Бездействие

Дом, ещё несколько часов назад наполненный голосами, теперь дышал тишиной и умиротворением. Гости давно разошлись. Дети спали в своих кроватях. Смех растворился в стенах, а тепло вечера, казалось, спряталось в подушках, забытых на полу. Рон, тихо прикрыв за собой дверь, стряхнул с плеч влагу и задержался в прихожей. Он вернулся ни с чем. Без ответов. Без понимания, что вообще происходит. Теперь стоял, прислушиваясь к каждому шороху — они доносились буквально из всех углов. Со стороны кухни слышались лёгкие постукивания, словно кто-то нарочно царапал ногтями по деревянному столу. Он прошёл дальше, не раздеваясь. Везде царила темнота, только на кухне горел тёплый, медовый свет — там его уже ждали. Гермиона так и не смогла уснуть. Она сидела за столом с дешёвой, мятой газетёнкой, полной скандальных заголовков. Меж бровей пролегла усталая складка — и, кажется, стала ещё глубже, когда Рон пересёк порог и замер напротив. Тогда она подняла на него взгляд — сонный, встревоженный, но спокойный. — Я вернулся, — только и сказал он, опускаясь за стол. Тогда он ушёл, даже не попрощавшись. Просто сорвался и бросился за другом, оставив семью в полном неведении. — А где остальные двое? — негромко поинтересовалась Гермиона, отложив газету. Говорила она спокойно. Не укоряя, не выясняя отношения. Просто спрашивала. Рон помедлил с ответом. — Остались, — отозвался коротко, не зная, с чего вообще начать. Стоит ли вообще рассказывать, что он увидел в тех стенах? — Я думала, ты останешься с ними. Он лишь качнул головой. Хотел остаться. Уже было начал писать записку, но его отправили обратно. — Бессмысленно. Они всё равно молчат. Он провёл рукой по лицу, будто смахивая остатки сырости, что последовали за ним с улицы. — Может, всё-таки расскажешь? — не унималась девушка, осторожно взяв чужие ладони в свои. — Что случилось? Он заговорил не сразу. Лишь крепче сцепил руки, словно боясь потерять последнее укрытие. — Ты не представляешь, что я видел. — Тогда попробуй рассказать, — ответила Гермиона. — Я рядом. Я слушаю. Рон отвёл взгляд. Казалось, даже сейчас он не мог подобрать слов. Не потому, что не знал — а потому, что любое объяснение звучало бы или недостаточно серьёзно, или слишком чудовищно. — Я видел, как Малфой укусил человека, — выдохнул он наконец. Гермиона не сразу поняла, о чём речь. Моргнула, сильнее сжав чужие пальцы. — Укусил?.. Кого? Что с ним теперь? Где Гарри? — Я сам толком ничего не понял. Пытался, но Гарри молчит. — Рон замолк, будто прокручивая события заново. — У Малфоя какая-то сделка с учёными. Он должен лечить заражённых. Это единственное, в чём я уверен. — Что? — девичьи ресницы вдруг дёрнулись. — Это звучит как полный бред. — Я не вру! Я видел всё собственными глазами, слышал всё сам! — вспыхнул он, но тут же сбавил голос — дети спали. — И видел, как тот мужик очнулся после. Гермиона, отняв руки, откинулась на спинку стула. Та жалобно скрипнула, будто разделяя замешательство. Некоторое время она молчала, переваривая услышанное. — А потом? Что было дальше? Рон провёл рукой по затылку, подбирая слова. — Малфой потерял сознание. — Он запнулся. — Но потом пришёл в себя. Всё стабилизировали. Гарри остался с ним… наверное. Я ушёл почти сразу, как он очнулся. Наступила пауза. Каждый переваривал всё это по-своему. — Даже если он неожиданно открыл в себе талант к лечению — зачем? — снова заговорил Рон. — Кому он и что пытается доказать? По бумагам он пострадавший. Его охраняет Министерство. Гарри. Смысл рисковать? Даже если опустить тот факт, что Малфой никогда ничего не делает просто так… мне это всё не нравится. — Возможно, — кивнула та. — Но, по-моему, ты себя накручиваешь. Он