вернуться домой.

Время превратилось в тягучую, бесформенную субстанцию — ни начала, ни конца. Занка сидел на стуле и смотрел в окно, но не видел ни двор, ни деревья, ни людей. Просто смотрел. Иногда ему казалось, что он спит с открытыми глазами. Иногда — что он вообще никогда не проснётся. Вот бы открыть глаза, а рядом Джаббер пускает слюни на подушку и гладит Занку во сне. Но рядом не Джаббер. Энжин остался. Не спрашивал, не лез, просто был рядом. Готовил еду — Занка ел, потому что Энжин ставил тарелку перед ним и смотрел, пока тот не делал глоток. Заваривал чай — Занка пил, даже не чувствуя вкуса. Включал телевизор — Занка смотрел в экран, не видя ни кадра, молчал и вечером, когда Энжин гладил его волосы, стараясь усыпить. Занка уснул на пару часов, проснувшись, увидел, как Энжин сидит на полу у кровати, спит. Второй день находится в этой квартире, заполняя собой пространство. Занка пропускает пары. Энжин ходил на работу, возвращался, приносил продукты, готовил ужин. Иногда звонил кому-то и говорил тихо, чтобы не мешать. Иногда садился рядом и молчал. Занка не знал, почему он это делает. Не спрашивал. Пусть помогает, какой смысл отказываться? Через день Занка впервые посмотрел на телефон. Экран был тёмным, молчаливым. Он нажал на кнопку — десятки пропущенных, сотни сообщений. От Рудо, от Рию, от одногруппников. Но от Джаббера ни одного. И не надо. Плевать, где он. Сумка так и оставалась лежать за дверью. Занка знает это, потому что каждый день её видит Энжин. Он перешагивал, отпинывал её ногой, чтобы не мешалась, пусть и хотелось выбросить на ближайшую мусорку. Занка молчал, но на нём всё было написано чёрными чернилами. Последствия остались на подоконнике, где Энжин хотел остудить горячий чай, они въелись в шею парня. Занка не прятал. Не было сил. Да и зачем? Всё равно никто, кроме Энжина, не увидит его, а сам Энжин не спрашивал. Молча помогал существовать, заваривал чай, молча резал хлеб, молча сидел рядом. Иногда Занка замечал его взгляд — короткий, быстрый, не жалостливый. Занка отворачивался. Энжин отводил глаза. Через ещё один день они впервые заговорили о том, что случилось. — Хочешь, мы сходим в больницу? — спросил Энжин. — Нет. — Надо. — Не пойду. — Занка. — Не пойду. Они сидели в комнате. Занка молча наблюдал за происходящим на экране телевизора, увалившись головой на плечо старшего. Энжин не двигался, но чуть склонил голову, укладывая её на голову младшего, чтобы двоим было удобнее. Телевизор работал фоном, кто-то смеялся, кто-то говорил — ни Занка, ни Энжин не слушали. Просто сидели. Занка чувствовал тепло чужого плеча, чужое дыхание, чужую руку, которая привычно лежала на его колене. Не обнимал — просто постукивал пальцами по костяшке. Занка не убирал ног, не хотелось. Да и зачем? Иногда он поглаживал большим пальцем Занкино колено — машинально, давно привыкнув к тому, что они могут отдыхать вот так. — Ты есть будешь? — спросил Энжин через некоторое время. — Не хочу. Они просидели так ещё какое-то время. Досмотрели до конца, продолжая молчать, но Занка дёрнулся спать. Заполз в свою кровать, уложил на подушку голову, отросшие волосы на которой успели запутаться за эти дни. Энжин лёг на диван — на том месте, где в первое время спал Джаббер. Занка посмотрел на него, но ничего не сказал. Лёг на кровать, отвернулся к стене. Щёлкнул выключатель. Комната погрузилась в темноту. Только свет фонарей пробивался сквозь шторы. Занка смотрел на стену, слушал, как Энжин дышит — ровно, спокойно. И постепенно засыпал. — Энжин. Он шептал в темноте. — Ляжешь рядом? Тишина. Потом шорох — Энжин приподнялся на диване, посмотрел в сторону кровати. В темноте не видно лица, только силуэт. В маленьких кулачках