ещё про крокодила. — Я сказал — не надо. Джаббер усмехается, забирает у него тряпку, кладёт на край раковины. Занка не сопротивляется. Стоит, смотрит в пол, посмеиваясь. Джаббер смотрит на него. На то, как он стоит, опустив голову, как плечи чуть подрагивают — то ли от смеха, то ли от того, что сдерживает его. На уши, которые всё ещё красные. На пальцы, которые сжимают край фартука. — Ты чего? — спрашивает тихо. — Ничего, — Занка поднимает голову. В глазах — что-то новое. То, что они оба не знают, как назвать. — Ты дурак. — Знаю. — Идиот. Занка смотрит на него. Долго. Потом отворачивается, включает воду, начинает мыть тарелки. Джаббер не мешает. Стоит рядом, смотрит на его руки, на то, как он трёт губкой, слишком сильно, слишком сосредоточенно. Занка молчит. Смотрит на него долго. Потом проходит мимо, в комнату, молча зовёт за собой. Джаббер знает — это приглашение. Не словами. Не взглядом. И он идёт следом. В комнате темно. Только свет фонарей пробивается сквозь шторы, рисует полосы на полу. Занка стоит у кровати, не смотрит на него. Ложатся вместе, привычно близко, и теперь Занка идёт против себя. Поворачивается к нему. Джаббер замирает. Смотрит на Занку — на его лицо в полутьме, на светлые волосы, на губы, которые сжаты. Занка не отводит взгляд. Не говорит ничего. Просто смотрит — и ждёт. Вонгар не двигается. Не знает, что делать. Не знает, что будет, если он протянет руку. Не знает, что будет, если не протянет. Занка сам делает шаг. Ложится на подушку, лицом к нему, смотрит на профиль, на нос, на смуглую кожу и адренохромного цвета глаза. — Чего с тобой? — спрашивает Джаббер. Голос тихий, хриплый. — Ничего, — Занка пожимает плечами. — Просто смотрю. Джаббер смотрит на него. На синие глаза, которые смотрят прямо, не прячутся. На губы, которые чуть дрожат. — Не бойся, — говорит. — Не могу. — А ты попробуй. Занка смотрит на него. Долго. Потом закрывает глаза, выдыхает. Придвигается ближе, утыкается носом в его плечо. Джаббер не обнимает — просто лежит, чувствует, как Занка дышит. — Спокойной ночи.

***

Душно. Торговый центр душный, но в угоду другу Занка пересиливает себя, заходит вместе с Энжином за литром газировки. Погодка сегодня разыгралась. Он в тёплом худи, длинных джинсах и наконец-то не трясётся от холода на улице. Они выходят на воздух вместе, по очереди пьют из бутылки и идут к курилке при торговом центре, где Энжин запрыгивает на перекладины, закуривая. Занка останавливается рядом, смотрит, как Энжин затягивается, выпускает дым в небо. Весна ещё не победила, но воздух уже мягче, чем неделю назад. — Ты чего такой? — спрашивает Энжин, не глядя на него. — Какой? — Напряжённый. Занка молчит. Смотрит на свои руки, на газировку, которую держит. — Ну, напился и ладно. — Он пожимает плечами, затягивается, глядя на младшего. — Вы поцеловались и всё? — Не думаю. Энжин усмехается, затягивается. — Ты с ним спишь? — Нет, — Занка отворачивается. — А, — Энжин кивает. — Ну, бывает. Занка не отвечает. Смотрит на людей, которые проходят мимо, на детей, которые бегают, на голубей, которые клюют крошки. Обычный день. Ничего не случилось. — Он тебе нравится? — спрашивает Энжин. — Не знаю. — Мда. Энжин докуривает, бросает окурок в урну, спрыгивает с перекладины. Они идут к машине. Занка смотрит на его спину, на широкие плечи, на то, как он идёт — уверенно, спокойно. Рядом с ним всегда легко. Не надо думать. Они едут молча. Занка смотрит на витрины, на светофоры, на людей. Думает о том, что зря рассказал, но время не остановить и в прошлое он не вернётся. — Ты глупый, кстати, — выдаёт Энжин за рулём. — У