уже не тот, каким был в школе. Всё это давно в прошлом. Мы все изменились. — Я знаю… — вздохнул он. — Но не могу отделаться от ощущения, что тут что-то не так. Понимаешь? Слишком много показной жертвенности. А Малфой — он всегда был хитрым. Люди так не меняются, Герми. Она кивнула ещё раз. — А знаешь… когда я впервые увидела его после стольких лет… я его не узнала. Он казался… пустым. Сломанным. Может, в этом и дело. Он многое пережил — и теперь просто не знает, как жить дальше. И ищет способ быть нужным. Быть хоть кем-то. — К чему ты это? — Скажи, Рон… как бы ты себя чувствовал, если бы я внезапно умерла? Он замер, чувствуя, как внутри будто что-то щёлкнуло. Какой-то переключатель надавил на грудную клетку, заставляя на секунду задержать дыхание. — Я… я не знаю. Наверное, чувствовал бы себя опустошённым… — Он помедлил. — Не говори так, Герми. Пожалуйста. Но смысл сказанного вдруг дошёл до него, стрельнув в тыльную часть осознанием. — Подожди… ты это к тому… Она спокойно перебила его: — Да, Рон. Ты всё правильно понял. Возможно, он просто ищет смысл жизни. И именно поэтому Гарри рядом. Рон шумно выдохнул. Ни возражений, ни согласия. Просто промолчал. Его взгляд метался то к Гермионе, то к открытому на проветривание окну. За стеклом — ни звёзд, ни света. Только отражение собственных мыслей, тонущее в кромешной темноте. — Гарри всегда был таким, — наконец произнёс он шёпотом. — У него этот… — Синдром героя, — закончила Гермиона. — Но дело не только в этом. Он поднял на неё непонимающий взгляд. — Ты не видишь? — спросила она. Он моргнул, медленно осознавая, к чему она ведёт. — Нет… Герми, ты несерьёзно. Это бред. Я даже слышать не хочу! Где Гарри и… Малфой? — Почему нет? Гарри изменился с его появлением… — Ну не так уж чтобы… Да нет, Герми… — Рон, посмотри правде в глаза. Он уже привязался к нему, — сказала она, словно прорезала воздух. Он застыл. — А… ты об этом… — пробормотал он, осознав, что она имела в виду. Мужчина резко отодвинул стул, вцепившись в край стола — шумно, неуклюже, — но тут же осёкся, вспомнив о детях. Гермиона не двинулась с места, лениво наблюдая за дёргаными движениями. — Он просто… — начал было Рон. — Просто хочет всё исправить. Не больше. Это же Гарри. Ты же его знаешь… — Да, — спокойно согласилась она. — Именно потому это и страшно. Тишина вновь повисла между ними. Не просто пауза — а тихий приговор. Как будто всё сказанное не просто прозвучало, а отрезало путь к отступлению. Рон машинально стиснул зубы, и скрежет, прорвавшийся сквозь них, прошёлся по нервам, как по струне. — Он же не идиот, Гермиона. Он бы не… — А если уже? — шептала она. — Если он уже вовлечён? Мужчина невольно прикрыл веки и отступился на шаг, словно ошпарившись. Затем выдохнул, выпуская из груди весь застоявшийся воздух. — Ладно… Пойду проверю детей. Она не удерживала. Только провожала взглядом, пока он окончательно не скрылся в полутьме дома. В штабе веяло сухим воздухом. Где-то в глубине раздавались глухие голоса, нарушаемые лишь скрипом жалюзи. Солнце пыталось пробиться между их щелями, выхватывая светом заваленный бумагами стол. За ним в тишине сидел Гарри, утонувший в работе. Сегодня он пришёл раньше обычного. Хотя — какое «раньше»? Он вообще не уходил. Пальто так и осталось висеть на спинке стула. В кружке — недопитый кофе. Записи разложены в том же порядке. Он не ел. Не спал. Не уходил. Иногда заходил в отдел исследований, но там все как один отмалчивались. Только документы, только клинические отчёты и бесконечное «пока без комментариев». Никто не говорил, где Драко. Или хотя бы — в каком он состоянии. Уже второй день никаких известий. Гарри сидел за своим столом, пытаясь хоть