вернуться домой.

Тюрьма — учреждение, место, где люди содержатся в заключении и, как правило, лишены целого ряда личных свобод. Занка лишён этой свободы. Уже второй час, под парящим солнцем в окне, он пытается держать себя, пока позади него стоит человек с холодным оружием в руке. — Да не дёргайся ты, — Джаббер легонько придерживает его за макушку, второй рукой зажимая тонкую прядь между пальцами. — Я ж не отрежу. — Это ты сейчас говоришь, — Занка сидит на табуретке посреди кухни, замотанный в простыню, как римский патриций, и честно пытается не двигаться. Он пытался отказать. Честно хотел отдать деньги профессионалу, но был насильно усажен на стул, потому что «тебе отрежут много, я же говорил, что мне нравится, когда у тебя длинные». Занка тяжело вздыхает, смотрит в окно на яркое майское солнце и чувствует, как Джаббер осторожно оттягивает прядь, зажимает между пальцами, и — щёлк. Ножницы смыкаются где-то у самого уха. — Прикольно, — говорит Джаббер, разглядывая результат. — Не страшно. — Ухо мне не отрежь. Занка закатывает глаза, но уголок губы предательски ползёт вверх. — Ты главное не обрежь слишком много. — Не обрежу. Я знаю, где останавливаться. — Ты никогда не знаешь, где останавливаться. Джаббер замирает на секунду. Ножницы застывают в воздухе. — Это был комплимент? — спрашивает он тихо. — Это был упрёк. — Ты меня упрекаешь, а сам глаза закрыл и улыбаешься. Занка открывает глаза. Смотрит прямо перед собой. Улыбку не прячет — уже поздно. — Делай уже, мастер, — говорит он. — А то солнце сядет. — Хозяин — барин. Щёлк. Щёлк. Пряди падают на простыню — светлые, мягкие, почти невесомые. Занка смотрит, как они летят, и думает о том, что ножницы — это, наверное, самый опасный предмет, который Джаббер держал в руках за последнее время. И слава богу. Джаббер сзади возится, иногда вздыхает, иногда что-то бормочет себе под нос — «тут подровнять», «а тут, блин, не так, надо по-другому». Занка не перебивает. Просто сидит, греется на солнце, чувствует чужое дыхание на своей шее и ножницы, которые осторожно смыкаются у самого уха. — Ты какой-то расслабленный, — замечает Джаббер. — Мне страшно. — Я просто устал. — А я думал, это я тебя так успокаиваю. — Ты меня нервируешь. — Всё, — говорит Джаббер через некоторое время. — Готово. Смотреть будешь? Занка встаёт, идёт к зеркалу в коридоре. Останавливается. Смотрит. Волосы стали короче — на пару сантиметров, не больше. Кончики ровные, аккуратные. Лежат мягче, чем раньше. Джаббер правда постарался. Занка поворачивается. Смотрит на Джаббера — на его растерянную, почти детскую улыбку, на ножницы в руке, на простыню на полу, усыпанную светлыми прядями. — Нормально. Я вещи собирать пошёл. — Уже? Ты же утром поедешь. Сбросив ножницы на пол, Джаббер увязывается в комнату за Занкой, наблюдая, как тот достаёт небольшую сумку из шкафа. — Ну да, а сейчас соберусь. Чтобы были деньги, надо поддерживать статус прекрасного сына и не забывать о старших. — Статус, — бормочет Джаббер себе под нос, плюхается на край кровати и смотрит, как Занка аккуратно раскладывает вещи. — А без статуса никак? — Без статуса меня родители не спонсируют. — А спонсируют — это сколько? — Это когда я могу позволить себе кормить тебя, — Занка не оборачивается. — И себя. Джаббер замолкает. Смотрит на его спину, на светлые волосы, которые теперь заканчиваются ровно там, где он их подстриг, как они лежат на плечах парня. На пальцы, которые перебирают вещи в сумке — аккуратно, размеренно. — Я мог бы найти работу, — говорит он. И Занка хочет ответить, но мысль сама лезет в голову. Внезапно он понимает, что за пару месяцев совместной жизни с Джаббером он ни разу не слышал ничего о его семье. Ни одного рассказа о родителях, ни случайно брошенного «мама говорит», ни «мы в детстве с папой». Ничего. Даже в пьяные ночи он молчал о том, откуда пришёл. Занка замирает с футболкой в руках. Стоит, смотрит на неё, но не видит. — А ты? — спрашивает он. — Твои родители? Ты им не говорил, где живёшь? Джаббер охотно отвечает: — Не с кем говорить. Занка поворачивается. Смотрит на него — на весёлого, штаны в волосах Занки, на нём же его белая футболка. Домашний. — В смысле — не с кем? — В буквальном. Занка кладёт футболку в сумку. Медленно, почти механически. Садится на край кровати рядом с Джаббером, не касаясь, просто — рядом. — Да не парься, они просто конченные. Я вот не парюсь вообще. Занка смотрит на него — на то, как Джаббер отряхивает штаны от светлых волос, как улыбается краем губ, как будто рассказывает о погоде, а не о том, что у него нет никого, кроме этого дома и этой кухни. Джаббер пожимает плечами. — За-а-анка. — Что? — Будешь моим папой? Занка застывает. Футболка, которую он держал в руках, падает обратно в сумку. Он смотрит