тебя перед глазами столько вариантов, а ты цепляешься за бомжа, да ещё и наркомана. И смех и грех. Занка сжимает челюсть. Не отвечает. Энжин смотрит на него — долго, не отрываясь, и парень чувствует этот взгляд, но не поворачивается. Энжин вздыхает, открывает дверь, выходит. Занка выходит следом, и идут к подъезду уже молча. Энжин закуривает у скамейки, смотрит на небо. Занка стоит рядом, смотрит под ноги. — Слепой ты, — говорит Энжин, выпуская дым. Занка молчит. — Ты влюбился, что ли? Занка не отвечает. Смотрит на свои руки. Энжин докуривает, бросает окурок в урну. Хлопает Занку по плечу. — Не дай себя втянуть, — говорит. И Занка наконец-то реагирует: — Да я бы никогда! Но Энжин уходит. Занка стоит у подъезда один. Смотрит на дверь, сжимая в руках бутылку, о которой так мечтал друг и которую он так быстро забыл. Он заходит в подъезд, поднимается по лестнице. Открывает дверь. В квартире темно. Джаббер сидит на диване, смотрит в телевизор, что-то неинтересное для Занки, но это что-то явно завлекло его соседа. Не спит. Занка разувается, проходит на кухню, ставит чайник, и до Джаббера наконец-то доходит, что дома он не один. Он резко поднимается, идёт за ним, садится за стол. Смотрит на его спину, как Занка заливает кипяток, ставит кружку перед Джаббером. Садится напротив. Не поднимает глаз. Джаббер смотрит на него. На светлые волосы, на опущенные плечи, на пальцы, которые сжимают край стола. Не спрашивает. Они пьют чай молча. Занка смотрит в окно. Джаббер смотрит на него. — Порядок? — Да. — Можно обнять тебя? Занка замирает. Смотрит в кружку. Не отвечает. Джаббер не двигается. Ждёт. Секунду, другую, третью, пока Занка поднимает глаза. Смотрит на него — на красные (верит, что от телика) глаза, на растрёпанные дреды, на руки, которые лежат на столе. На кольца, которые тускло блестят в свете лампы. — Зачем? — спрашивает. — Не знаю, — Джаббер пожимает плечами. — Просто мне показалось, что я могу. Могу? Занка молчит. Смотрит на него долго и, отпуская самого себя, неуверенно кивает. Джаббер встаёт, подходит к нему и останавливается совсем близко. Занка не поднимает головы, встаёт сам, старается не глядеть на парня перед собой, но Джаббер уже тянет руки. Он осторожно кладёт руки на талию парня, заводит их за спину медленно, стараясь не спугнуть. Занка не сопротивляется. Пусть и трясётся, как заяц, но не двигается, когда Джаббер обнимает его. Не крепко — просто держит. Занка закрывает глаза. Выдыхает. Кладёт голову ему на грудь, самостоятельно кладёт свои ладони на его оголённые майкой плечи. — Ты как ребёнок, — шепчет Джаббер. — Ублюдок, — отвечает Занка. Джаббер не отвечает, смеётся и гладит его по спине. Они стоят так. Долго. В тишине. Джаббер не убирает рук. Они стоят, переплетаясь руками, пальцы замерли, не гладят — просто держат. Он сам замер. Не двигается. Боится, что если сделает лишнее движение, Занка отодвинется. Занка не отодвигается. Он чувствует, как Джаббер дышит. Грудь поднимается, опускается — медленно, будто он специально держит ритм. Занка чувствует и своё дыхание — сбитое, слишком частое. И то, как оно постепенно выравнивается, подстраиваясь под чужое. Никто не говорит. Не шепчет. Молчат. Только пальцы чуть сжимаются на его спине — и снова расслабляются. Как будто проверяет — не исчез ли. Занка не исчезает. Он стоит, чувствует тепло чужого тела. Ткань майки под щекой — мягкая, немного влажная. Пахнет от Джаббера дымом и чем-то горьким, и ещё — чем-то травянистым. Кажется, пахнет маслами, которые использует хозяин квартиры. Спиздил-таки. Он не знает, сколько времени проходит. Минута. Пять. Десять. Да