вернуться домой.

Они не говорили о происходящем. Ни на следующее утро, когда Занка проснулся от того, что Джаббер дышал ему в затылок, а рука его тяжело лежала на голом животе. Ни днём, когда Джаббер молча закинул в стирку постельное бельё, а Занка стоял в дверях ванной, смотрел на его спину и не знал, куда деть руки. Ни вечером, когда Джаббер поцеловал его в уголок губ — коротко, проверяя, не передумал ли. Занка не передумал. Он просто не знал, как это назвать. Джаббер, кажется, тоже. Но не лез. Не требовал. Не говорил «мы теперь пара» и не спрашивал «а кто я тебе». Просто был рядом. Каждое утро — сонный, тёплый, с дредами, которые лезли Занке в лицо. Каждый вечер — на кухне, где они вместе готовили ужин, сталкивались локтями, спорили, солить или не солить, и Джаббер всё равно досаливал, а Занка делал вид, что не замечает. И это было странно. Хорошо, но странно. Занка ловил себя на том, что улыбается, когда телефон вибрировал в кармане. Что ждёт этих сообщений. Что краснеет, как дурак, когда Джаббер присылает что-то вроде «ты сегодня красивый» или «я соскучился, даже страшно». «Прекрати», — писал Занка в ответ. «Не могу)», — отвечал Джаббер. И присылал фото — себя, в мятой футболке, на фоне универской столовой, с дурацкой улыбкой. Занка смотрел на это фото минуту, сохранял и всё равно делал вид, что ничего не было. Он просто принимал саму мысль о том, что Джаббер рядом. Вместе или нет, уже наплевать, кем они будут друг другу. Он принял каждое совместное утро и ужин. Принял то, что Джаббер ждёт его около часа после пар, чтобы дойти вместе. Он с улыбкой вспоминает, как тот таскался за ним по всему универу. Дурак. Иногда, лёжа в темноте, Занка думал, что так и должно быть. Что это странное, непонятное, не названное ничем — и есть то самое. Просто — быть рядом. Дышать одним воздухом. Чувствовать чужое тепло во сне и не вздрагивать, когда тебя касаются. Нежно, влюблённо. Так, как этого никто не делал. Как не было ни с кем. Он начал вставать раньше, чтобы приготовить завтрак для Джаббера, но не успевал проснуться, как завтрак был готов уже для него. Вонгар вставал ещё раньше. Или не спал. Джаббер не лез. Не требовал. Не говорил громких слов, от которых Занка сбежал бы ещё в первую неделю. Он просто был. И этого оказалось достаточно. Достаточно того, что он привык трогать уши Занки перед сном, целовать его в щёки, когда тот уже спит, и гладить живот с рёбрами. Занке щекотно. Но он не подаст вида. — Ты чего улыбаешься? — спросил Джаббер однажды, когда они шли из универа. Солнце уже садилось, фонари зажигались, двор был пустым. — Ничего, — Занка отвернулся, но улыбку спрятать не успел. — Врёшь. — Перестань. — Апрель на дворе, Зан-Зан, — он потягивается, остановившись на месте, и бежит вперёд, чтобы догнать ушедшего Занку. — Скоро май, будем кайфовать. Джаббер не стал спорить, как обычно. Только взял его за руку — спокойно, будто всегда так делал. Занка не отдёрнул ладонь. Просто шёл дальше, чувствуя, как чужие пальцы греют его замёрзшие костяшки. В такие моменты он почти верил, что все его мысли — правда. Дома они готовили ужин. Джаббер резал овощи — неловко, толсто, Занка молча перекладывал и перерезал заново. Джаббер не обижался. Только хмыкал и лез целоваться, пачкая мукой чужие щёки. — Отвали, — Занка отмахивался, но без злости. — А я и не лезу. Джаббер обнимал со спины, клал подбородок на плечо, смотрел, как Занка помешивает в кастрюле. Пахло ужином, общим, на двоих. Занка закрывал глаза на секунду — и позволял себе просто быть. — Ты пахнешь вкусно, — говорил Джаббер в шею. — Это лук. — И лук тоже. Занка толкал его локтем, Джаббер хохотал, но не отходил. Так и стояли — в два слоя, у плиты, пока ужин не подгорал. Вечерами они смотрели фильмы. Джаббер всегда выбирал что-то странное — старые комедии, трешовые