на Джаббера — на его дурацкую улыбку, на прищуренные глаза, на то, как он сидит на кровати, поджав ноги, и трясёт штаниной, вытряхивая остатки волос. — Что? — переспрашивает Занка. — Будешь моим папой? — Джаббер повторяет, ни капли не смущаясь. — Ну, ты уже меня кормишь, одеваешь, ругаешься, когда я пропадаю. Чисто папская работа. — Я тебе не папа. — А кто? — Сосед. — Соседи так не целуются. — Джаббер. — И не спят в одной кровати. Занка закрывает лицо ладонями. Джаббер хохочет — громко, довольно, запрокидывая голову. — Ты идиот, — говорит Занка из-под ладоней. Он продолжает собираться, отправив Вонгара на кухню. Тот собирает волосы, простыню, оттирает всё тряпками, чтобы не липло к ногам, и, умывшись, падает в постель, где уткнувшись носом в подушку, уже лежит Занка. Джаббер ложится рядом, проползая под одеялом ближе к расслабленому парню, руки кладёт на его открытую от задравшейся футболки талию, целуя в закрытый волосами висок. — Устал? — Ммм, — Занка не открывает глаз. — Твоя стрижка вымотала меня морально. — Я старался. Занка фыркает, но не спорит. Джаббер старался, и получилось красиво. — Слушай, — Джаббер чуть приподнимается на локте, заглядывает Занке в лицо. — А если я реально найду работу? Ты будешь мной гордиться? — Конечно буду. Джаббер вздыхает, тыкается носом ему в щёку. Занка пахнет своим гелем для душа, и Джабберу кажется, что именно так пахнет дом. Дом, где он спит, моется, занимается сексом, пьёт пиво и готовит. Дом пахнет химозным гелем для душа. Он удивительно долго молчит, и Занка поворачивается. Смотрит на него в полумраке, на сияющие глаза. — Чтобы я вернулся, — говорит Занка. — И ты был дома. Джаббер молчит. Сглатывает. — Я буду. Занка не отвечает ничего, пытается верить словам. Только тянется, целует его в лоб самым лёгким поцелуем. Джаббер закрывает глаза, выдыхает и, тычась лицом в его плечо, улыбается. — Спокойной ночи, командир, — шепчет. — Спи. — Ты меня разбудишь, когда будешь уходить? — Разбужу. — Обещаешь? — Обещаю. Джаббер затихает. Дышит ровно, тепло. Занка лежит, смотрит на него одним открытым глазом, пальцами свободной руки поглаживает его щеку. Слушает, как бьётся чужое сердце — громко, знакомо, как его. Только в голове летают мысли о том, что завтра он уедет, а когда вернётся, то дома его будут ждать. Джаббер, словно послушный пёс, вскочит с места, чтобы обнять, приласкать, ходить по пятам. За окном наконец-то тепло. На душе Занки тоже тепло. Он смотрит на него — на расслабленное лицо, на приоткрытые губы, на ресницы. Смотрит и думает о том, что этот человек — единственный, ради кого он возвращается домой. Не в пустую квартиру, не к стопке немытой посуды и одинокому чаю. А к нему. К его дурацким шуткам, к его тёплым ладоням, к его «я люблю тебя», которое он говорит каждый день, даже зная, что ответа не получит. «А люблю ли я?» Занка не знает. Он спрашивает сам себя. «А я тебя?» И он всё ещё не знает. Знает только, что чёрный чай в его доме стал нужнее зелёного, а печенье в дом приходится покупать каждый день, потому что кто-то его сметает с полок быстрее, чем Занка успевает положить в корзину. Знает, что по возвращении домой он должен пройти ритуал: поднять курточку с пола, ровно поставить кроссовки, ужинать тем, что ему приготовили. Утром — жареные яйца, вырезанные в форме сердца. Стыд. Вечером он опять достанет свечи для романтики. Позор. Занка смотрит в потолок, пока Джаббер дышит ему в плечо. Тепло. Так, что не хочется шевелиться, чтобы не разбудить. В голове — каша из мыслей, которые он не умеет раскладывать по полкам. «Люблю?» Он задаёт себе этот вопрос в сотый раз. И в сотый раз не находит ответа. Джаббер говорит это каждый день. Вслух. Просто. Как будто это не три слова, от которых у Занки внутри всё переворачивается. Занка молчит. Не потому, что не хочет, — потому что не уверен. Врать так и не научился. Утром Джаббер проснулся раньше. На кухню не поплёлся, только завернувшись в одеяло, обнимал ещё спящего Занку, не желая будить. Он лежал, смотрел дрожащие ресницы, на глазки, что двигаются под веками. Ему наверняка что-то снится. Иногда Занка дёргает ногами во сне, может, бежит куда-то. Его волосы растут с каждым днём, становятся всё длиннее, и Джаббер вспоминает, как встретил его впервые. Красивый. Джаббер не дышал — почти. Боялся, что если сделает лишнее движение, то Занка проснётся. А если проснётся — значит, начнётся утро. А утро — это значит, что он уедет. И Джаббер останется один. В квартире, где без него будет пусто. Если Занке что-то и снится, то Джаббер хочет быть с ним, даже во сне. Но приходит время будильника. Обеда. И закрытой двери. Будильник зазвенел — резко, противно, как всегда по утрам. Занка дёрнулся, но не открыл глаза. Джаббер быстро потянулся к