Занки сжато одеяло, он держал его так крепко, словно испугавшийся ребёнок зовёт родителя. — Ляжешь рядом? — повторил Занка. Не громче, чем в первый раз. Энжин не ответил. Встал, подошёл к кровати, сел на край. Посидел секунду, потом лёг — поверх одеяла, на бок, руку опустил на чужую голову, приглаживая волосы. Занка лежал, свернувшись калачиком, смотрел на футболку мужчины, рисунок смялся. — Холодно? — спросил Энжин. — Немного. Энжин подвинулся ближе, локоть опустил на плечо парня, мягко перебирая пальцами его волосы. Тепло от него шло невероятное, Энжин грел как печка, и Занка закрыл глаза. Чувствовал, как пальцы Энжина вновь гладят его по голове, успокаивая, он распутывает его пряди. Медленно, нежно. Занка слушал, как Энжин дышит, и сам постепенно проваливался в сон. Снов не было. Или были, но он не запомнил. Он проснулся от света из окна и тяжёлой руки на своём плече. У него единственный выходной, который он проведёт здесь. У Занки почти отпуск. Он лежал, не двигаясь, чувствовал, как чужое тепло разливается по всему телу. Жарко. Занка смотрел на его руку, которая тяжело лежала поверх одеяла, на широкие пальцы, на спокойное лицо в полумраке. Джаббер позволял себе тискать чужое тело даже во сне. Интересно, где он сейчас? Занка не шевелился, боялся разбудить Энжина. Всё равно некуда спешить, он останется здесь. Он закрыл глаза. Слушал, как тикают часы на кухне, как за окном чирикают воробьи, как дышит Энжин. Его жизнь превратилась в череду таких утр — без начала, без конца, словно всё протекает мимо него. Через час Энжин зашевелился. Открыл глаза, посмотрел на Занку, потом на свою руку, которая всё ещё лежала на его плече. — Давно не спишь, пташка? — он теребит его волосы, привычно растрепывая их. А ещё ночью сам распутывал. — Не знаю. Энжин зевнул, убрал руку, сел на кровати и потянулся. Занка смотрел на его широкую спину, на позвонки, которые выступали под футболкой. Он был крупнее Джаббера. И сильно крупнее Занки. Он вышел на кухню. Занка слышал, как он гремит посудой, как ставит чайник. Обычные звуки. Чужие. Но живые. Занка сел на кровати, посмотрел на пустое место рядом и впервые за последнее время так легко встал, скрылся в ванной, дабы умыться. За завтраком они молчали. Энжин читал новости в телефоне, Занка смотрел в окно. Яичница остывала на тарелке, кофе выдыхался в кружке. Занка заставил себя доесть, выпить, хотя совсем не хотел. Аппетита нет, но Энжин слишком настойчиво смотрел. — Сегодня до магазина вместе прогуляемся. — Хорошо, — сказал Занка. Энжин кивнул, убрал тарелки, помыл посуду. Занка сидел, смотрел в окно, но по приказу старшего встал, надел куртку, сунул ноги в кроссовки. Энжин уже стоял у двери, ждал. Открыл перед ним, пропустил вперёд. Занка вышел в подъезд, увидел сумку Джаббера — всё ещё стояла у стены, припорошенная пылью. Он посмотрел на неё секунду, потом перешагнул и пошёл вниз по лестнице. Энжин закрыл дверь, пошёл следом. Не спросил. На улице было тепло, лето уже дышало в спину. Занка шёл медленно, смотрел под ноги, чувствуя на своём плече знакомую руку. Энжин облокотился на него, направляя в нужную сторону, теребил волосы, смеялся с того, как медленно переставляет ноги его младший. В магазине Занка пошёл за Энжином. Тот выбирал продукты — хлеб, молоко, яйца, овощи. Занка молчал, смотрел на полки, не видя. Иногда брал что-то, клал в корзину. Не глядя. — Возьми печенье, — сказал Энжин. — Зачем? — Ты его любишь, мы с мелким его тебе покупаем, когда к нам приходишь. Занка посмотрел на полку. Взял пачку. Положил в корзину. На кассе Энжин расплатился. Занка не предложил помочь — не возьмёт. Они вышли из магазина, пошли обратно. Энжин нёс пакет с продуктами, Занка шёл