ужасы, документалки про космос. Занка делал вид, что ему всё равно, но запоминал каждую минуту, проведённую рядом. Смотрел на него так, будто видит впервые. Хотя в первую встречу он его даже не запомнил. — Я так красив? — Не выдумывай. — Выдумываю? Он повернулся, посмотрел в упор. Занка не отвёл взгляд — но покраснел. Джаббер улыбнулся — мягко, без привычной наглости. Провёл пальцем по его щеке, по скуле, по губе. — Ты чего дрожишь? — Холодно. Джаббер натянул плед выше, укрыл их обоих. Притянул Занку ближе, уткнулся носом в его волосы. — Замёрзнешь — скажи. — Скажу. Но не говорил. Потому что внутри было тепло. Теплее, чем от любого пледа. Они засыпали в обнимку. Джаббер делал вид, что скулит, как собака, когда Занка уходил в туалет. Настойчиво просил впустить его, когда Занка был в душе. И Занка однажды впустил. Дверь за ним закрылась, он стянул футболку, уже потянулся к крану, когда снаружи раздался уже знакомый скулёж. — Зан-Зан, — Джаббер говорил так жалобно, будто его бросили на улице под дождём. — Открой, я замёрз. — Иди чай пей. — Не хочу чай. Хочу с тобой. Занка закатил глаза. Включил воду, сделал вид, что не слышит. Но Джаббер не унимался. Стучал в дверь тихонько, нытьём пробирался под дверь, обещал вести себя хорошо, не смотреть, просто стоять рядом. — Ты когда-нибудь перестанешь? — крикнул Занка через шум воды. — Нет! — счастливо отозвался Джаббер. — Так что открывай давай, экономь воду. Занка выдохнул. Выключил воду, завернулся в полотенце, подошёл к двери. Открыл. Джаббер стоял на пороге, уже без футболки, в одних домашних штанах, дреды собраны в хвост. Улыбался во весь рот. Глаза блестели — Занка знал, что не от запрещённого, от счастья. Научился видеть. — Только без рук, — сказал Занка, отступая назад. — Обещаю, даже дышать буду через раз. Джаббер зашёл, закрыл дверь. Стоял, пока Занка включал воду, и, не сдержавшись, моментально нарушил обещание, когда аккуратно, кончиками пальцев, тронул его плечи. — Холодный, — сказал он. — Я даже не зашёл ещё, естественно, мне холодно. — Я согрею. Занка не ответил. Встал под воду, закрылся, чтобы не видеть, боком прислонившись к стене. Чувствовал, как тот стоит рядом. Слышал, как тот не дождался ответа. Как Джаббер стоит рядом — не касается, но дышит в затылок, горячо, часто. Потом ладони легли на талию — осторожно. Занка не убрал. — Можно? — шёпотом. — Уже сделал. Зачем спрашивать тогда? Джаббер прижался грудью к спине, обнял, уткнулся носом в мокрые волосы. Вода текла по ним обоим, пар поднимался к потолку, кафель зеркалил два силуэта, сплетённых в одно целое. — Не смотри, — сказал Занка, заметив взгляд. — Не смотрю, — соврал Джаббер. Занка смирился, фыркнул. Расслабился, откинув голову назад, на чужое плечо. Горячая вода стекала по лицу, по шее, по груди. Джаббер держал его, не крепко, но надёжно. Так, чтобы он знал, что не упадёт. Но Занка и так это знает. — Я люблю тебя, — прошептал Джаббер в мокрый висок. Занка замер. Сердце пропустило удар. Он хотел сказать что-то в ответ — колкое, защитное, чтобы сбить накатившую нежность. Но слова застряли в горле. Потому что это была не игра. Не шутка. — Я знаю, — сказал он наконец. Тише воды. Джаббер не обиделся. Только поцеловал его в плечо — влажно, горячо, отчаянно. И держал дальше. А Занка закрыл глаза. Вода текла. Время шло. И в этой маленькой, запотевшей ванной, среди гелей и неловкости, Занке показалось, что он услышал больше правды, чем за все последние дни, вместе взятые. Правда была в поцелуях, где слюна мешалась с водой. Правда была в касаниях. На талии. На груди. На бёдрах. Джаббер целовал его шею — влажно, горячо, не торопясь. Занка закрыл глаза, чувствовал, как вода стекает по лицу, как чужие пальцы скользят по животу, как дыхание сбивается — у них обоих. — Ты дрожишь, — шепнул Джаббер. — Вода