тумбочке, нажал на кнопку, и тишина снова заполнила комнату. Тяжёлую, как одеяло, под которым они лежали. — Спи, — шепнул Джаббер. — Ещё пять минут. — Нельзя, — Занка всё-таки открыл глаза. Сонные, мутные. Посмотрел на Джаббера, на его взлохмаченную голову, на одеяло, в которое тот закутался с головой и выглядывал одним глазом. — Ты похож на привидение. — Не уезжай, — попросил. — Надо. Джаббер вздохнул, поцеловал его в плечо и отстранился. Первым встал, натянул штаны, вышел из комнаты. Занка слышал, как он гремит на кухне — ставит чайник, достаёт кружки. Как ходит босиком по линолеуму — шаркает. Уже привычно шумный. Он встал, заправил кровать, натянул джинсы. Подошёл к окну. За окном — солнце. День обещает быть тёплым. Они завтракают быстро, сегодня времени мало, и Занка собирается. Уже в коридоре он надевает ветровку и, закинув сумку на плечо, сам тянется за объятиями. Джаббер стоял, руки висели вдоль тела, и он не знал, куда их деть. — Ты чего? — спросил тихо. — Не знаю, — голос Занки глухой, приглушённый тканью. — Просто обними, не стой столбом. Джаббер обнял. Крепко, прижал к себе, зарылся лицом в светлые волосы, закрыл глаза, вдыхая любимый аромат. — Вернись быстрее. — Постараюсь. Джаббер усмехнулся — криво, грустно. Занка открыл дверь. Вышел. Не оглянулся. Джаббер стоял, смотрел на закрытую дверь. Слушал шаги на лестнице, пока они не затихли. Потом подошёл к окну. Занка идёт по двору — светлые волосы развеваются на ветру, сумка на плече. Джаббер смотрит, пока он не скрывается за углом. А что теперь делать-то? --- Джаббер простоял у окна, пока Занка не скрылся за углом. Потом ещё минуту смотрел на пустой двор. В квартире было тихо. Слишком. Даже чайник, который он поставил, свистел как-то вяло, будто и не слышно вовсе. Джаббер налил кипяток в кружку, бросил туда пакетик — чёрный, потому что зелёного осталось мало. Занка любил заваривать чай в прессе, бросать туда фрукты. Джабберу лень этим заниматься. Отхлебнул. Горько. Занка всегда пил без сахара. Джаббер закинул два кубика. Он прошёл в комнату, плюхнулся на диван, взял пульт, принялся листать — каналы, фильмы, сериалы. Всё не то. Остановился на каком-то старом детективе, который Занка смотрел на прошлой неделе. Сидел, втыкал в экран, впервые за долгое время уследил за сюжетом, подмечая всё, что его цепляет, дабы рассказать Занке по возвращении. Хочет знать его лучше. Нравиться ему больше. Запомнил каждую деталь, и вот ему кажется, что Занке этот момент тоже понравился. Занка любит такие повороты. Через полчаса фильм закончился, и развлечения Джаббера ушли вместе с ним. Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Яйца, хлеб, помидоры. Можно сделать яичницу. Он достал сковороду, разбил два яйца. Получилось криво — одно растеклось, желток лопнул. Джабберу кажется, что красиво он умеет готовить только для Занки. Поел прямо со сковороды. Заполнив желудок, он снова лёг на диван. Взял телефон. Написал Занке: «добрался?» — и сразу стёр. Не надо. Он же только уехал. Напишет что-то едкое опять. Смешной. Он открыл его профиль в соцсетях — Занка не постил ничего. Ни фото, ни сторис. Только аватарка, где он смотрит в сторону, светлые волосы падают на лицо, старая, где они ещё длинные, как и сейчас. Джаббер смотрел на эту фотографию несколько минут, разглядывая всё, что находится за парнем. Там машина Энжина, на фоне лес. Они тогда уезжали с ребятами в поход, он слышал это от Рудо. Было бы славно побывать там вместе с Занкой. К вечеру он пересмотрел три фильма из списка «просмотренное» Занки. Старую комедию, какой-то ужастик, который и правда заставил его напрячься, отсмотрел документалку про животных. Последний не запомнил. Просто ждал, пока пройдёт время. В голову лезли мысли. Как Занка ругается, когда он разбрасывает носки. Как закатывает глаза, когда Джаббер в очередной раз лезет обниматься на кухне. Он называет его идиотом и улыбается, смеётся с совершенно глупых шуток. Занка ставит его кроссовки ровно, потому что сам Джаббер их всегда кидает как попало. Как заваривает: сначала кипяток, потом пакетик чая, который любит Джаббер, потом ждёт ровно три минуты. Джаббер попробовал заварить так же. Вышло горько. Может, потому что Занки не было рядом. Он попытался заварить остатки зелёного чая своего возлюбленного, без сахара он отвратителен. На второй глоток он уже не морщится. На третий он просто пьёт. Только бы Занку поближе. К девяти вечера Джаббер пересмотрел всё, что можно было пересмотреть. Листал ленту, открывал и закрывал приложения, вставал, ходил по квартире, садился обратно. Внутри было пусто. Не то чтобы плохо — никак. Без Занки всё теряло цвет, даже шум воды из крана казался чужим. Он подошёл к окну. На улице темнело, фонари зажглись, кто-то вёл собаку, кто-то