рядом. — Ты сегодня молодец. — Я ничего не делал. — Ты со мной прогулялся, идиот. Ты герой. Занка не ответил. Шёл, смотрел на асфальт, на трещины, на лужи. Думал о том, что Джаббер, наверное, тоже где-то идёт. Или сидит. Или спит. Ему всё равно. Дома Энжин убрал продукты, Занка сел на кухне, смотрел в окно. Телевизор работал фоном, чтобы не сидеть в тишине. — Поможешь мне с обедом? — спросил Энжин. — Помогу. Он встал, подошёл к плите. Энжин передал ему нож, картошку. Занка начал чистить — медленно, аккуратно. Смотрел на свои руки, на жёлтую кожуру, которая падала в мусорное ведро. Делал дело, стараясь не думать, не утопать в своих мыслях. Он поднимает голову, смотрит на спину старшего, который широко открыв окно, курит. На его теле белая футболка, тонкая, что просвечивает, и Занка залипает. Он смотрит на широкие плечи, на лопатки, которые двигаются под тканью, когда Энжин затягивается. Дым вылетает в окно, растворяется в майском воздухе. Занка залипает на его спину — большую и твёрдую. Энжин не похож на Джаббера. Ни капли. Он больше, тяжелее, спокойнее. Он не суетится, не лезет с поцелуями, не говорит «я люблю тебя» каждые пять минут. Он просто есть, спит рядом, только если попросить, обнимает так, что Занка не краснеет. — Ты чего смотришь? — не оборачиваясь, спрашивает Энжин. — Любуюсь просто. Энжин усмехается. Докуривает, тушит бычок о подоконник, выкидывает в мусорку. Закрывает окно, поворачивается к Занке. Смотрит на него и, подмигнув, уходит к плите, проверяет суп, убавляет огонь. Занка возвращается к картошке. Чистит дальше, смотрит на свои руки, на нож. — А если он придёт? Энжин молчит. Завязывает фартук, достаёт сковороду. — Не придёт. У него ключей нет. А если придёт, то выставлю. Не велика беда, всего-то справиться с нариком. А ты давай о хуйне не думай. Занка молчит. Не знает, зачем вообще спросил о нём. Наверное, просто хочет услышать, что Энжин рядом. Что он не уйдёт. Что ему есть с кем проснуться. Энжин ставит сковороду на огонь, наливает масло. Занка закончил чистить картошку, вымыл руки, встал у окна. Смотрел на двор, на деревья, на небо. Думал о том, что когда-то он тоже так стоял у окна, а Джаббер обнимал его со спины. Теперь не обнимает. Когда он обернулся, на столе стояли тарелки — суп, украшенный зеленью, хлеб. Вкусно пахло. Занка сел, взял ложку. Начал есть. Правда вкусно. После обеда он помыл посуду, вытер стол. Энжин сидел в кресле, залипая в телефон, и Занка сел на диван, прижавшись спиной к спинке дивана. Энжин тут же сел рядом. Занка почувствовал, как диван прогнулся под тяжестью чужого тела. Энжин сел близко — плечо к плечу, бедро к бедру. Не обнимал, просто сидел, закинув свои руки на спинку. Занка смотрел на свои руки, на колени, на узор ковра. В комнате было тихо — только телевизор бормотал что-то невнятное. Занка чувствовал тепло чужого тела через ткань одежды, чувствовал, как Энжин дышит — ровно, спокойно, чувствовал тепло его бедра рядом со своим, неосознанно двинулся ещё ближе. И вдруг что-то щёлкнуло у него в голове. Он повернулся, посмотрел на Энжина — на его спокойное лицо, на твёрдую челюсть, на губы. И потянулся. Это вышло неловко, резко — Занка ткнулся губами в уголок рта Энжина, замер на секунду. Глаза его были мутными, растерянными, как будто он сам не понимал, что только что сделал. Энжин не пошевелился. Смотрел на него — долго, внимательно, не зло, не удивлённо. Он не отстранился, но поднял руку, положил ему на затылок, погладил — медленно, тяжело. Занка замер. Чувствовал, как пальцы перебирают его волосы, как тепло разливается по голове. — Посмотри на меня, — сказал Энжин. Голос тихий, спокойный. Занка поднял голову, заглянул в янтарные глаза. В них нет желания, и