прохладная стала. Джаббер не спорил. Только прижал крепче, вжался грудью в спину, носом в мокрый висок. Руки его замерли на талии — не двигались, просто держали. Занка чувствовал, как бьётся чужое сердце — часто, сильно. Как своё отзывается в такт. Чувствовал поцелуи за ушком, укусы за мочку и то, как мокрые ладони спускаются ниже по важному телу. Он сам потянулся назад. Поцеловал первым — неловко, не глядя, тыкнулся в уголок губ. Джаббер замер на секунду — а потом ответил. Жадно, глубоко, прижимая к себе, будто хотел удержать, спрятать, никому не отдать. — Я люблю тебя, — Джаббер повторил шёпотом, прямо в его губы. Но Занка не ответил. Только сильнее вцепился пальцами в чужие плечи, вжался спиной в чужую грудь, чувствуя, как под кожей бьётся пульс — не свой, чужой, но такой близкий. Вода лилась им на головы, текла по сплетённым телам, смывала мыльную пену и остатки чужих запахов. Джаббер водил ладонями по его животу, рёбрам, груди. Не спешил. Будто пробовал на вкус каждый сантиметр чужой кожи. Пальцы скользнули ниже. Занка выдохнул — резко, шумно. Уткнулся лбом в прохладный кафель, давая доступ, позволяя. Дышать мешала вода, пар, чужие губы на задней стороне шеи. Всё произошло медленно, без спешки. Джаббер ласкал его так долго, как мог. Только бы дольше трогать и видеть. — Смотри на меня, — попросил Джаббер. Занка не мог. Стыдно было. Глаза закрыты, щёки горят — и не поймёшь уже, от воды или от стыда. — Занка. — Не могу. Джаббер развернул его лицом к себе. Прижал к стене, заглянул в глаза — мутные, влажные, растерянные. И улыбнулся. Так нежно, что у Занки внутри всё перевернулось. — На меня, Зан-Зан. Занка потянул его за шею, впился в губы — грубо, отчаянно, будто через поцелуй можно было выжечь всю эту дурацкую нежность, от которой плавилось внутри. Джаббер застонал. Прижал его крепче, сам вжался в кафель всем телом. Хотел его. Слушать не хотел. Занка вообще ничего больше не слушал — ни воду, ни шум в голове, ни голос, который шептал «остановись, пока не поздно». Потому что поздно было уже тогда, когда он впервые открыл дверь в ванную. Поздно было в ту ночь на качелях. Поздно — с первой минуты, как Джаббер появился на пороге его квартиры с одним рюкзаком и дрожащими руками. Занка потянул его за мокрые дреды, прижимая ближе, впиваясь в губы так, будто от этого зависело, взорвётся мир или нет. Джаббер застонал — глухо, вибрацией отдалось в чужих губах. Руки его скользнули по спине, сжали ягодицы, приподняли, прижимая к себе. Занка обхватил его ногами за талию, не думая, не спрашивая, просто — позволяя. — С ума меня сводишь, — выдохнул Джаббер, отрываясь от губ. — Ты знаешь? — Не говори. — Что именно мне не говорить? — Джаббер целовал его под челюстью, спускался к ключицам, вжимал в мокрый кафель, не давая опомниться. — Что я хочу тебя каждый день? Что засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе? Что ты... — Джаббер. — ...единственный, кто... — Заткнись, — Занка закрыл ему рот ладонью, сам красный, мокрый, дрожащий. — Делай, что хочешь, только не разговаривай. Джаббер усмехнулся в его ладонь, поцеловал пальцы. Сделал, что просят. Занка снова чувствовал, как его ласкают. Чувствовал слишком много, чтобы понять что-то конкретное. Он упёрся лбом в плечо напротив, крепко удерживаясь за шею парня. Дышал слишком часто, сглатывая губами капли воды, что падали в его рот. Да и плевать. А Джаббер вдруг замер. Отстранился. Посмотрел на Занку — мутными, красными глазами, но с такой отчаянной нежностью, что у Занки перехватило дыхание. — Я правда люблю тебя, — сказал Джаббер. Не шёпотом — тихо, но твёрдо. — Не забирай это у меня. Занка смотрел на него. На мокрые дреды, прилипшие к щекам. На губы, припухшие от поцелуев. Он поцеловал его сам — медленно, вдумчиво, не прячась. Руками провёл по мокрой