возвращался с работы. Обычный вечер. Только для него этот вечер был слишком длинным. Он написал ему. В ответ получил короткое «Занят». К десяти вечера он не выдержал. Надел куртку, сунул в карман пачку сигарет, зажигалку. Вышел. На улице тепло, вечер. Люди гуляли, а Джаббер шёл быстро, не глядя по сторонам. Пальцы сами набрали номер друга. — Ты дома? — спросил. — Ага. Завалишься? Джаббер сбросил. Закурил на ходу, затянулся глубоко, почти до кашля. В квартире у друга было всё то же. Шумно, даже слишком. Он упал на диван, отбил по плечу знакомого в знак приветствия и, пока не поздно одуматься и убежать, он забрал протянутую ему зажжённую самокрутку. Джаббер затянулся, но сегодня подруга вечера его не брала. Пустота никуда не уходила. Она сидела под рёбрами, тёплая, живая. Не выгнать. — Ты какой-то кислый, — сказал кто-то. — Нормально, забей, — ответил Джаббер. Он сидел на диване, смотрел в одну точку, слушал чужой смех. В голове — Занка. Его голос. Его улыбка. Его «ты идиот». Джаббер сжал зубы. — Есть чё посильнее, а то я будто одуванчики поджёг? — спросил он, глядя на окурок. Друг посмотрел на него, помолчал. Потом кивнул, вышел, вернулся с маленьким пакетиком и блистером. — По хуйне есть, может, чё и понравится. Он проглотил первую неизвестную таблетку, запил пивом. Не трогал ничего, кроме шишек, уже пару лет точно. Подумал, что зря, но закинул вторую. Внутри тепло, пиво разливается, потом пусто, потом — никак. Джаббер откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Музыка била в уши, свет резал веки. Но он не уходил. Сидел, ждал, когда станет легче. Боль не уходила. Она просто замерла. Серая, тягучая, на которую он натянул химическую вату. Джаббер знал, что завтра будет плохо. Что Занка, если узнает, убьёт его. Что он обещал. Но сейчас, в этом шуме, забыть Занку на время — лучшая идея. А ведь он стал собирать половину волос в хвост. Красивый. Кажется, он помешался на этом парне, но теперь, когда назад пути нет, он верит в то, что ему простят один проёб. Он встретит Занку с сумкой, заберёт её, накормит и будет ласкать всю ночь. Только не эту ночь. Придётся терпеть. К полуночи он вышел на балкон покурить. Достал телефон, написал: «спишь?» Не отправил. Стёр. Вдохнул дым. Выдохнул. — Вернись уже, — прошептал в пустоту. Таблетки медленно отпускали сознание в свободное плавание. Джаббер прислонился к холодной стене балкона, смотрел на звёзды — или ему казалось, что он их видит. На самом деле он просто смотрел в чёрное небо и думал о светлых волосах. Занка не слышал. Он был далеко. А Джаббер остался здесь — в чужой квартире, с чужими людьми, с чужим ощущением в крови. Занка бы дал ему больше эмоций. И это был не побег. Это было падение прямо перед Занкой. Он обязательно пожалеет об этом и будет просить прощения на коленях, уже представляет, как схватится за чужие бёдра, умоляя выслушать. Готов ползать перед ним, пока не простит. Он обещал. Мысль пришла резко, как удар под дых. Джаббер замер с сигаретой в руке, смотрел на дым, который растворялся в ночном воздухе, и чувствовал, как внутри разливается тошнотворное, липкое — не от таблеток, а от себя. Он ведь правда обещал. Занка просил мелочно: «Просто не ври». Соврал сразу, как только вышел за дверь. Позорище. А его всегда ждут дома. Дома. У Занки. Джаббер докурил, затушил окурок о подоконник. Вернулся в комнату, где всё так же громко играла музыка, кто-то смеялся, кто-то спорил. Сел на диван, взял бутылку пива, сделал глоток. Вкуса не было. И не будет, наверное, пока Занка не вернётся и не скажет своим спокойным голосом: «Ты опять не поел». Он поел. Просто мало. И обязательно получит за это. А пока в его рот летит ещё одна белая дрянь. Потому что всё равно — какая разница, когда внутри пустота, которую ни едой, ни травой, ни даже Занкой не заполнить, пока его самого рядом не будет. Через полчаса внутри стало липко. Он чувствует себя заполненным. Джаббер смотрел в стену, замечал, как медленно ползёт время, как за окном темнеет ещё больше. Чужие голоса казались слишком громкими, свои движения — слишком медленными. Он хотел не этого. Он хотел, чтобы время летело домой, к чаю с двумя ложками сахара, к яичнице в форме сердца. К светлым волосам, которые пахнут гелем для душа. Обмазаться бы им с ног до головы. В голове гудело, перед глазами всё плыло, но одна мысль оставалась чёткой: ещё. Ещё одну. И тогда станет легче. Или хотя бы не так больно. Вокруг мусор. Но в комнате было убрано. На диване сидит мусор. Как он вообще может сидеть с ними, когда ночью спит с Занкой? Джаббер и сам не знает. Джаббер откинулся на спинку дивана. Глаза закрылись сами. Внутри разливалось тепло, и он, кажется, перестаёт что-либо чувствовать. Сначала пальцы, потом руки, потом всё тело стало