как-то отвлечься. В папке перед ним — материалы по делу Лейтона. Старые доносы. Свежие слухи. Кто-то якобы слышал голос, кто-то видел похожий силуэт в районе старой водонапорной башни. Кто-то клялся, что Лейтон давно мёртв и всё это — массовая паранойя. Ничего конкретного. Он водил пальцами по строкам, не вчитываясь. Уже знал наизусть. Поиски Лейтона не прекращались, но усилия давно ослабли. Слишком много ресурсов уходит на сдерживание эпидемии, на зачистку заражённых кварталов, на удержание последних границ. Теперь Лейтон — не приоритет. Но Гарри всё равно читал. Просто чтобы не думать о другом. Чтобы не чувствовать ту странную тяжесть, что гнездится где-то между рёбрами. Безуспешно. Перед глазами всплывали сцены, словно старая, дрожащая плёнка: лаборатория, стекло, запах химии и Драко — бледный, словно мрамор, с трясущимися пальцами и упрямством, доводящим до дрожи. Гарри сжал виски, пытаясь остановить это. Почему? Что он хочет доказать? Кому? Себе? Гарри? Кому-то третьему? Он тяжело откинулся в кресле, и раздражение пробежалось по телу — на себя, на Малфоя, на систему и на бессилие наблюдателя. На то, что он больше не может отделить себя от происходящего. Мог ли вообще? Он провёл рукой по лицу, потом по волосам, словно хотел стереть воспоминания, но они въедались всё глубже. Будто он тоже стоял там над телом. Как будто это он прокусил чужую кожу. Он взглянул на стакан с водой, но вместо облегчения почувствовал тошноту. Ни дыхания, ни сил, ни ясности мысли — только сухость в горле. Достаточно. Гарри медленно поднялся, сделал несколько неуверенных шагов, разминая затёкшую шею. Пальцы дёрнулись — то ли схватить пальто, то ли выбросить что-то. Но рука осталась пустой. Хотел было снова выйти из кабинета, но не стал. Вместо этого вернулся к столу, грюкнувшись обратно в кресло и откинув голову на спинку. Затем раздались шаги. Сначала — едва различимые в этом будничном хаосе. Потом — более отчётливые. Дверь вскоре распахнулась, запуская внутрь свежий воздух. Гарри не пошевелился. Он уже знал, кто стоит в дверях. Малфой был прав: Рональд был невероятно шумным. Если напрячь слух, его можно было услышать из любой точки Министерства. — Ты хоть домой-то заезжал? — негромко спросил Рон, заходя и прикрывая за собой дверь. Голос его звучал спокойно, но интонация выдавала закравшуюся под корку тревогу. Гарри промолчал. Только повёл плечами, будто бы им овладел озноб, и устремил взгляд куда-то в сторону. Мужчина задержал взгляд на нём, а затем всё же решился приблизиться и, не говоря ни слова, сел на край стола, скрестив руки на груди. — Ты выглядишь ужасно, — заметил он после паузы. Ответа не последовало. — Может, всё-таки поедешь домой? Вымоешься, поспишь, поешь. Здесь ты ничего не изменишь. Брюнет тяжело выдохнул, склонив голову на бок — так, чтобы была возможность рассмотреть собеседника. Затем тихо произнёс: — Не могу. Рон молча кивнул, предполагая такой ответ. Несколько секунд они сидели молча, пока Рон первым не уточнил осторожно, словно не желая рушить хрупкое равновесие: — Там… без изменений? Гарри рефлекторно качнул головой. — Уже второй день. Говорят, что он в стабильном состоянии, но никого не подпускают. «Под наблюдением». Он бессознательно провёл ладонью по волосам, пытаясь удержаться за этот повседневный жест. Рон смотрел на него, теряя остатки сомнений. Гермиона была права. Гарри не просто сочувствует. Не просто спасает. Он привязался. По-настоящему. Он не стал говорить об этом вслух. Не стал ставить диагноз, который мог бы только добить. Вместо этого он достал из внутреннего кармана свёрток пергамента и положил перед Гарри. — Гермиона настояла, — заметил он, будто невзначай. — Салат, жареный