Энжин не отводил взгляд. Держал его за затылок, гладил большим пальцем за ухом, успокаивал и без того спокойного так, словно знал его как клавиатуру. — Зачем делаешь то, чего не хочешь? — Хочу ведь... — Не хочешь. Я тебя знаю. Занка закрыл глаза. Чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое. Стыд. Энжин убрал руку с затылка, взял его за плечи, развернул к себе. Занка молчал. Плечи его дрожали — он не плакал, но дышал тяжело, сбито. Энжин ждал. Не торопил. — Я знаю, чего хочу. — Ты хочешь безопасности и тепла. Я знаю. — Этого мало, — он шепчет, всхлипывая, закрывает рот ладонью. — Этого достаточно. Энжин всё-таки обнял — крепко, прижал к себе. Занка уткнулся лицом в его грудь, слушал, как бьётся чужое сердце, оставляя на чужой одежде мокрые следы. Энжин не двигался. Только гладил его по спине — медленно, тяжело, большими пальцами водил по позвонкам, успокаивал. Занка всхлипывал тихо, почти беззвучно. Стыдно было. Стыдно, что он вообще решился, стыдно, что его оттолкнули, стыдно, что ему всё ещё больно, а он не знает, как это прекратить. Энжин не говорил ничего. Не говорил «всё будет хорошо», не говорил «ты справишься». Просто держал. Так, как было нужно. Когда Занка затих, когда плечи перестали дрожать, Энжин всё ещё держал.

***

Это начало дня пахло кислятиной и мерзким мусорным запахом. Джаббер открыл глаза. Сначала он не понял, где находится. Лицо прижато к холодному бетону, под щекой — грязь, мелкий сор, чей-то окурок. Голова гудела так, будто внутри кто-то бил кувалдой. Он попытался пошевелиться — тело не слушалось. Руки затекли, ноги онемели, спина заныла от неудобной позы. — Блять, — прохрипел он. Голос был чужим — сиплым, еле слышным. Джаббер приподнялся на локтях, огляделся. Лестничная клетка. Стены обшарпанные, пахнет мочой, табаком, чем-то кислым. Он не помнил, как сюда попал. Не помнил, сколько времени прошло. Не помнил, что было вчера — или когда там это было. Он сел на ступеньку, прислонился спиной к перилам. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги. Джаббер зажмурился, подождал, пока всё устаканится. В кармане нашёл пачку сигарет, к его сожалению, пустую. Зажигалку нашёл, та сработала с третьей попытки. Сигарет не было. Он выбросил пачку в угол, сунул зажигалку обратно. — Ты живой? — голос сверху. Джаббер поднял голову — на площадке выше стоял мужик в тапках, смотрел на него сверху вниз. — Ты тут второй день валяешься. Я уж думал, звонить куда. Джаббер не ответил. Второй день? Он попытался вспомнить — провал. Темнота. Только обрывки: таблетки, от музыки гудит башка, чей-то смех. И Занка. Он уже приехал? Или ему снилось. Он встал, держась за перила, за стену, за свои колени. Ноги тряслись, голова кружилась, в животе тошнота подкатывала к горлу, но он спустился на пролёт, потом на другой. С трудом открыл тяжёлую подъездную дверь, вышел на улицу. Солнце ударило в глаза, Джаббер зажмурился. На улице было тепло, лето уже дышало в спину. Он не знал, какой сегодня день. Не знал, сколько времени прошло с того момента, как он проводил Занку. Джаббер не знал, зачем идёт. Ноги сами несли его к знакомому подъезду, к знакомой двери. В голове было пусто — ни мыслей, ни воспоминаний, только гул и тяжесть. Он шёл медленно, иногда останавливался, прислонялся к стене, ждал, пока перестанет кружиться голова. Люди обходили его стороной. Кто-то что-то сказал, но он не расслышал. У подъезда Занки он остановился. Посмотрел на дверь, на звонок, на кодовый замок. Код он помнил. Пальцы сами набрали цифры. Дверь щёлкнула, он потянул на себя, зашёл внутрь. Поднимался медленно, держась за перила. На площадке пятого этажа остановился. Перед ним была дверь — та самая, за которой жил