чужим, ватным, невесомым. Он слышал своё дыхание — слишком громкое, слишком частое. Чужое сердцебиение — или своё, он уже не различал. Борщит. — Ты как? — спросил друг откуда-то издалека. — Норм, — ответил Джаббер. Он врал. Себе, другу, Занке, который сейчас, наверное, уже спал и не знал, что его «придурок» сидит в чужой квартире. Часть мусора, который глотает таблетки, как конфеты. Занка был прав. Он на уровне с мокрым, вонючим мусорным пакетом. К утру он потерял счёт. Сколько их было? А сколько скурил? В голове шумело, тело стало чужим. Джаббер попытался встать — и не смог. Ноги не держали, руки тряслись, перед глазами плыли круги. Он не мог сам. Не мог даже пальцем пошевелить без того, чтобы не закружилась голова. Друг что-то сказал, но Джаббер не слышал — только видел, как шевелятся губы, как двигаются тени на стене. Ему было страшно. Не за себя — за Занку. Но Занка его не оставит. Не оставит же? К семи утра Джаббер вышел на балкон. Сигареты не было, он просто стоял, смотрел на голубое небо и думал. Занка замечательный. Занка лишён возможности быть мусором, потому что он — его личный ангел. Только свалился, словно снег. Джаббер улыбается. Держится за подоконник, но падает на пол. Тепло. Пол был грязным и вонял чем-то кислым. Джаббер закрыл глаза. Он пролежал до вечера. — Ты живой? — друг выглянул на балкон, посмотрел на него сверху вниз. — Ты смотри не помри тут, убирать за тобой не буду. Джаббер не ответил. Еле поднял свои руки — они тряслись. Сильно, так, что видно было даже в темноте. Он поднёс ладонь к лицу, посмотрел на неё как на чужую. Внутри поднялась тошнота. — Помоги встать, — попросил он. Друг подхватил его под мышки, поставил на ноги. Джаббер покачнулся, ухватился за стену, постоял минуту, собираясь с силами. — Домой поеду, — сказал. — Ты в таком состоянии? Не доедешь. Оставайся ещё, пива выпьем, отоспишься. — Не, поеду. Он не доехал. Вышел из подъезда, сделал несколько шагов — и сел на скамейку. Сидел, смотрел на деревья, на небо, на людей, которые шли мимо. Кто-то смотрел на него с жалостью, кто-то с презрением. Джабберу было всё равно. Он думал о Занке. О том, что тот, наверное, уже вернулся. Или нет. Или не вернётся никогда, если узнает. А с другой стороны, он не может не вернуться в свою квартиру. А ещё он узнает. Обязательно. Потому что Джаббер не умеет врать, когда смотрит в глаза. А Занка умеет видеть. Домой он попал только к вечеру. Шёл медленно, с трудом переставляя ноги. В голове гудело, тело ломило, внутри было пусто и тошно. У подъезда закурил — последнюю сигарету, которую нашёл в пачке. Выдохнул дым, посмотрел на окна. Горел свет. Занка вернулся. Джаббер понял это, когда открыл дверь. В коридоре пахло чем-то жареным — ужин. На вешалке висела Занкина куртка. Кроссовки стояли на своём месте, ключи с брелком из автомата висели на крючке. Джаббер нагнулся, поставил свои кроссовки ровно — как учил Занка. Еле как прошёл на кухню. Занка сидел за столом, пил чай. Увидел Джаббера — и не улыбнулся. Посмотрел на него долго, внимательно, с какой-то новой, незнакомой грустью. Усталой. — Ты где был? — спросил тихо. — У друга. — Всю ночь? — Да. — И день? — И день. Занка кивнул. Отодвинул кружку. Посмотрел на Джаббера — на его синяки под глазами, на бледную кожу, на дрожащие руки, которые он прятал в карманы. — Поговорить надо. Сядь. Джаббер молчал. Смотрел в пол, на свои кроссовки. Занка научил ставить ровно, чтобы не валялись и никто не запинался. Занка научил всему — заваривать чай, не врать. Но его уже ничему не научишь. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — сказал Занка. Джаббер поднял голову. Смотрел на его спину, напряжённую, закрытую. Он почти слепо подошёл. Встал за спиной, потянулся пальцами. В голове всё путается. Он смотрел на светлые волосы. Занка не отстранился. Не успел заметить, что руки Джаббера дрожат иначе, чем обычно, что дыхание слишком частое, а взгляд стеклянный и невидящий. Он продолжал говорить — тихо, устало, с той спокойной жестокостью: — Я больше не могу ждать. Я устал и не могу надеяться. Мне надоело думать, что сегодня ты будешь в адеквате и будешь спать дома. Я не хочу ждать тебя и не хочу бояться, что однажды ты припрёшься не один. Джаббер слышал слова, но не понимал их. Они проходили сквозь него, как сквозь пустоту. В голове шумело, перед глазами всё плыло. Он видел только светлые волосы, которые пахли домом, и тянулся к ним, как к единственному якорю в этом липком, чужом. Он бы пошёл на дно за Занкой, но ещё не понимает, что он уже в самом низу. Его руки опускаются на талию парня, сжимают крепко, но тот даже не дёрнулся. Так и смотрит в окно, спина ровная, взгляд только вперёд. Джаббер опускается, чтобы понюхать волосы. — Ты меня слышишь? — Занка