Покинут Морфеем.

Энджин поднял глаза. Тамзи хищно улыбался. Одними уголками губ, будто пробовал что-то на вкус и находил это... восхитительным. Каждая линия его тела сквозила готовностью. К чему угодно. — Ты думал, я буду бояться? — Тамзи усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то волчье. — Я не боюсь, Энджин. Мне интересно. Слабые огни свечей дрогнули, заметавшись в танце. Пламя вытянулось, отбрасывая дикие, рваные тени на стены, и погасло. Одновременно. Словно кто-то огромный, невидимый сделал выдох. Кожа Тамзи будто впитала в себя последний отблеск пламени. Губами он коснулся своих же кровавых костяшек. Провёл медленно, смакуя воспоминание. — Очень. Интересно. – Он отделял слова. Не спеша, с наслаждением. Каждое жило своей жизнью, дышало, пульсировало, прежде чем уступить место следующему. Так пробуют вино, задерживая на языке, чтобы ощутить все ноты. Он подался вперёд и тьма вокруг них дрогнула, подалась, освобождая пространство. Узоры на коже Энджина полыхнули алым, слепяще, болезненно-ярко, и погасли, стекая с пальцев на пол чёрной золой. Тамзи коснулся его лица. Пальцы, ещё хранящие вкус чужой крови, прохладой легли на напряжённую щеку, длинные, гибкие, с тонкими фалангами, которые хотелось целовать по очереди. Принадлежность к аристократии читалась в самом их изгибе, в том, как изящно они лежали на выступающей скуле, почти невесомо. — Не бойся, — Голос тёк медленно, вкрадчиво, растягивая гласные в бархатные, тягучие звуки. Этот шёпот ложился на кожу Энджина, казалось, оставляя ожоги там, куда не дотянулись пальцы. — Я тоже знакомлюсь. Тамзи наклонил голову. Он смотрел с игрой, опасной, манящей, той самой, от которой у жертвы сбивается пульс, но ноги всё равно несут в пасть. Взгляд скользил по лицу Энджина лениво, из-под полуопущенных ресниц, что бросали на щёки трепетные тени. — Я тот, кого ты ждал вечность, верно? – В глазах мелькнуло что-то тёмное, торжествующее. Бесконечная, полная голода и одиночества — бездна распахнулась разом, поглощая всю его выдержку и все те дурацкие попытки оставаться величественным и невозмутимым. К чёрту. Энджин схватил того за одежды, губы накрыли рот, жадно, со вкусом крови и тысячелетней тоски. Руки скользнули выше, одна так и держала крепким хватом ворот, вторая вцепилась в волосы на затылке, притягивая ещё ближе, будто боясь, что тот растворится в полумраке, оставив его одного с этой сумасшедшей надеждой. Тамзи стоял не сдвинувшись с места. Лицо застыло маской снисходительного интереса. Только бровь чуть приподнялась, когда особо отчаянный поцелуй пришёлся прямо в уголок губ. Губы остались мягкими, но безжизненными и крайне неподатливыми. То же, что целовать мраморную статую, тепло человеческой кожи есть, а отклика нет. Ни движения навстречу, ни попытки углубить, ни даже лёгкого вздоха. Только смотрел куда-то поверх головы Энджина с выражением неимоверной скуки и театрально закатил глаза. Тот замер, всё ещё касаясь его губ своими. Чувствовал тёплое дыхание. Сердце древнего создания пропустило удар. — Удобно? — поинтересовался Тамзи одними губами. Шевельнулся под поцелуем, лишь поправляя неудобную позу, что успела наскучить. Он облизнулся, пробуя следы поцелуя на своих губах. А потом на губах Тамзи расцвела улыбка. — Слабовато, — выдохнул он. — Для древнего, великого, ждущего вечность — слабовато. Энджин дёрнулся, будто от пощёчины. Тамзи шагнул вперёд. Взял его за подбородок, заставляя податливо опустить голову. — Смотри на меня, — приказал он тихо. Потянувшись к поцелую, губы двигались лениво, изучающе, с той откровенной, бесстыжей чувственностью, от которой подгибаются колени. Язык скользнул по нижней губе дразня, обещая, но не углубляясь. В ответ раздался стон, тихий, сдавленный, почти беззвучный. Отстранившись Кейнс облизнулся. — Вот теперь мило, — Прокомментировал он. — Очень мило. – Выдержив паузу, – Знаешь, что меня волнует? Пальцы Тамзи на его подбородке сжались крепче, ровно настолько, чтобы дать понять, вопрос риторический, а пауза лишь часть спектакля. Душа же его, с тихим, скорбным звоном захлопнулась вновь, обжигая осколками иллюзий израненные ладони, и вновь ожесточилась. Пускай заискивающий древний и посещал его сны, платить за наваждение собственным достоинством он не намерен. Кейнс выпрямился, пряча боль за высокомерно приподнятым подбородком. Он не позволит играть собой, повелевая. – Конечно знаешь.