сыр и хлеб с тмином. Поешь хотя бы ради неё. Она старалась. Гарри ещё долго смотрел на свёрток, будто не сразу осознавая, что от него вообще требуется. А потом всё-таки развернул, осмотрел сэндвич и медленно, нехотя, откусил. Жевал он молча, долго, будто забывая проглотить. — Спасибо, — выдохнул он. — Я передам, — коротко ответил Рон, поднимаясь со стола. Он уже собирался выйти, но, словно вспомнив что-то, задержался у самого порога. — Кстати. Раз ты всё равно тут… Утром пришёл приказ. Нас снова бросают на улицы. Гарри замер, не поднимая головы. — Патрули? — Ага. Разные сектора. Меня — в район старого вокзала, тебя — в западную торговую. Гарри, может, и хотел что-то сказать, но не стал. Взгляд устремился на руки. На выступающие жилы. На то, как подрагивают пальцы от одной мысли о новых лицах, об улицах, о возможных исходах. В прошлый раз всё могло кончиться гораздо хуже. Если бы не Драко. Он стиснул зубы и поднял глаза: — Во сколько? — В девять, — отозвался Рон, оборачиваясь. — Только, Гарри… пожалуйста, следуй протоколу, — а затем хлопнула дверь, оставив после себя яркое послевкусие. На столе остался нетронутый ломтик хлеба. Вкус исчез. Не было ни шума, ни ощущения времени, даже привычного напряжения в затылке. Будто всё стихло, стоило только Рону уйти. Брюнет рывком поднялся, тут же хватаясь руками за уголки стола. Голову повело, но он устоял. Пальто и перчатки нашлись быстро: они всё это время оставались на стуле. Действия скорее были более механистичными, нежели естественными. Слишком быстрыми. Резкими. Словно он боялся остановиться, начав снова утопать в руминации. А затем — просто вышел, не удостоив кабинет взглядом. Улицы заполнились людьми. Кого-то Гарри видел раньше, кого-то и вовсе не узнавал. Это объяснялось толпами беженцев — спасаясь от полчищ чудовищ, они перебирались в более защищённые секторы. Но были и те, кто решил остаться, «разбираться» с этим всем в одиночку — такие себе праведники мира, как их называли в Министерстве. Именно из-за таких вампиров становилось всё больше и больше с каждым днём. Списки пропавших росли, переваливая за трёхзначное число. Гарри давно перестал следить за количеством. Чаще всего лишь мельком взглядывал — и сразу искал, на что бы отвлечься. Вот и сейчас его зелёные глаза скользили по мутным лицам, по улицам, пропитавшимся утренним туманом. Впереди шли двое — ещё совсем юные кадеты. Поттер не запомнил ни имён, ни черт лиц. Он на них даже не смотрел, словно боялся разглядеть. Да и сами парни держались тихо: всё время озирались, напряжённо прислушивались, держались в стороне от скоплений. По протоколу им следовало бы проверять подозрительных. Но кто в здравом уме сунется в толпу разъярённых беженцев? С одного из балконов кто-то крикнул что-то бессвязное. Другой попытался метнуть в авроров яйцо — и, к счастью, промахнулся. Ничто из этого не вызывало в Гарри ни раздражения, ни злости. Или… всё же вызывало? Он не мог сказать точно. Как будто за этой привычной глухотой эмоций всё равно что-то шевелилось. Всю дорогу он украдкой наблюдал за мужчиной, стоявшим в тени, рядом с чёрным провалом закоулка. Тот слишком уж внимательно следил за маршрутом авроров. Не двигался. Не отвлекался ни на миг. Поначалу Гарри показалось, что, как и все, тот просто испуган. Но стоило ему задержать взгляд — и мужчина вздрогнул. По виску медленно потекла струйка пота. Морщины вокруг глаз дрогнули. Нет. Это был не просто прохожий. — Я сейчас, — тихо бросил он, делая шаг в сторону, прочь от группы. Пара вопросов — не более. Просто удостовериться. Но стоило ему подойти ближе, как мужчина сорвался с места. Угловатая шляпа слетела с головы, сумка грохнулась на