повернулся, посмотрел на него. Джаббер кивнул. Соврал. Глаза его были пустыми, но он смотрел на Занку так, будто тот был единственным светом в этой комнате, в этом городе, в этой жизни. И одновременно смотрел как на чужого. Занка на секунду замер — что-то кольнуло внутри, такое тревожное. Но он отогнал это чувство. Не сейчас. Сейчас надо договорить. — Я хочу, чтобы ты ушёл сегодня. Не завтра, а прямо сейчас. — Нет, — Джаббер покачал головой. Движение вышло резким, голова закружилась, он сильнее сжал пальцы на талии Занки, чтобы не упасть. — Я не уйду. Ты не выгоняй меня, пожалуйста. Я всё сделаю. Всё, что скажешь. — Ты так говоришь каждый раз. А потом пропадаешь. — Не пропаду. — Ты уже свалил вчера или сегодня ночью. И где ты был? Я даже не знаю, вернёшься ли ты утром, может, и сдохнешь где-то в подворотне. Занка смотрел в пол, после резко развернулся к нему лицом. Джаббер не ожидал — потерял равновесие, дёрнулся, но Занка успел подхватить его за плечи. Секунду они стояли так: Занка держал его, а Джаббер смотрел в ответ, спиной прижавшись к холодильнику, из-под полуприкрытых век. — Ты меня не выгонишь, — и слова его звучат уверенно. — Уходи, прошу тебя. — Не сможешь. — Джаббер усмехнулся, но это была не его усмешка. Кривая, страшная. — Ты меня любишь. Сказал же. Сказал, помнишь? В душе. Сказал. — Ничего я тебе не говорил. Занка замер, услышав то, чего не было. Будто в его голове жила какая-то своя, другая реальность, в которой Занка его не бросает, а любит. Сильно. По-настоящему. До гроба. Может, и любит. — Джаббер, ты меня пугаешь, — сказал Занка тихо. — Не бойся. Я тебя не трону. Но пальцы уже впивались в талию, ногти оставляли следы даже через ткань. Джаббер смотрел на него — и не видел. Смотрел сквозь, на что-то своё, там, где было хорошо. Где они вдвоём. Где никто не уходит. Прижался ближе, носом тычась в висок, выдыхая так, словно сам Занка был одним сплошным запахом. Он вжимал его в подоконник так сильно, крепко держит парня, закатывая глаза. Занка попытался отстраниться. Не получилось. Джаббер держал крепко. Занка упёрся ладонями в грудь Джаббера, пытаясь оттолкнуть, но тот был тяжёлым — ватным и одновременно каменным, недвижимым. Дыхание его пахло чем-то горьким, кислым. Занка отвернул лицо, но Джаббер снова прижался губами к его виску, к щеке, к уголку губ — не целовал, тёрся, как животное, метящее территорию. — Отпусти, — голос Занки стал жёстче, холоднее. — Не хочу, — его глаза закрываются. — Лучше покажи, как любишь меня. Джаббер дёрнул его за талию, прижал к себе, вжал в подоконник так, что край впился в поясницу. Занка стиснул зубы, не вскрикнул. Смотрел в эти глаза напротив. Не его. — Джаббер, ты сам не понимаешь, что делаешь, — сказал он медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тебе нужно прийти в себя. — Я в себе. Я в первый раз в себе. — Джаббер тряхнул головой, дреды упали на лицо. Пальцы его скользнули по бокам Занки, сжали, дёрнули за край футболки, заползли прямо под неё, грубо лапая бока, поясницу. — Ты только мой, знаешь? Я никому тебя не отдам. Занка перехватил его руки. — Прекрати, пожалуйста. Не надо. — Чего не делать? — Джаббер наклонил голову, уставился на него — и будто не узнал. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то чужое, пугающее. А потом он моргнул — и снова стал прежним. — Я тебя люблю. Я просто тебя люблю, так почему ты меня выгоняешь? — Я не выгоняю. Просто ляг уже спать. Завтра поговорим. — Ты меня бросишь. Джаббер подхватил его под бёдра, усадил на подоконник, встал между ног. Занка дёрнулся, ударился спиной о раму — больно, остро, налетел прямо на ручку. Глаза защипало от отчаяния. — Джаббер. — Не зови меня так. — Хватит, пожалуйста. Отойди. Он пытается дёрнуть ногой, но на ляжку упала тяжёлая рука. Сдавила. — Я же твой любимый, Занка. Ну скажи хоть раз. Джаббер сдавил бедро так, что Занка почувствовал, как под кожей заныли мышцы. Боль была не резкой — тупой, настойчивой, как и сам Джаббер, который не слышал его, не понимал. Занка смотрел в его глаза — пустые, блестящие, с расширенными зрачками, в которых отражался не он. — Скажи, — повторил Джаббер. — Ну скажи хоть раз. Мне же легко. — Я не собираюсь врать, отпусти. — Что? — Я не буду врать тебе, даже сейчас, хоть в хлам убитый будь. — Занка выдохнул, стараясь, чтобы голос не дрожал. Джаббер замер. Наклонил голову, смотрел на него — и моргнул. Один раз. Второй. Пальцы на бедре чуть ослабли, но не отпустили. — Ты меня не любишь? — спросил он. Голос был тихим, почти детским. Занка хотел сказать «не знаю». Хотел сказать «я устал». Хотел сказать «отпусти, мне больно». Но слова застряли в горле, потому что Джаббер смотрел на него так, будто от ответа зависела его жизнь. И, наверное, так и было. — Отпусти