– Он сказал это и вдруг почувствовал, как внутри что-то обрывается. Внутри срабатывает механизм, въевшийся в кости, отработанный за эти годы юности среди общества Сферы. «Опасно». Мысль приходит откуда-то из глубины. «Я закроюсь раньше, чем он успеет меня ранить». Что-то живое, тёплое, то самое, что тянулось к Энджину, что хотело его, теряло контроль в том поцелуе. Внутри что-то невыносимо ныло. Вдруг он понимает, что смотрит на свои руки. На пальцы, которые только что сжимали подбородок Энджина. Которые касались его лица. Которые чувствовали тепло чужой кожи. На костяшках чужая кровь. Та, что он вкушал. Потому что это не просто кровь, это знак того, что он хищник. Тамзи смотрел на чёрные разводы и понимал, он не прикасается, он отравляет. Всё, к чему он тянется, начинает гнить. Ему не достичь тепла. «Правильно, — думает он. — Так и должно быть. Хищник не может быть уязвим». Он сжимает кулак. Кровь трескается на костяшках, осыпается чёрной пылью. Бросает через плечо, отчеканив каждое слово, – Найди меня, – прыснув со смеху больше с собственной глупости, – Научишься иначе – найди, – Словно обращаясь к самому себе. Покидает полуподвал, даже не оборачиваясь в след, проходит вновь ловя на себе странновато беспокойные взгляды. Вырываясь из тьмы, теплый свет ложится на его волосы, пробирается сквозь те же хрипящие ступени и вдыхает полной грудью, оказавшись на задворках улиц, запах затхлости вновь ударил в лицо, и он принял его, не отпрянув, словно пропуская через себя этот мир и правду, с которой придётся уживаться. Свобода..какое забавное слово. Он шагнул в проулок, и фонари встретили его россыпью оранжевых ожогов на мокром асфальте. Город ныл под ногами, как застарелая рана. Остановившись у витрины круглосуточного, увидел своё отражение, чужой человек с прямой выправкой, и таким «чистым» лицом. Усмехнулся, тот, в стекле, усмехнулся в ответ, и они разошлись, так и не признав друг друга. Он свернул туда, не выбирая дороги, ведомый только одним желанием раствориться. Стать тенью, которую не окликнут. Ноги сами вывели к пустырю. Ветер гонял по земле обрывки газет и целлофан, те отзывались шелестом за спиной. Остановился, достал сигарету и сунул руку в карман, нащупал шершавый бок пьезы. Щелчок и рыжий огонёк на секунду выхватил его лицо. Тепло подобно маленькой лжи посреди промозглого вечера. Вкус табака смешался с привкусом меди во рту. Он никогда не курил. Не было нужды. И там, наверху, имело место лишь «лучшее и правильное». Сейчас этот ритуал был сродни вызову всему, что навязывал людям верховный дворец, сгубив других. Свободу, как и историю, пишут победили. Это он знал не по наслышке. Сколько жизней разрушила Сфера. Падение скольких пришлось застать и ему. Тамзи сжал челюсть до хруста. Победители. Он всегда считал себя одним из них. Тем, кто пишет историю, попутно проглатывая чужую. Тем, кто смотрит на падения других с высоты своего ледяного трона. А сейчас? Сфера высекла в нём истину. Привязанность — слабость. Слабость — смерть. Значит, то тёплое, тягучее, что тянулось к Энджину весь вечер, — это смерть. Он поднял голову к небу, чёрному, беззвёздному, такому же пустому, как он сам. — Найди меня, — прошептал он в темноту, выдыхая плотное облако дыма. Дым оказался чужим и неприятным. Лёгкие запротестовали, горло сжалось спазмом. И сам не ведал, к чьему сердцу устремились эти брошенные в пустошь, где место лишь мусорным тварям, слова мольбы. Пальцы, сжимавшие сигарету, дрогнули. Тамзи стряхнул новую порцию пепла так, будто это не пепел вовсе. Он докурил, затушив бычок о перила, бросил в темноту. Красная точка описала короткую дугу и погасла, не долетев до земли. Кейнс направился в сторону одного из запустевших зданий в поисках ночлега. Когда-то здесь, видимо, было что-то живое, может, общежитие, может, фабрика. Теперь только чёрные провалы окон, выбитые стёкла, осыпавшаяся штукатурка, обнажившая ржавую сетку арматуры. Запах сырости ударил в ноздри ещё на подходе. Он шагнул внутрь. Дверь, или то, что от неё осталось, висела на одной петле, готовая рухнуть от любого прикосновения. Он