Занка. Джаббер смотрел на неё, прощупывая карманы, ключей там нет, подошёл ближе и вдруг заметил. У двери, прислонённый к стене, стоял его рюкзак. Тот самый, с которым он пришёл в первый раз. Джаббер смотрел на него, не веря. Наклонился, потрогал лямку. Настоящий. Его. Он споткнулся на месте, ноги совсем не держали, упал на месте, оставшись сидеть в метре от рюкзака. Послышались шаги на первом этаже. Он хочет, чтобы это был Занка. Чтобы его любимый посмотрел на него, помог раздеться. Уснуть. Любимый. Под его пальцами всё ещё застыло тепло чужого тела, он вспоминает, какой был вид из окна на их кухне. Вспышкой он видит сидящего на подоконнике Занку. Блять. Вспышка. Яркая, жгучая — как молния, ударившая прямо в мозг. Джаббер зажмурился, но картинка не исчезла — Занка сидит на подоконнике, штаны спущены, его губы на чужой шее. Джаббер открыл рот, хотел закричать — не смог. Горло свело спазмом, воздух застрял где-то в груди, не выходил. Он пытался двинуться, чтобы постучать, но не смог. — Нет, — прошептал он. — Блять, нет. Но он знал — это он. Воспоминания накатывали волнами — его руки на теле Занки, его голос, шепчущий «я люблю тебя», его тело, тяжело двигающееся между чужих ног. А Занка не дышал почти. Джаббер сжал голову руками, сдавил виски, попытался остановить этот поток — не получалось. — Что ты здесь делаешь? Голос Энжина заставил его вздрогнуть. Джаббер поднял голову — Энжин стоял на площадке выше, смотрел на него сверху вниз. Голова закружилась. В руке — пакет с продуктами из соседнего магазина. — Я… — начал он. Голос сорвался. — Ты что здесь делаешь? — холодно повторил Энжин. Он вскинул бровь, скривил губы. Джаббер смотрел на него, на дверь за его спиной, за которой — Занка. Он хотел встать, но ноги не слушались — тряслись, подкашивались. Он остался сидеть на полу, прислонившись спиной к стене. Джаббер закрыл лицо руками. Плечи его дрожали — беззвучно, судорожно. — Я хочу увидеть его, — сказал он. — Хотя бы сказать… — Нет, — перебил Энжин. — Я… — Нет, — он ставит пакет на пол, хватает руками плечи парня, поднимает его на ноги, тот еле стоит. — Ты не хочешь. — Пожалуйста. — Нет. — Я должен… — Джаббер попытался вырваться, но Энжин держал крепко. Пальцы впились в плечи, ногти оставляли следы даже через ткань куртки. Джаббер не сопротивлялся — не мог. Тело не слушалось, голова кружилась, перед глазами всё плыло. — Ты должен только исчезнуть нахуй, — сказал Энжин. — Ты хуже мусора, тебя трогать противно. Он развернул Джаббера к лестнице, толкнул в спину. Джаббер шагнул вниз, чуть не упал — ухватился за перила, замер на секунду. Голова закружилась сильнее, перед глазами поплыли круги. Руки напряглись, спина сгорбилась. Он стоял так несколько секунд, потом сделал шаг вниз. Второй. Третий. Энжин шёл следом, не отставал, подталкивал его рукой в спину. Они спустились на первый этаж. Энжин сам толкнул дверь подъезда, вышел на улицу, вываливая парня за шкирку прямо на асфальт. Рядом с ним упал рюкзак. Джаббер упал на колени, больно ударившись о край бордюра. Рюкзак грохнулся рядом, из него вывалилась старая кепка и пара носков. Он не стал поднимать. Смотрел на асфальт, на трещины, на грязь. Чувствовал, как отбитые ладони щиплет от ссадин. Энжин стоял над ним, смотрел сверху вниз. Руки опущены, лицо спокойное. Ни злости, ни жалости. Просто — констатация. — Забирай свои шмотки, — сказал он. — И убирайся. Чтобы я тебя больше здесь не видел. — Я хочу… — Не хочешь. Джаббер поднял голову. Глаза красные, опухшие, на щеках мокрые дорожки. Он не плакал — слёзы текли сами, без звука, без всхлипов. Просто текли, и он не мог их остановить. — Скажи ему… — начал он. — Ничего я ему не скажу. Давай пиздуй отсюда или тебя