брусчатку, а сам он нырнул в переулок, не оглянувшись. Гарри рванул за беглецом, стараясь не терять его из виду. Переулок вонял гарью и прелой тканью. Под ногами хлюпала вода, сбежавшая в щели между камнями после вчерашнего ливня. Мужчина петлял, точно зная, куда бежит, но Поттеру хватило пары поворотов, чтобы понять: выхода здесь нет. Он свернул за угол и увидел, как тот судорожно оглядывается, наталкиваясь на глухую стену. Из лёгких вырывались резкие, короткие вдохи. — Стой! — Гарри не повысил голос, но значительно ускорил шаг. Мужчина вскинул руки, пятясь к кирпичной стене. — Я… я ничего не сделал! Клянусь, ничего! — Тогда почему убежал? — спросил Гарри, нацелив на того кончик палочки. Молчание. — Ну? — Я… испугался, — выдавил тот, опуская глаза. — Я подумал… подумал, что вы за мной. Как те. — Как кто? — переспросил, не теряя того из виду. Мужчина замер, будто колебался, стоит ли говорить. В его взгляде снова промелькнуло что-то знакомое. Может быть, страх. А может, и просто замешательство. — Вы ведь… из настоящих, да? Из тех, кто ещё людей защищает? Поттер не ответил, только кивнул. Мужчина сглотнул и заговорил быстрее, вполголоса, опасаясь, что у этих стен могут быть уши: — Последние две недели по ночам появляются патрули. Но не ваши. Не из сектора. Без опознавательных знаков, форма у них какая-то странная. Они просто появляются. Забирают людей. Никто не спрашивает, никто не сопротивляется. А потом… либо этих людей больше никто не видит, либо видит, но уже другими. — Что значит «другими»? — Они не помнят. Ни своих имён, ни даже близких распознать не могут! Они смотрят в пустоту. Ходят ровно, говорят мало. Некоторые не говорят вообще. Гарри медленно выдохнул. — Да ты меня просто надурить пытаешься. — Я не вру, — выдал громче, тут же заглядывая за спину аврора, словно проверяя. Его глаза в мгновение округлились, сам он буквально вжался в стену, разделяющую этот миг от реальности. Позади был кто-то. Или что-то. Гарри обернулся лишь тогда, когда на его плечо легла тяжёлая ладонь, не сулящая ничего хорошего. Мужчина в серо-графитовой мантии прошёл дальше, холодно оглядывая «беглеца» с ног до головы. — Мистер Поттер, спасибо. Ваша работа на этом закончена. Он подошёл вплотную к мужчине у стены, и Гарри впервые заметил: на запястьях у того, под манжетами, проглядывали тонкие серебристые браслеты. Не магические. Скорее идентификационные. — Я просто рассказал, что видел! — запротестовал мужчина. — Это же вы людей уводите! Это ваши люди! Я видел! Незнакомец достал палочку, даже не глядя на Гарри. — Этого будет достаточно. — Подождите, — бросил Поттер. — Он говорил об исчезновении людей. Вы ведь тоже об этом знаете, иначе не пришли бы. Незнакомец посмотрел на него. Долго. Слишком долго. — Мистер Поттер, ваша задача — патрулирование и первичная фильтрация. Информация передаётся по протоколу, не более. Не стоит брать на себя лишнее. — И после короткой паузы добавил: — Слишком глубокие копатели обычно зарывают сами себя. Вы ведь не хотите повторить их путь? Мужчина у стены попытался отойти, но тотчас был обездвижен. С тела сорвался слабый свет, и его связала магия. Он не закричал. Только снова посмотрел на Гарри — долго, с надеждой. Незнакомец щёлкнул пальцами, и из-за угла вышли ещё двое. Без знаков отличия. Без слов. Они подняли мужчину под руки и повели обратно — туда, где улицы глотали людей, как колодцы. Гарри остался стоять в переулке. Сердце билось в горле. Руки медленно разжались. Он и не заметил, как болезненно вокруг рукояти сцепились пальцы. Незнакомец остановился на выходе, не оборачиваясь: — Вас это не касается, Поттер. Просто следите за улицами, — и исчез. Свет остро пробивался