спине, по рёбрам, по шрамам, которые давно перестал замечать. Джаббер и сам вздрогнул. Занка чувствовал, как чужие пальцы сжимаются на его бёдрах — сильнее, чем обычно. Как дыхание Джаббера сбивается, становится чаще, горячее. Как вода стекает по их сплетённым телам, смывая остатки мыльной пены и остатки чужих запахов, которые Джаббер приносил с собой после своих уходов. В своей голове Занка повторяет: — Не забираю. Но сказать так и не может. Между ними не осталось ни воздуха, ни воды, ни пространства для слов. Только стук сердец — два, почти в унисон. Они стояли под остывшей водой, пока она не стала совсем ледяной. Целовались, пока тела дрожали от смены температуры. Выключили. Вышли. Занка закутался в полотенце, Джаббер стоял сзади, сушил ему волосы, придерживая за плечи. Нежно. Будто Занка был из стекла. — Меня бесит этот фен, он слабый. — Мой фен, моя ванная и мои полотенца. — Да люблю я твои полотенца. Занка фыркнул. Вытер лицо, повесил полотенце сушиться. Прошёл в комнату, натянул чистую футболку, домашние штаны. Джаббер вышел следом, голый по пояс, дреды влажные, рассыпались по плечам. — Надень что-нибудь, — сказал Занка, не глядя. — Зачем? — Чтобы я тебя голым не видел. Джаббер засмеялся, натянул футболку — ту самую, мятую, которая висела на стуле. Подошёл к Занке, обнял со спины, уткнулся носом в макушку. Они легли рано. Джаббер придвинулся вплотную, обнял, зарылся лицом в затылок Занке. Дышал ровно, тепло. Занка чувствовал, как его сердце бьётся — спокойно, сильно. Как пальцы перебирают край его футболки. Он убрал руки Джаббера со своего тела, чтобы развернуться самому. Лёг лицом к лицу. Как в первую пьяную ночь. Только в сознании. — Ты чего? — шепнул Джаббер. — Ничего. — Занка положил ладонь ему на щеку, провёл большим пальцем по скуле. — Просто хочу на тебя смотреть. — Я ведь могу и с ума сойти. — Не сойдёшь. Занка придвинулся ближе, уткнулся носом в чужой нос. Джаббер выдохнул — тепло, сбито, так, что Занка чувствовал его дыхание на своих губах. Джаббер закрыл глаза. Обнял его, прижал к себе, зарылся лицом в светлые волосы. Дышал ровно, но Занка чувствовал — не спит. Он гладил его щёки медленно, невесомо проходился по закрытым векам. В голове было пусто и шумно одновременно. Он думал о том, что Джаббер сказал в душе. О том, что сам ещё ни разу не сказал. Занка закрыл глаза. Придвинулся ближе, уткнулся лбом в чужое плечо. Вдохнул запах Джаббера — вода, гель для душа, что-то настолько его. Абсолютно точно принадлежащее одному только Занке. — А я тебя? — прошептал он в темноту. Тише, чем дышал. Не для Джаббера. Для себя. И закрыл глаза.

***

Через два дня Джаббер сказал: — Меня ребята зовут. Посидеть. Занка кивнул, не отрываясь от книги. — Ключи возьми. — Ага. Джаббер чмокнул его в макушку, надел куртку, кепку — задом наперёд. Замер у двери, будто хотел сказать что-то ещё. Не сказал. — Я быстро, — бросил и вышел. Дверь закрылась. Занка опустил книгу на колени. Посмотрел на пустой коридор. На ключи, которые всегда лежали у входа, — он их не забыл. Через два часа Джаббер не вернулся. Занка не волновался. Ещё через час написал: «ты скоро?». Джаббер прочитал. Не ответил. В двенадцать ночи Занка позвонил. Длинные гудки. Сброс. В час ночи — снова. Не взял. Занка сидел на кухне, смотрит в окно. Ждал. Не спал. В три часа ночи ключ повернулся в замке. Джаббер зашёл тихо, будто надеялся, что Занка спит. Но Занка сидел на кухне, за столом, с остывшей кружкой чая. — Ты где был? — спросил он. — У ребят. — Ты сказал «на два часа». — Заболтались. — Посмотри на меня. Джаббер поднял глаза. Красные, мутные. Занка смотрел на него — на бледное лицо, на дрожащие руки, на то, как он стоит, не разуваясь, и боится подойти. Джаббер молчал. Смотрел в пол. Пальцы его сжимали край куртки — побелевшие костяшки. — Ложись, — сказал