меня. Я устал. — Ты меня любишь. Я знаю. Я чувствую. Он прижался всем телом, вжал Занку в подоконник, зарылся лицом в шею, вдохнул — жадно, глубоко, как если бы этот запах мог его спасти. Занка сидел, не двигаясь. Не от страха — от отчаяния. Он не узнавал. — Ты мой, — бормотал Джаббер. — Только мой. Никуда не уйдёшь. Он поднял голову, посмотрел на Занку — невидяще, сквозь. Пальцы его скользнули с бедра на ширинку, дёрнули молнию. Занка перехватил его руку, сжал запястье, впился ногтями. — Не смей. — Почему? Ты же всегда хотел. — А сейчас я не хочу, убери руки. — Разлюбил? Занка молчал. Смотрел в эти безумные глаза, в которых не было ни капли того Джаббера, которого он знал. И понимал, что сейчас не важно, что он ответит. Джаббер всё равно не услышит. Он услышит только то, что хочет услышать. — Отпусти, — повторил Занка. Тихо. Чётко. — Пожалуйста. Отпусти меня. Джаббер не слышал. Или не хотел слышать. Он смотрел на Занку, но видел что-то своё — там, где они вдвоём, где никто не уходит, где Занка любит его. И это «где-то» было страшнее всего. — Почему ты меня выгоняешь? — спросил Джаббер. Голос ломался. — Я же люблю тебя. Я так люблю. Он не договорил. Пальцы его сжались на ширинке, дёрнули. Занка перехватил его запястье, стиснул — так, что заболело ему самому. — Не надо, — сказал он. — Прекрати, и мы нормально поговорим, я послушаю. Джаббер не услышал. Он рванул ткань, пуговица отлетела, звякнула о дверцу холодильника. Занка дёрнулся, попытался оттолкнуть его, но Джаббер навалился всем телом, прижал к подоконнику, тяжело дышал в шею, продолжил обнюхивать. — Не бойся, — шептал он. — Я не сделаю больно. Я просто хочу… — он запнулся, замер на секунду. — Я просто хочу, чтобы ты остался. Занка смотрел в потолок. Чувствовал, как стягивают джинсы, как чужие руки скользят по ногам, по бёдрам. Пытался не дышать. Не чувствовать. Быть не здесь. — Джаббер, остановись, — попробовал ещё раз. Тот не ответил. Он расстёгивал ширинку на себе, тяжело дышал, бормотал что-то неразборчивое — нежности, признания, проклятия, всё смешалось в одно. Занка закрыл глаза. Он попытался поднять ногу, чтобы пнуть, но был резко прижат обратно. Сил не оставалось. — Ты мой, — прошептал Джаббер. — Только мой. Никому не отдам. Мой любимый. Любимый. Он вошёл резко, без подготовки, смачно плюнув на ладонь, с полузакрытыми глазами. Занка вскрикнул — не от боли, от неожиданности. От того, что это был не Джаббер. Не тот, кто вырезал яйца в форме сердца. Не тот, кто ждал у окна. Не тот, кто говорил «я люблю тебя» каждый день, даже зная, что ответа не получит. Это был кто-то другой. Страшный и чужой. Джаббер двигался тяжело, сбито, зарывшись в чужую шею, кусался за плечи, всасывал кожу губами, оставляя на шее красные пятна. Занка смотрел в стену, дреды Джаббера щекотали его руки. Он чувствовал, как внутри тихо и медленно что-то умирает. Не любовь — её, кажется, не было вовсе. Он не успел к ней прийти. Внутри разлагается доверие, надежда, вера. — Я люблю тебя, — выдохнул Джаббер. — Ты знаешь? Я люблю. Занка молчал. Смотрел в потолок. Считал трещины. Ждал, когда это кончится. Джаббер кончил быстро, внутрь, сперма вытекала, смешавшись с кровью. Он замер на секунду, тяжело дыша, потом обмяк, упал на него, уткнулся лицом в шею. И тут же вновь принялся кусаться. Ладони скользили по груди парня, сжимая соски между пальцев. Занка чувствовал, как пальцы Джаббера сжимают его грудь, как ногти впиваются в кожу, оставляя болезненные следы. Он смотрел в потолок, не моргая. Внутри было пусто — не боль, не страх, не злость. Пустота. Серая, тягучая, бесконечная. — Я люблю тебя, — повторял Джаббер, вжимаясь в него, кусая плечи, шею, ключицы. — Люблю. Ты мой. Мой. Занка молчал. Не сопротивлялся. Не плакал. Только смотрел в потолок и считал трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Джаббер продолжал двигаться внутри него — тяжело, сбито, без ритма. Занка чувствовал, как вязкая, тягучая жидкость стекает по бедру. Но это тело было не его. Он был где-то далеко — в другой комнате, в другой жизни. Где они пьют чай на кухне и спорят, солить или не солить. Там, где всё было просто. И больно по-другому. — Скажи, что любишь, — прошептал Джаббер в его шею. — Скажи, пожалуйста. Мне нужно это услышать. Занка не ответил. Не мог. Язык не слушался. Он вновь кончил — глубоко, с хриплым стоном. Обмяк, упал на Занку, тяжело дыша. Занка лежал, не двигаясь, словно тряпичная кукла. Чувствовал, как по ноге течёт чужое семя и кровь, как растекается под ним. Как чужое тело тяжело давит на грудь. Как чужое сердце бьётся где-то под его рёбрами. Занка лежал, смотрел в потолок. Ждал, когда пройдёт минута. Две. Пять. Ждал, когда он встанет. Занка почти не дышал. Он молчал, когда Джаббер поднялся