сквозь закрытые ресницы. Тусклый, режущий, как уличный фонарь, прорывающийся сквозь мглу. А затем появился и звук. Неразборчивый, сбивчивый. Сначала будто лязг металла, а позже и гудение. Монотонный гул вентиляторов, щелчки оборудования, далёкий глухой разговор — всё это плавало где-то за гранью различимого, пока не собралось в нечто осмысленное. И только потом пришло осознание собственного тела. Тяжёлого, словно его только что вылепили из мокрой глины. Он открыл глаза, но не сразу. Продержал пару долгих секунд ресницы приоткрытыми, прежде чем полноценно разлепить веки. Мир плыл в жёлтых и серых пятнах, но позже вернулись и чёткие контуры. Драко лежал на узкой металлической койке, укрытый тонким, скомканным пледом. Кожа липла к ткани. Воздух был прохладным, с оттенком антисептика и хвои. Медленно, словно борясь с собой, он поднял правую руку и поднёс к лицу. Пальцы подрагивали. На внутренней стороне запястья были свежие следы от закрепляющих ремней — едва заметные, но всё же говорящие о многом. Память сама собой стала возвращаться. Наконец пришло осознание, где он. Закрытая палата, где обычно держали образцы. Никаких окон. Стены покрыты шумопоглощающим составом. Всюду меры предосторожности. Пальцы сжались. Что-то внутри холодно ёкнуло, когда он попытался пошевелить ногами. Смог. Всё ещё его. Пока. Не успел он полностью прийти в себя, как в палату вошли двое в белых халатах. Он уже знал их лично, хотя никогда не спрашивал имён — возможно, зря. — Как самочувствие? — первым заговорил брюнет, усаживаясь на стул напротив. Его голос показался избыточно вежливым, несколько приторным. Блондин пошевелился, прежде чем приподняться на локтях, чтобы видеть незваных гостей. — Отвратительно, — хрипло выдохнул Драко, едва узнав собственный голос. — Такое чувство, будто мне вскрыли черепушку. Второй из вошедших что-то записал в блокнот, не поднимая глаз. — Вижу, меня обездвижили. Что-то произошло? — спросил он с удивительным спокойствием. — Меры предосторожности, — отозвался мужчина. — Думаю, вы понимаете. Малфой лишь кивнул. Не стал уточнять, какие именно. Он и так знал. И сам бы поступил точно так же. Но понимание не делало происходящее менее… унизительным. — Вы вели записи? — Вы пробыли в коме два дня, — начал второй, смотря не на Драко, а на экран за его спиной. — Тело не реагировало ни на внешние вмешательства, ни на стимуляцию заклинаниями. Световая реакция отсутствовала. Жизненные показатели сначала падали, потом стабилизировались, но оставались на нижней границе нормы. Мы… всерьёз рассматривали сценарий полной нейродеградации. Он подошёл ближе, миновав изголовье, и задержался у левого борта койки. В руках — плоский кристаллический отчётник, который передал Малфою, не касаясь пальцев. Даже сейчас. — Резонанс в височной доле зафиксировали только сегодня утром, — продолжил он. — С этого момента началось постепенное восстановление ритмов. Правда, пока они не соответствуют базовой норме. Впрочем… — он приподнял бровь, внимательно просканировав собеседника, — учитывая, кто вы, возможно, это и есть ваша новая норма. Малфой скользнул взглядом по строкам. Цифры, линии, графики — он понимал это лучше большинства в здании. Его собственное тело, разбросанное по показателям, казалось теперь предательски чужим. Парадокс: он и сам воспринимал себя объектом исследования. Не более. — Хорошо, — ровно произнёс блондин, беря ручку и добавляя на краю отчёта несколько новых пометок. Маленькие, неразборчивые символы. Не для других — для себя. Ни одну фразу он не собирался озвучивать. Он не хотел говорить. Ни о том, что чувствовал, ни о том, что видел. Мысли вязли, как смола, — пугающе липкие. Слишком