Занка. — Проспись. Потом поговорим. Джаббер кивнул. Прошёл в комнату, упал на кровать, не раздеваясь. Занка слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто. Занка сел рядом. Положил руку ему на голову, перебирал волосы на затылке, отросшие, мягкие. Джаббер прикрыл глаза. — Прости, — прошептал он. Джаббер уснул. Занка сидел рядом, смотрел на него. На расслабленное лицо, на приоткрытые губы, на ресницы, которые дрожали во сне. Занка убрал руку. Выключил свет. Вышел на кухню, сел на подоконник, смотрел в окно до самого утра. За окном светало. Из-за него он не спал до утра. И боялся, что это войдёт в привычку. Прошла ещё одна неделя. Джаббер уходил чаще. Иногда — через день, иногда — подряд. Всегда предупреждал. Всегда говорил «я быстро». Целовал так, будто вернётся через месяц, оставлял после себя только ожидание чего-то нового. Возвращался обычным, иногда слишком весёлым: говорил без остановки, смеялся над своими шутками, хватал Занку за руки, кружил по кухне, пока тот не вырывался. Занка отбивался, но сдавался быстро. В такие ночи они засыпали поздно, в обнимку. Занка уходил вечерами к Энжину. Даже если однокурсника там нет, он просто отпускал там все свои загоны. Молча отдыхал, выслушивая подколы от друга, вместе с ним ходил в магазин у своего дома, когда тот решался проводить, как он сам говорил, от скуки. Только иногда Джаббер возвращался никаким. Заходил молча, падал на кровать лицом в подушку. Не раздевался, не укрывался. Занка не трогал. Сидел на кухне, пил чай, ждал, пока Джаббер сам не позовёт. Или не уснёт. Джаббер никогда не звал в такие ночи. Занка перестал спрашивать. Перестал смотреть на часы, когда Джаббер уходил. Перестал ждать. Но всегда слышал, когда ключ поворачивался в замке. Он просто знал, что вернётся. Когда — бесполезный вопрос. И однажды Джаббер не пришёл до утра. Вернулся в обед следующего дня, среди выходных. Занка не спал. Сидел на подоконнике, смотрел в окно. Телефон лежал рядом — тёмный, молчаливый. Он не писал первым. Не звонил. — Ты чего не ложился? — голос сиплый, неживой. Но Занка решил молчать. Нет смысла сейчас что-то отвечать. От эйфории их «отношений» Джаббер позволял себе слишком многое. Занка считает, что сам позволил ему слишком многое. Но он не знает, что делать. Зацепилась мысль, что скоро он прекратит. Джаббер лежал на животе, лицом в подушку. Дреды рассыпались, куртка сбилась, ботинки свисали с края кровати. Пахло от него тяжело — не травой, чем-то другим. Химическим, чужим. Занка подошёл, потянул за рукав. — Раздевайся. — Сам, — глухо в подушку. Занка стянул с него куртку. Расстегнул ботинки — Джаббер даже не помог. Просто лежал, не двигался. Потом Занка накрыл его одеялом, стоял у кровати пару минут и молча ушёл в коридор, потом ушёл за дверь. Ему бы проветриться. Утром они не говорили. Собирались молча, пили чай молча, шли в универ молча. Джаббер пытался шутить — Занка не улыбался. Не потому, что злился. Просто улыбаться не получалось. — Ты сердишься? — спросил Джаббер. Занка остановился. Посмотрел на него — на красные глаза, на тени под глазами, на то, как Джаббер стоит, опустив плечи, и прячет руки в карманы. — Я не сержусь, — сказал Занка. — Я устал. — От меня? — Занка, ну ты че, — он неловко улыбался, подталкивая плечо парня своим. — Прекращай. Мне надоело гадать, в каком состоянии ты придёшь. Он развернулся и пошёл дальше. Джаббер догнал, пошёл рядом. Не трогал. Просто был рядом. Занка шёл быстро, не оглядываясь. Слышал, как Джаббер дышит рядом — сбито, тяжело. Как перебирает ногами, чтобы не отстать. Как сглатывает — громко, нервно. — Занка, — позвал Джаббер. — Ну подожди. — Я сказал — прекрати. — Я правда… — Что — правда? — Занка остановился резко, развернулся. Джаббер чуть не врезался в него, замер в шаге. — Что бы ты ни