и, застегнув ширинку, поплёлся в коридор. Забрал куртку с сигаретами в кармане и, покосившись, вышел из квартиры. Когда дверь захлопнулась, Занка не сразу понял, что остался один. Сначала была тишина, словно после катастрофы, когда звуки возвращаются медленно, будто из-под воды. Где-то за стеной включили музыку, кто-то смеялся, на лестнице хлопнула дверь подъезда. Ушёл. А он лежал на подоконнике, голый, в чужой сперме и собственной крови, и не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Он смотрел в потолок, на трещину, которую считал уже в десятый раз, и думал: надо встать. Надо сходить в душ. Но руки не двигались, ноги затекли, спина заныла от неудобной позы. Он лежал так, наверное, с час. Или больше — уже сам не знал. Время растянулось, стало тягучим, как эта кровь на бедре. Но он всё-таки встал — медленно, хватаясь за стену, за подоконник, за край стола. Прошёл в ванную, включил воду. Долго стоял под душем, не двигаясь. Вода текла по лицу, по груди, смывала с него эту ночь. Но не смывалось — въелось в кожу, в память, в каждую клетку. Слёзы потекли сами, смешались с водой. Он вышел из ванной полностью голым. Оглянулся на зеркало. Из отражения на него смотрел чужой человек — бледный, с красными глазами, с синяками на шее и следами от укусов на плечах. Светлые волосы слиплись сосульками, капала вода. Занка смотрел на себя и не узнавал. Не этого человека он хотел видеть в отражении каждое утро. Не таким он хотел запомнить этот день. Он отвернулся. Прошёл в комнату. Всё было на своих местах — его вещи, книги, зарядка, кружка с подсохшим кофе. И чужие — Джаббера. Мятая подушка, его футболка на спинке стула. Занка смотрел на всё это и чувствовал, как внутри медленно, по кускам, рушится что-то, что он строил месяцами. Дом. Ощущение, что он кому-то нужен. Что его ждут. Любят. Занка ушёл в коридор, закрылся на два замка изнутри, поглядел на полку, где валялись ключи Джаббера. Никогда не вешал их. Он подошёл к шкафу, открыл дверцу. Достал рюкзак Джаббера — тот самый, с которым он пришёл в первый раз. Начал собирать. Не глядя, механически. Футболки, джинсы, толстовка, носки. Всё, что было его. У кровати нашёл его зарядку, полупустую пачку сигарет, старую кепку. Складывал неаккуратно, как учил когда-то сам, скидывал так, чтобы быстрее, пока с глаз то и дело слетают капли слёз. Занка застегнул рюкзак. Поставил в подъезд у двери. Взяв телефон в руки, отправил одно единственное сообщение: «Приходи утром, надо замки поменять. Я не покупал.» Отправил. Не дожидаясь ответа, убрал телефон в карман. Прошёл на кухню, сел за стол, посмотрел на пустые кружки — в мойке, на подоконнике, на столе. Чужие, Джаббера. Свою он спрятал в шкаф. Не хотел видеть. Ничего. Никого. Кружка полетела в мусорку. Утром в дверь позвонили. Занка не удивился — Энжин всегда приезжал быстро, если чувствовал, что что-то не так. Или если Занка писал «нужна помощь». Он открыл дверь, впустил друга, не глядя в глаза. Энжин вошёл, остановился в коридоре. — Ты чего? Что случилось? — Просто помоги, — голос неживой, тихий. Энжин крутил в руках отвёртку, пока Занка сидел на стуле, смотрел на его спину. Мужчина возился с дверью, матерился, когда что-то не получалось, глядел в телефоне инструкции, потом пробовал снова. Занка не помогал. Не мог даже двинуться. В подъезде всё ещё стояли чужие вещи. Целую ночь пролежали за дверью. — Готово, — сказал Энжин через час. — Держи. Он протянул Занке три ключа — новенькие, блестящие. Занка взял их, сжал в кулаке. Энжин проверил — дверь открывается, закрывается, замки работают. Занка посмотрел на связку, которую держал во второй руке. Ключи Джаббера. Старые ключи от его квартиры. Он поднялся, отдал их Энжину, молча смотря то в пол, то в стену. Они сели на кухне. Энжин заварил чай — в заварнике, с фруктами. Как любил Занка. Знал как облупленного. Поставил перед ним кружку, которую Занка медленно, но взял, сделал глоток. Горько. Или сладко? Он, кажется, не чувствовал вкуса. — Хочешь поспать? Занка не говорит. Он кивает Энжину, который тянет к нему руку, чтобы пригладить волосы. Смотрит на него, поднимается, чтобы осторожно подхватить парня под руку. Занка не сопротивлялся. Поднялся, сделал шаг, второй. Ноги были ватными, но держали. Энжин вёл его в комнату, придерживая за плечо, потом уложил на кровать. Занка лёг на спину, уставился в потолок. Энжин сел рядом, на край. — Спи, — сказал. — Я здесь. Занка закрыл глаза. Долго лежал, не двигаясь. Слушал чужое дыхание, чужое сердцебиение. Не засыпал. Перед глазами стояло — руки, запах, чужое дыхание. И тишина, в которой не было слов. Он не спал до самого вечера. Ворочался, смотрел в стену, слушал, как Энжин ходит по квартире, гремит посудой, разговаривает с кем-то по телефону. Спокойно.