личные. Слишком… опасные. Но он был обязан зафиксировать их. Классифицировать. Расчленить, пусть и не до конца. Он медленно поднял взгляд, будто сомневаясь, стоит ли говорить. Губы приоткрылись, но тут же был перебит. — Не расскажете о своём самочувствии подробнее? — спросил длинноногий. Спокойно, ровно, но с настойчивой интонацией. Это не просьба. Протокол. Драко выдержал паузу — ровно столько, чтобы показать: он услышал, но не обязан был отвечать. — Нет, — коротко бросил он, возвращая отчёт на край прикроватного столика. — Не сегодня. В палате повисло холодное молчание. Второй, тот, что до сих пор почти не поднимал глаз, на секунду оторвался от блокнота. — Вы сами предложили нам сделку. Доступ к лабораторным отчётам, тестовые образцы, изолированная зона, а взамен — честная обратная связь. Или у вас изменились условия? Тон всё ещё был формально-спокойным. Но в нём сквозила скрытая угроза. Лишённая всяких чувств. Малфой устремил холодные глаза в потолок, усмехнувшись одним только уголком губ — сухо, безрадостно. — Не изменились, — тихо произнёс он. — Я всё ещё с вами. Просто сегодня я не хочу об этом говорить. — А если завтра тоже не захотите? — уточнил тот — коренастый. Драко приподнялся, локти дрожали, но держали вес. — Тогда вы меня просто вскроете. Разве нет? Пункт 3.5 вашего внутреннего протокола. «Если испытуемый отказывается сотрудничать более трёх дней, допускается принудительное сканирование». Я читал ваши бумаги. Молчание. Они действительно больше не ответили. Только обменялись взглядами, что-то записали и, казалось, потеряли всякое терпение. Когда дверь за ними закрылась, Малфой наконец остался один. Совсем один. Он скинул ноги с кушетки, позволяя себе — может, впервые за долгое время — стиснуть зубы до пронзительного треска. Во рту тут же появился металлический привкус — тяжёлый, густой… но вскоре исчез, растворившись в собственной слюне. Может, это было от страха. Или от ярости. Сложно понять: чувства сплелись в плотный клубок, который будто жил своей жизнью где-то под рёбрами, выжидая. Дыша вместе с ним. Ноги немели от прикосновения к холодному полу. Непривычное чувство впервые за столько времени. Он помедлил, встав при свете прожекторов посреди палаты. Рядом — гулко пульсирующая тишина. Стены здесь поглощали всё: звук, тепло, надежду. Но что-то изменилось. Он чувствовал это каждой клеткой. Неуловимое, но почти осязаемое. Когда его выпустили под сухую формулировку «под наблюдением», произнесённую с привычной стерильной вежливостью, её никто не расшифровал. Но все понимали: за ним теперь следят. За каждым движением, каждым словом. Возможно, даже за каждым вздохом. Он шёл по пустому коридору — молча, отстранённо, будто полноценно не ощущая собственного тела. Шаги отдавались гулом, и только тогда он понял, как тихо стало в здании. Подозрительно тихо. Комната, где раньше шла работа над щипцами, теперь была заперта. Однако пароль оставался тем же. Не составило труда отпереть замок и войти внутрь. Помещение было хоть и небольшим, но достаточно уютным. Два стола с оставленными ранее компонентами, пара стеллажей с образцами и одно большое зеркало напротив стола. Он подошёл к нему медленно. Не хотел. Всем своим нутром он не хотел смотреть. Но должен был. Остановился настолько близко, что дыхание отразилось на стекле, оставляя после себя туманный след. И впервые за всё это время — посмотрел себе в глаза. Что-то не так. Зрачок. Он… вытянут. Не явно, но вытянут, словно кошачий. Глаза стали холоднее, бледнее, оттенок радужки едва заметно ушёл в сталь. Он никогда таким не был. Даже тогда. Попытался сморгнуть, но не исчезло. Малфой подался ближе, разглядывая кожу. Под глазами — синеватая