употреблял, мне глубоко насрать. Если собираешься и дальше так жить, то собирай вещи и живи там, где ночами сидишь. Мне не сдалось это вечное ожидание. Если тебе плевать на то, что я волнуюсь, то и мне будет плевать. Мы закончили. Джаббер молчал. Глаза красные, под глазами тени, губы сжаты. Смотрел на Занку — испуганно, потерянно. Как тогда, в первую ночь на подоконнике. Занка пошёл дальше. Джаббер — за ним. Не трогал. Просто шёл рядом. Как тень. Как всё последнее время. В универе он потерял его из виду. Или сам потерялся — неважно. Занка сидел на парах, смотрел в одну точку, не слушал. Мысли были в другом месте. В квартире. В той комнате. На той кровати, где он просыпался один, даже когда Джаббер лежал рядом. После пар он вышел на улицу — и увидел Джаббера у ворот. Стоял, засунув руки в карманы, дреды рассыпались по плечам. Ждал. Смотрел прямо на Занку. — О, я ждал тебя, — начал Джаббер. — Не надо. — Занка. — Я сказал — не надо. Занка прошёл мимо, не глядя. Услышал шаги за спиной — и остановился. — Джаббер. — Повернулся. — Дай мне сегодня побыть одному. Пожалуйста. Джаббер замер. Смотрел на него — долго, не отрываясь. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал тихо. — Я буду дома. Занка ничего не ответил. Развернулся и ушёл. Энжин помолчал, когда Занка ворвался к нему в дом. Молча заварил чай, сел с ним за стол, положил руку ему на плечо, сжал — не сильно, но ощутимо. — Ты знаешь, где я, если что. — Знаю. Занка посидел с ним около часа. Потом встал, попрощался, вышел. На улице было холодно, хотя апрель заканчивался. Он шёл медленно, не торопился, растягивая прогулку по разным дворам. Зашёл в круглосутку, купил воды. Вышел — и остановился. Джаббер сидел на скамейке у подъезда. Один. Руки в карманах, капюшон натянут на глаза. Не курил. Просто сидел, разглядывая небо. Занка подошёл. — Ты замёрз? — спросил. — Немного. Джаббер поднял голову. Глаза — красные, усталые. Занка смотрел на него. На замёрзшие руки, которые он прятал в карманы. На дреды, рассыпавшиеся по плечам. На сжатые губы. — Долго сидишь? — Минут десять. — Пошли домой, — сказал Занка. Джаббер встал. Пошёл рядом. Не лез, не трогал. Просто шёл. Дома Занка разулся, прошёл на кухню, поставил чайник. Джаббер стоял в дверях, не заходя. Ждал. Сел за стол. Смотрел, как Занка достаёт кружки, как кладёт пакетики, как заливает кипяток. Никогда не предлагал помощь. Просто — наблюдал. Будто боялся, что если сделает лишнее движение — Занка исчезнет. — На, — Занка поставил перед ним кружку. — Грейся. — Спасибо. Они пили чай молча. Джаббер смотрел в кружку. Занка смотрел в окно. Внутри было пусто — не то чтобы плохо, но и не хорошо. Так — никак. Они допили чай в тишине. Потом выключили свет, легли спать. Джаббер не обнимал. Лежал на своей половине, смотрел в спину. Занка — в стену. — Спокойной ночи. — Спи. Через минуту он услышал, как Джаббер ворочается, пытается лечь удобнее. Как потянулся — не касаясь, просто на пару сантиметров ближе. Как замер. Занка закрыл глаза. Он не спал до утра. Слушал, как Джаббер дышит — ровно, тепло. Джаббер, кажется, тоже не спал. Дышал слишком ровно для спящего. Занка чувствовал это по напряжению в спине, по тому, как чужое тело замирало каждый раз, когда Занка шевелился. Оба делали вид. Оба не знали, что делать дальше. Утром они снова молчали. Джаббер встал первым, ушёл в душ, долго гремел там, потом вышел — чисто вымытый, волосы влажные, дреды собраны в хвост. Занка лежал, смотрел в потолок. Джаббер остановился в дверях, посмотрел на него. — Завтрак готов, — сказал тихо. — Я не голоден. — Занка. — Я сказал — не голоден. Джаббер помолчал. Потом кивнул, развернулся и ушёл на кухню. Занка слышал, как он гремит тарелками, как наливает чай. Как садится за стол — один. Как тишина становится ещё плотнее. Занка закрыл