плевать. Пальцы его на чужих плечах чуть сдвигаются — он сам не замечает как. Проводят по ткани, замирают у шеи. Не поднимаются выше. Просто лежат. Занка открывает глаза. Видит край его челюсти, тень от дредов, падающую на плечо. Хочет поднять голову, посмотреть в лицо — но не поднимает. Он не знает, чего хочет. Знает только, что не сможет сделать этого сам. Джаббер чувствует, как Занка выдыхает — медленно, почти неслышно. Как напряжение в его плечах уходит, как он становится тяжелее, будто позволяет себе опереться. Джаббер не обнимает крепче. Не прижимает к себе. Просто стоит, наслаждается чужими руками на своей шее, и хочется льнуть ближе. Занка убирает руки первым. Отстраняется — не резко, медленно, будто не хочет, но заставляет себя, уходит в комнату. Джаббер остаётся на кухне один. Смотрит на пустое место перед собой. На то, где только что стоял Занка. Чувствует холод, который заполняет пустоту. Он не идёт за ним сразу. Стоит, слушает тишину, чувствует, как на лице растёт широкая улыбка, сдержать которую он и сам не в силах. Он тихо вскидывает руки, победно танцует в полной тишине и резво выключает свет, почти бегом уходит в комнату. В комнате темно. Его командир лежит на кровати, на своей половине, лицом к стене. Не спит — Джаббер видит по напряжённым плечам, по тому, как он замер, будто ждёт. Джаббер не подходит сразу. Стоит в дверях, смотрит на него. На светлые отросшие волосы, разметавшиеся по подушке. На плечи, которые медленно поднимаются и опускаются. На руку, которая лежит вдоль тела, — пальцы чуть сжаты, будто он держит что-то невидимое. Он делает шаг. Второй. Подходит к кровати, садится на край, что скрипит под ним, но Занка не двигается. Не поворачивается. Джаббер ложится рядом. На свою половину, лицом прямо к Занке, чувствует, как близко он лежит. Кажется, Джаббер дышит прямо в его затылок. Слышит, как Занка дышит вместе с ним. Джаббер не двигается. Не тянется. Лежит, смотрит на светлые волосы, на линию шеи, на край уха, которое краснеет даже в темноте. Пальцы его сжимают край подушки, на столике, совсем близко к кровати, лежат его любимые серьги. Блестят в темноте, от света фонарей. Занка не поворачивается. Лежит, смотрит в стену. Плечи напряжены, дыхание слишком частое, и Джаббер закрывает глаза, слушает его. Слышит, как у самого сердце стучит. Они лежат так. Долго. Пока рука Занки не дёргается. Он медленно тянется ей назад, на ощупь находит чужую ладонь и крепко держит её. Поднимает, заводит за свою талию, кладёт горячую руку на свой живот, позволяя обнимать себя поперёк. Джаббер замирает. Рука Занки холодная, пальцы дрожат, когда они находят его ладонь. Джаббер не двигается — позволяет вести. Позволяет переплести пальцы, позволяет притянуть свою руку к чужому животу. Ткань футболки тонкая, под ней ему слишком тепло. Джаббер чувствует, как Занка дышит — часто, поверхностно. Как живот поднимается и опускается под его ладонью. Он не сжимает. Не гладит. Просто держит — там, куда положили, движется чуть ближе, удобнее, чтобы уткнуться самым кончиком носа в волосы парня. Чтобы он тоже чувствовал его дыхание. Горячее, да так близко. Занка не отпускает его руку. Пальцы его переплетены с чужими, лежат поверх, прижимают к себе. Не дают убрать. Занка дышит — всё ровнее, всё глубже. Напряжение в плечах уходит, пальцы разжимаются — но не отпускают. Джаббер и сам закрывает глаза. Чувствует, как его рука лежит на чужом животе, но всё ещё ощущает, как он дрожит. Он позволяет себе огладить пальцами живот, талию. Возвращает ладонь. За окном — ночь. Город спит. И они спят. Вместе.