отвезти? Он поднялся на ноги, шатаясь, подхватил рюкзак. Кепку и носки не стал собирать — так и остались лежать на асфальте. Энжин смотрел на него, не помогая, не трогая. Рюкзак бил по спине, лямка резала плечо, ноги подкашивались, голова кружилась. Он шёл, смотрел под ноги, чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Не плакал — не умел. Просто шёл. К себе. В пустую квартиру. Энжин стоял у подъезда, смотрел ему вслед, пока Джаббер не скрылся за углом. Потом поднял кепку и носки, сунул в мусорку у скамейки. Зашёл в подъезд, поднялся на нужный этаж, открыл дверь. Занка сидел на кухне, пил чай и, увидев Энжина, улыбнулся ему, потирая кулачками глаза. — Выспался? — Энжин улыбается в ответ, подходит ближе и, положив ладонь на голову парня, наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. — Ага. Я слышал, кто-то кричал в подъезде. — Показалось. Занка кивнул, поверил. — Ты чего так долго? Я уже есть хотел, — голос Занки был сонным, мягким. Он смотрел на Энжина снизу вверх, щурился от света, который бил из окна. — Хлеб забыл, пришлось вернуться, — соврал Энжин. Легко, не моргнув глазом. Он убрал руку с головы Занки, прошёл к плите, поставил разогреваться сковороду с картофелем. Занка смотрел на его спину, на широкие плечи, на то, как он двигается по кухне. Как дома. Как будто всегда здесь жил. — Завтра выходной? — Да, отдыхаю. Занка кивнул. Придвинул кружку с чаем, сделал глоток. Фруктовый. Тёплый. Слишком вкусный, сегодня всё вкусное. — Ты останешься? — спросил он. — Если захочешь, то выселим бабку по соседству и перееду туда. Занка не ответил. Только сжал кружку пальцами, посмотрел в окно, улыбнулся. За стеклом светило солнце, дети громко смеялись на маленькой площадке. За его домом площадка больше. Его жизнь постепенно возвращалась в нормальное русло — или он просто привыкал к новому состоянию, когда ничего не болит, но и не радует. Энжин поставил перед ним тарелку — картофель, поджаренный до золотистой корочки, с луком, с зеленью. Занка взял вилку, попробовал. Вкусно. По-настоящему вкусно. Он посмотрел на Энжина — тот сидел напротив, пил кофе, листал новости в телефоне. — Ты сегодня какой-то другой, — сказал Энжин, не поднимая головы. — Выспался. Занка пожимает плечами, подносит ложку ко рту. Прожевал. Подумал о том, что, наверное, это и есть то самое чувство — когда начинаешь замечать вкус еды. Когда видишь солнце за окном и не хочешь закрыть шторы. Когда слышишь детский смех и не раздражаешься. Когда тебя не дёргают. Чувство покоя. — Я завтра на пары. Энжин поднял голову. Посмотрел на него — долго, внимательно. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал. — Я отвезу. Он доел, помыл за собой посуду. Энжин сидел в кресле, читал что-то в телефоне, когда Занка подошёл, сел на пол, прислонился спиной к креслу, уложив свою голову на чужое колено. Энжин не удивился — положил руку ему на голову, перебирал волосы. Молча. Занка закрыл глаза. Слушал, как тикают часы на кухне, как Энжин стучит пальцами по клавиатуре, наслаждался поглаживаниями, словно маленький щеночек. Он медленно чувствовал себя легче. Сегодня с ним и правда что-то странное. — Ты какой-то ласковый сегодня, — сказал Энжин, не прекращая гладить. Занка промолчал. Прижался щекой к чужому колену, чувствовал, как ткань джинс греет кожу. Энжин пах табаком, хотелось закрыть глаза и не открывать долго. Очень долго. Энжин улыбнулся краем губ, и Занка увидел это — краешек, малюсенький, но настоящий. Не подмигивание, не усмешку — улыбку. Такая редкость для Энжина, что Занка замер на секунду, а потом сам улыбнулся в ответ. — Ты красивый, когда улыбаешься, — сказал Занка. — Я всегда красивый. — И скромный. — А ты всегда такой