отодвинул её плечом, и она послушно отошла, даже не скрипнув, просто подавшись внутрь с глухим, мокрым шорохом. Замер на пороге, давая глазам привыкнуть. Сначала проступили контуры, груды мусора, битые кирпичи, остовы какой-то мебели. Он сделал шаг. Под ногой хрустнуло стекло, резко, громко, звук заметался под высокими потолками, ударился о стены и затих где-то в глубине. На что он не вздрогнул. Просто шёл дальше, осторожно переступая через обломки. Рука сама нашла стену, шершавую, покрытую слизкой плесенью. Повёл пальцами, нащупывая проход. Где-то слева зиял дверной проём. Кейнс свернул туда. Комната оказалась меньше, почти без мусора. В углу, рваный матрас, выпотрошенный, с торчащей наружу ватой. Рядом, пустые бутылки, окурки, следы чьего-то давнего ночлега. Остановившись, застыл, прислушиваясь к тишине. Только где-то далеко капала вода, мерно, как секундная стрелка, отсчитывающая время, которого у него не осталось. Он опустился на матрас. Пружины жалобно скрипнули, приняв чужое тело. Тамзи откинул голову к стене, прикрыл веки, что предательски налились свинцом. Он не заметил в какой момент шум капель прекратился и явь уступила место сну. Ему казалось, тот больше не посетит его. Не вторгнется в сны...не будет так душить своим присутствием. А потом он явился. Энджин стоял в центре подвала. Того самого. Свечи горели, все разом, слепяще, неестественно ярко. Пламя вытягивалось вверх, лизало потолок, но не давало тепла. Только свет, от которого негде укрыться. — Ты пришёл, — сказал Энджин. Так говорят с теми, кого непременно ждали. Тамзи хотел шагнуть — и не смог. Ноги приросли к полу. Он опустил взгляд и увидел, чёрную золу, в которую рассыпались узоры Энджина. Она поднималась выше, обвивала щиколотки, тянулась к коленям. — Ты же хотел уйти, — продолжал Энджин. Всё так же ровно. Всё так же спокойно. — Ты ушёл. Почему ты здесь? — Но я... — голос Тамзи сорвался. Он не знал, почему он здесь. Не знал, как оказался в этом подвале, который покинул несколько часов назад. Не знал, почему зола ползёт по ногам, жжёт сквозь одежду, оставляет на коже чёрные, пульсирующие следы. — Посмотри на свои руки, — сказал Энджин. И он внемлил сказанному. На пальцах кровь текла, сочилась из-под ногтей, заливала ладони, капала на пол, смешиваясь с узорами. — Ты монстр, — голос Энджина приблизился. Теперь он стоял рядом, вплотную. Тамзи чувствовал его дыхание на своей щеке. — Ты отравляешь всё, чего желаешь. — Я знаю, — прошептал Кейнс. — Тогда почему ты вернулся? Подняв свой взор Тамзи закричал. Лик Энджина был пуст. Только натянутая и гладкая кожа, без глаз, без носа, без рта. Только намёк на то, что прежде здесь угадывались черты. Там, где должны быть глаза, которые смотрели на него с такой надеждой – ничего нет. — Ты погубил меня, — голос шёл из ниоткуда. Тамзи рванулся и зола отпустила. Он побежал. Коридоры сменяли друг друга, бесконечные, одинаковые, залитые белым светом. Тамзи бежал, не чувствуя ничего, кроме этого животного ужаса. Он влетел в комнату. Пустырь. Тот самый. Ветер гонял целлофан, обрывки газет, чёрную пыль. И Энджин. Сидел на груде мусора, обхватив колени руками. Живой и...с лицом. С глазами, в которых плескалась та самая тысячелетняя тоска. — Ты не ушёл, — сказал тот. — Ты меня не бросил. Тамзи судорожно шагнул к нему. Энджин поднял голову. И лицо его потекло. Черты поплыли, как воск от свечи. Глаза стекли вниз, оставляя пустые глазницы. Нос растворился. Рот растянулся в бесконечную, беззвучную улыбку, которая всё ширилась, до тех пор, пока не заняла всё лицо. — Ты не спасёшь меня, — прозвучало из пустоты. — Ты не спасёшь никого. Крик вырвался из горла чужим, хриплым звуком, и тут же захлебнулся, утонул в тишине заброшенного здания. Он сел резко, будто кто-то дёрнул за невидимые нити. Рубашка прилипла к спине, сердце колотилось где-то в горле, пальцы вцепились в рваный матрас. Несколько секунд он просто сидел и смотрел в темноту перед собой. Не мог понять, где этот чёртов пустырь с оплывающим лицом Энджина, а где реальность. Он поднялся на ноги. Подошёл к провалу окна. В разбитые стёкла тянуло сыростью. Небо за окном серело неохотно, будто не желало рассеять сумрак. Время шло, пока он прохлаждался в этом месте. Мог ли он пасть ниже?