глаза. Думал о том, что надо бы встать, собраться, идти в универ. Но тело не слушалось. Или не хотело. Через час Джаббер зашёл в комнату, сел на край кровати. — Идти надо. — Иди. Разошлись отдельно. Джаббер ночевал дома. Готовил с утра, поднимался раньше, чем нужно, смотрел на спящего Занку около десяти минут и скрывался на кухне. Так было каждое утро теперь. Джаббер вставал раньше. Занка слышал, как он возится на кухне, как гремит посудой, как ставит чайник. Как ходит на цыпочках мимо комнаты, чтобы не разбудить. Как замирает в дверях — на минуту, на две, на пять. Занка не открывал глаза. Не потому, что спал. Потому что не знал, что сказать, когда увидит его лицо. Джаббер уходил на кухню. Через десять минут возвращался. Снова стоял, смотрел. Занка сдавался первым. — Ты будешь стоять или есть? — голос сонный, хриплый. Джаббер вздрагивал, будто его застали за чем-то запрещённым. — Я ждал, пока ты проснёшься. — Я проснулся. Завтракали вместе. Джаббер больше не пропадал. Ходил хвостом, снова тянулся за поцелуем, который ему не давали. Но одной ночью Занка сдался первым. Он сам лёг рядом, чувствуя парня только кончиками пальцев. Сам повернулся к нему и потянул в поцелуй. Не выдержал своего же холода. Джаббер замер на секунду — удивлённый, растерянный, будто не верил. Потом ответил. Осторожно, невесомо, будто боялся спугнуть. Занка чувствовал, как его губы дрожат. Или свои собственные, он уже не различал. Джаббер обнял его — крепко, прижал к себе, зарылся носом в светлые волосы. Дышал глубоко, ровно, но Занка чувствовал — сердце колотится где-то под рёбрами, сильно, часто. Занка закрыл глаза. Чувствовал тепло чужого тела, чужое дыхание на своей макушке, чужие пальцы, которые перебирали край его футболки. Внутри было пусто и шумно одновременно. Но теперь он хотя бы чувствовал его рядом. Джаббер проснулся через час. Замер на секунду, будто проверял — не снится ли. Потом поцеловал Занку в плечо — сонно, невесомо. — Ты уже встал? — голос хриплый, тёплый. — Не ложился. — И не ляжешь? — Не могу. Нет сна. — Тогда в душ? — Пошли. Они пошли в душ вместе. И пусть это повторяется, должно быть привычно, тепло, почти обыденно. Но Занка всё равно чувствовал, как внутри разливается что-то тягучее, тёплое, от чего хотелось закрыть глаза и не открывать. Закрыться от Джаббера. Смущение. Страх? — Холодный, — сказал Джаббер, коснувшись его плеча. — Я всегда мерзну, ты Америку уже не откроешь. Джаббер усмехнулся, прижал его к себе, уткнулся носом в мокрые волосы. Вода текла по ним обоим, кафель зеркалил два силуэта, сплетённых в одно целое. Он дал Занке расслабиться под его руками. Гладил медленно, прижимая к себе чужое тело, носом отодвигал его отросшие волосы на плечах, оглаживая спинку, каждый позвонок трогал пальцами, не позволяя себе упустить момент. Занка закрыл глаза. Не сопротивлялся, не хотел сопротивляться. Пальцы Джаббера скользили по спине медленно, уверенно, будто он давно знал эту карту наизусть. Каждый изгиб, каждое место, где Занка когда-то замирал от неожиданности или вздрагивал от нежности. Водил ладонями по спине, по рёбрам, по пояснице. Круговыми движениями, мягко, настойчиво. Вода текла, смывала пену, уносила с собой напряжение, которое Занка носил в себе последнее время. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно в чужих руках. Не помнил, когда в последний раз доверял кому-то настолько, что позволял себя касаться — везде, не думая, не бояясь. Джаббер смотрел в глаза — через воду, через пар, через сантиметры, поцеловал в лоб — невесомо, почти не касаясь. Занка поднял голову. Посмотрел на него — на мокрые дреды, прилипшие к щекам, на губы, припухшие от воды, на глаза, красные от недосыпа, но такие живые. Такие настоящие. — Я люблю тебя, — сказал Джаббер. В третий раз за последние дни. Или в сотый — Занка перестал считать. Но сегодня это звучало иначе. Как то, что не требует ответа, потому что он и так ясен. Занка молчал. Смотрел на него — на мокрые дреды, прилипшие к щекам, на губы, припухшие от воды, на глаза, красные от недосыпа. И ничего не говорил. Потому что не мог. Потому что не осознавал всё так, как Джаббер. А он ждал. Секунду. Другую. Потом улыбнулся — слабо, понимающе. Не обиделся. Только притянул Занку ближе, уткнулся носом в его висок, поцеловал мокрую кожу. — Ничего, — сказал он. — Я подожду. Занка закрыл глаза. Чувствовал, как вода стекает по лицу, как чужие руки гладят спину, не требуя ничего взамен. Как внутри пульсирует что-то большое, тёплое, что он не умел называть и не хотел отпускать. Он не сказал «я тебя тоже». Но когда Джаббер поцеловал его в уголок губ — ответил. Жадно, глубоко, прижимая к себе, привычно вжавшись в кафель всем телом, позволяя Джабберу быть так близко, как только он может. Позволяя ему задержать Занку в этом уголке ванной. Без слов. Без обещаний. Просто — вот. Бери. Это всё. Это больше, чем я могу сказать. Он целовал его так ярко и жадно, собирая с губ все обещания и признания. Собирая языком с чужого рта всё мелкое враньё и все комплименты. Сталкиваясь ими так же, как они делали всю эту неделю словами. Джаббер стонал тихо, прижимался крепче, вжимал его в стену всем телом. Руки его скользнули ниже, сжали бёдра. Занка сам развернулся. Только бы не лицом к нему. Потому что если он увидит его глаза сейчас — не выдержит. Скажет что-то, чего не готов говорить. Или, наоборот, замолчит навсегда. Занка упёрся ладонями в прохладный кафель, лбом — в сгиб локтя. Чувствовал, как вода стекает по спине, как Джаббер дышит сзади — тяжело, сбито, как его пальцы скользят по бёдрам, сжимают, как скользко поднимаются выше, оглаживают с внутренней стороны бедра, выбивая из парня шумный выдох. Не спрашивает. Просто — берёт то, что дают. А Занка давал. Позволял. Хотел. Джаббер прижался грудью к спине, поцеловал мокрое плечо. Руки его легли на талию, замерли — будто давали время отказаться. Занка не отказался. Только голову повернул, подставил шею — для поцелуя, для укуса, для чего угодно. Джаббер выдохнул — с облегчением, с благодарностью. Поцеловал — влажно, горячо, чуть выше ключицы. И медленно, не спеша, начал то, что они оба хотели. Занка пережил сотни поцелуев, пока Джаббер ласкал его. Занка пережил сотни мурашек. — Занка, — позвал Джаббер. Голос хриплый, сбитый. — Я же прошу, почему ты каждый раз так много болтаешь. — Я просто хочу… — Делай. Джаббер замолчал, но делал то, что от него требовали. Он влюблённо расцеловывал самое дорогое, что у него есть. Занка чувствовал каждое движение, каждый вздох, каждую дрожь чужого тела, смотрел на кафель, что зеркалил два расплывчатых силуэта. Наслаждался тем, чего не позволял себе. Таял под поцелуями. — Я люблю тебя, — прошептал Джаббер в мокрый затылок. Занка сжал пальцы, вцепился в кафель. «Сколько можно?» Занка закрыл глаза. Чувствовал, как стена холодит лоб, как вода обжигает спину — хотя была давно холодной. Как внутри нарастает что-то огромное, тяжёлое, неизбежное. Он слушал комплименты, что сбито шептали ему на ухо. Принимал все ласки и поцелуи, почти кусая свою руку, кончил в чужую ладонь. Они вновь засыпают вместе. Джаббер обнял, зарылся лицом в затылок. Занка смотрел в стену, слушал, как Джаббер дышит — ровно, тепло. И думал о том, что, может быть, завтра он проснётся и скажет. Не потому, что должен. Потому что сможет. А может быть, он просто хотел верить. Но на утро он не нашёл в себе силы. Не нашёл их и в универе. Смог только сказать, что задержится и ждать его не нужно. Джаббер кивнул, поцеловал, пока никого не было рядом. А вернувшись домой, Занку встретила пустая квартира. Но ждать он не стал. Сон этой ночью был долгий.