наглый? — Когда позлить хочется. Энжин хмыкнул, но руку не убрал. Занка закрыл глаза снова. Слушал, как тикают часы, как за окном чирикают воробьи, как дышит Энжин. Что-то с ним и было не так, но сейчас, сидя в чужих ногах, наслаждаясь ласками и обедая самой вкусной едой, он чувствует себя хорошо. Энжин, кстати, того же мнения. Вечером они снова смотрели телевизор. Энжин выбрал какой-то старый фильм, Занка не запомнил название — смотрел в экран, но видел только отражение. Как Энжин сидит рядом, как его руки лежат на подлокотнике, как он иногда щурится, когда на экране слишком ярко. Они досмотрели фильм до конца. Занка так и не понял, о чём он был. Смотрел на экран, но думал о другом — о том, что Энжин рядом. Он, кажется, понял, что так спокойно ему ещё не было. Поздно ночью они лежали в одной кровати. Энжин на спине, руки за голову. Занка на боку, смотрел прямо на него. — Тебе не надоело со мной возиться? — Ты стоишь того. Занка закрыл глаза. Чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, словно солнце светит прямо в его грудь, пропуская всё тепло под кожу. Он забирает это тепло себе, прячет за рёбрами, хранит. Не выдержав, придвинулся ближе, уткнулся носом в бок Энжина. Тот не обнял — только опустил руку, чтобы дотронуться до светлых волос, взъерошил. — Спокойной ночи, — прошептал Энжин. Занка не ответил. Только глубоко вздохнул и затих. Энжин смотрел на него — на светлую макушку, на расслабленные плечи, на руки, которые сжимали край его футболки. Водил пальцами по волосам, распутывал тонкие пряди. Слушал, как дышит Занка — ровно, спокойно. Как во сне. Или почти во сне. Занка придвинулся ближе, но теперь уже совсем вплотную, уткнулся носом в его бок, выдохнул, руку уместил на груди мужчины. Тепло. — А когда ты уйдёшь? — он шепчет в чужой бок. — Я вообще думаю, что перееду сюда, а тебя выселю. Занка замолчал. Потом, засмеявшись, сказал: — Я не против. Энжин усмехнулся. Тихо, почти беззвучно. Занка не видел — но почувствовал. Улыбнулся в ответ. Утром он отправился в универ. Занка продолжил ходить туда, минута пешком до машины Энжина, потом минута до крыльца. В универе везде таскался с Рудо, смеялся с ним в столовке. Тот ни слова о Джаббере не говорил. Занка постоянно оборачивался. Надеялся не увидеть, возвращался домой либо с Рудо, либо с Энжином. Вечерами, после работы, он приезжал в Занкину квартиру, там же принимал душ, после чего уходил на кухню, чтобы покормить их двоих. Занка встречал с улыбкой. Дни тянулись спокойно. Занка вставал утром, умывался, завтракал тем, что приготовил Энжин. Они болтали за столом, смеялись с каких-то видео, а после завтрака Энжин уходил на работу, Занка оставался один. Сидел на кухне, смотрел в окно, пил чай. Иногда включал телевизор — не для того, чтобы смотреть, а чтобы был фон. Днями ждал сообщения от Энжина. После обеда он всегда спрашивает, как тот себя чувствует. В универ он ходил через день. Иногда — каждый день. Энжин подвозил, а Рудо ждал его у входа, хлопал по плечу, говорил что-то смешное. Занка улыбался краем губ, кивал, вслушивался в каждое слово, шутил в ответ. На парах он смотрел в окно или на доску. Записывал лекции механически, буквы получались ровными, красивыми, как и всегда. Дома его ждал Энжин. Не каждый день, но почти всегда. Иногда он приезжал раньше, иногда позже — но всегда приезжал. Готовил ужин, Занка помогал. Они делали всё вместе, не мешая друг другу. После Энжин падал в любимое кресло, Занка по привычке садился в ноги, смотрел что-то в телефоне, поглядывал на телек, закрывал глаза, слушал, как Энжин дышит. Иногда засыпал прямо так, под шум чужих голосов. Ночью ему иногда снились обрывки — дреды, чай на кухне, ванная. Он просыпался, смотрел