сетка. Вены… ближе к поверхности. В некоторых местах потемнели. Дыхание сбилось. По коже пробежали мурашки, цепляясь острыми нитями к каждой клеточке тела. «Что вы со мной сделали?.. Или — что я сам?..» Руки дрожали, но он продолжил. Сжал челюсти, немного выворачивая губы, пока не показались клыки. Они и раньше были — часть всей его проклятой конструкции. Но теперь… они смотрелись иначе. Голод исчез. Но нечто другое осталось. Что-то, что свербело в глубине темени. Пока молчало, но наблюдало. Он резко отпрянул от зеркала, обхватив себя за плечи. Дышать становилось всё труднее. Мысли закрутились, как воронка. Рваные, лишённые логики, без плана. Он не знал, кого боится больше: себя тогда… или себя сейчас. Драко шагнул в сторону, не разбирая направления — просто прочь от зеркала. И тут же наткнулся бедром на стол. Боль вспыхнула молниеносно, но тут же погасла, не оставив после себя ничего. Ни дискомфорта. Ни жжения. Каждый вдох был не столько попыткой насытиться кислородом, сколько борьбой с чувством удушья, которое медленно, методично поднималось изнутри. Он не мог справиться. Не мог. Даже не пытался. Позволил себе погрязнуть в этом, цепляясь лишь за свои плечи. Пальцы, что сжимали кожу, медленно стали сползать вниз. Выступившие когти царапали кожу. Царапины сначала были бессознательными. Как попытка убедиться, что тело — всё ещё живое, всё ещё его. Но когти прошли глубже. Вспороли кожу, словно ткань. Он не сразу отдёрнул руки, устремив взгляд на едва заметные полосы на коже. Почти мгновенно они начали заживать, не оставив после себя и следа. Хотелось закричать, но не смог. Голос застрял где-то в горле. Там же, где страх. Всё внутри будто раздваивалось: один — старый, сломанный, уставший — хотел спрятаться под стол и не вставать вовсе; другой — холодный, новый, едва сформированный — уже стоял, обдавая ухо дыханием. «Проверь. Проверь, чёрт тебя побери», — выстрелила в темя мысль. Прямая, чужая, но удивительно логичная. И он рванул к столу, сразу находя всё необходимое: шприц, пробирку. Руки дрожали, но он действовал быстро, в бессознательном автоматизме, доведённом до идеала. Игла вошла в вену, а кровь сгустилась в колбе. Густая. Чернильная. Шепчущая. Он старался не думать. Не вспоминать, что это, по сути, его вина. Он сам согласился. Сам пошёл на это. Просто надеялся, что этого не случится. Или случится не так быстро. Он поднёс пробирку к свету, всматриваясь в жидкость. Ни пузырьков, ни намёка на привычные оттенки. И тогда поставил пробирку в анализатор, ввёл нужные команды. Машина настороженно загудела, не выдавая ни единого сбоя. Но вот цифры на экране… Они не приносили облегчения. Не смягчали правду. Не врали — даже тогда, когда обман был бы желаннее. В этом была своя горькая прелесть. Мутация возросла. Изменения в составе плазмы — критические. Он вцепился в край стола, словно это последнее, что могло удержать его от падения в бездну. Но где-то глубоко внутри медленно зрело понимание. Не паника, не истерия — холодный и трезвый приговор. Времени почти не осталось. Он долго цеплялся за экран, не моргая. Веки дрожали, но упорно не закрывались, пока по комнате расползался тихий гул механизма. Цифры не исчезали. Не менялись. Система не ошиблась. Он медленно выпрямился, не замечая, как дыхание выравнивается само собой. Паника схлынула. Не потому, что пропал страх. Нет. Его вытеснило нечто другое. Страшнее. Холоднее. Мысль. Одна. Она уже давно вертелась в голове, не давая покоя, но только теперь стала более осязаемой. Если остановить мутацию невозможно… Если тело просто не выдержит — начнёт гнить, ломаться, трескаться изнутри… Тогда, может, не стоит его спасать? Может, его стоит пересобрать.