в потолок, слушал тишину, храп Энжина. Потом снова закрывал глаза. Утром всё повторялось. Так прошла неделя. Джаббер таки пришёл в себя, в адекватном состоянии сел на автобус и добрался до нужной остановки. Он вышел из автобуса на своей остановке. Ноги сами понесли к знакомому двору, к знакомому подъезду. Зачем — не знал. Надеялся, что Энжина не будет. Что Занка выйдет один, или хотя бы откроет дверь, или будет стоять за ней и они поговорят. Не о том, что случилось — о том, что будет. Или не будет. Хотя бы услышать голосок, хотя бы почувствовать, что он здесь. Он шёл быстро, не смотрел под ноги. В голове было пусто — ни оправданий, ни объяснений, ни слов, которые он так долго подбирал. Только тишина. И страх. Он боялся не увидеть, боялся увидеть, боялся, что Занки не будет. У подъезда соседнего дома он остановился. Увидел их сразу. Энжин стоял, прижав Занку к себе. Обнимал — крепко, Занка не вырывался. Стоял, уткнувшись лицом в чужое плечо, руки на чужой талии, обнимал в ответ. Позволял. Джаббер смотрел на них, не двигаясь. Время растянулось — секунды стали минутами, минуты — часами. Он не мог отвести взгляд — и не мог сделать шаг. Внутри что-то оборвалось. Надежда? Та, маленькая, которую он носил в себе все эти дни. Которую лелеял по ночам, когда не мог уснуть. Она лопнула. Тихо, почти беззвучно. Энжин что-то сказал, Занка поднял голову, посмотрев на него. Улыбнулся, щёки его были красными, словно вечерний закат, а взгляд мягким. Не таким, каким смотрел на Джаббера в последнюю ночь. Джаббер сделал шаг назад. Энжин уткнулся носом в чужие волосы, а Занка обернулся. Почувствовал, как будто что-то кольнуло под лопаткой, заставило повернуть голову. Джаббер стоял на углу соседнего дома, смотрел прямо на них. Занка замер. Смотрел в ответ, прямо в знакомые адренохромные глаза. Резко отвернулся, тычась носом в грудь мужчины. — Ты чего? — спросил Энжин, не разжимая рук. — Ничего, — Занка покачал головой, снова уткнулся лицом в чужое плечо. — Показалось. Двор был пуст. Только фонарь моргал, да галдёж детворы доносился с площадки за домами. Никого. Энжин погладил его по спине, по затылку, успокаивая. Занка закрыл глаза. За углом дома стоял Джаббер. Прислонившись спиной к стене, сжимая кулаки до боли. Он смотрел на них — на Энжина, который обнимал Занку, на Занку, который не вырывался. Который обнимал в ответ. Который улыбался. Минуту, пять, десять он смотрел, как Энжин что-то шепчет Занке на ухо, как Занка кивает, улыбается, как они отстраняются, но не отпускают друг друга. Энжин берёт его за руку, и Занка хватается за неё. Джаббер смотрит на них молча, залипая только на знакомых ему щеках, и в горле медленно собирается ком, который Вонгар успешно сглатывает. Позволяет трогать себя. Обнимать, держать за руку, трепать волосы. Позволяет своему близкому. Энжин ведёт Занку к подъезду, не отпуская его руки. Джаббер смотрит, как они поднимаются на крыльцо, как Энжин открывает дверь, как Занка проходит внутрь, оглядывается в последний раз, но никого не видит. Дверь за ними закрывается, а Джаббер стоит, смотрит на неё. Не двигается. Не дышит почти, но потом разворачивается и идёт прочь. Не оглядываясь. Шаг тяжёлый, ноги не слушаются. Он бредёт по двору, мимо скамейки, мимо песочницы, мимо деревьев, которые уже зацвели. Лето. Началось лето. А он не заметил. Дома он проходит в комнату, падает на кровать. Лежит, смотрит в потолок. Пахнет пылью. Одиночеством. Он закрывает глаза. Перед ними — Занка. Улыбающийся, с красными щеками, в чужих объятиях. Джаббер не спит до утра, скоро ему вставать на работу. А на другом конце города, в своей квартире, Занка сидит на кухне, пока Энжин заваривает для него чай с кучей фруктов.