This Year

— Осторожнее! По иронии судьбы, этот предостерегающий окрик пугает Вай так сильно, что она едва не теряет равновесие на самом верху стремянки. Она, рискуя свалиться, цепляет к карнизу дома какую-то совершенно уродливую белую гирлянду с помощью набора зажимов, чья упаковка выглядит так, будто чудом сохранилась с восьмидесятых. Хозяин дома, который достаточно стар, чтобы быть ровесником Вай в те времена, когда он купил эти самые зажимы, маячит как может на своей подъездной дорожке, наблюдая за ней и из лучших побуждений лишь мешая своими советами. — Всё под контролем! — кричит в ответ Вай, удерживая равновесие. Она снова тянется вперед, чтобы закрепить гирлянду так далеко, как только хватает рук, а затем спускается, чтобы передвинуть стремянку дальше вдоль стены. — Снег может лежать неровно, так что постарайся утрамбовать его там как следует, — говорит хозяин дома. Вай кивает, стараясь пропускать его микроменеджмент мимо ушей. Мужчина сидит в инвалидном кресле, которое выглядит относительно новым, а свежесколоченный и покрытый лаком деревянный пандус, ведущий на крыльцо, недвусмысленно намекает, что это, вероятно, не временно. Скорее всего, он впервые вынужден просить кого-то сделать эту работу за него. Она снова забирается на стремянку и подтягивает к себе еще кусок колючего пластикового декора, чтобы повесить и закрепить его. Мужчина больше не выкрикивает никаких указаний, по крайней мере, до тех пор, пока Вай не заканчивает и не начинает спускаться обратно. Вай относит стремянку в гараж, туда, где ее взяла, и возвращается, чтобы застать мужчину копающимся в старом бумажнике. Она подходит к нему, засунув руки в карманы, и он кивает ей снизу вверх. — Ты говорила, оплата наличными, так? Вай кивает. Мужчина выуживает пару купюр, протягивает их Вай, а затем ловким движением прячет бумажник обратно в куртку. — А, и вот, возьми заодно и это, — говорит он, протягивая сложенный листок бумаги из кармана куртки. Вай разворачивает его — это оказывается подарочный сертификат размером с открытку на бесплатное занятие в местной гончарной мастерской. Мужчина тепло улыбается. — Выиграл в лотерею, но мне он без надобности. В моем положении за гончарным кругом особо не устроишься. — Эм… спасибо, — произносит Вай с легкой усмешкой, снова складывая сертификат и пряча его в карман вместе с деньгами. — Счастливого Рождества, — добавляет она, не зная, что еще сказать. — И тебе счастливого Рождества, — отвечает мужчина, а затем резко разворачивается и достает телефон, чтобы начать фотографировать свой свежеукрашенный дом. Вай мнется, воспринимая это как знак того, что она свободна, и неспешно бредет в сторону дома, пока свежезаработанные деньги и гончарный ваучер жгут ей карман.

***

— Тебе стоит сходить. Джинкс говорит это, потуже затягивая шнурки на коньках, и жвачка в её рту громко щелкает на морозном воздухе. Они сидят на скамейке возле паркового катка — по сути, просто расчищенного пятачка на заснеженном футбольном поле, залитого водой из шланга — и шнуруют коньки. Денёк для этого выдался роскошный: ночная метель укрыла мир мягкой и пушистой белизной, а затем облака истончились до серой пелены, сквозь которую приглушённо пробивается солнце. — Будет чем занять себя и свои руки, — продолжает она, завязывая шнурки узлом и постукивая пяткой конька по снегу, чтобы проверить, как сидит. — Да и к тому же, дубасить глину кулаками довольно весело. Вай согласно мычит. Сейчас ей особо нечего ответить — она слишком занята попытками вспомнить, как шнуровать коньки, чтобы не пришлось ни у кого спрашивать. Перекинуть шнурки, а потом… блядь. По крайней мере, в детстве они умели это делать, спасибо занятиям на местном катке, запрятанном где-то в центре. Но это было в детстве — а сейчас мышечная память, пиздец, ни к чёрту. Впрочем, она почти уверена, что справилась. Зашнуровав оба конька, Джинкс поднимается на ноги, слегка покачиваясь, чтобы удержать равновесие. Она наблюдает, как Вай заканчивает завязывать второй конёк, а затем протягивает руку, чтобы помочь ей встать. Сначала выходит фальстарт: Вай тут же едва не валится обратно, но вторая попытка оказывается удачной. Вай крепко сжимает руки сестры, пытаясь поймать равновесие, и бросает взгляд на лёд, испещрённый перекрёстными следами: где-то утром здесь расчистили снег, а лезвия других конькобежцев изрезали оставшиеся полосы. Сейчас там пусто, никого больше нет. Отличный момент для Вай, чтобы опозориться без зрителей. — Готова? — спрашивает Джинкс. — Только помни, я не каталась уже кучу лет, так что не ржи, когда я грохнусь на задницу, — говорит Вай. Джинкс смеётся уже сейчас. — Да нормально всё будет. Это как кататься на велике. — На нём я тоже кучу лет не каталась, — напоминает Вай. Хотя она почти уверена, что на велике ей было бы куда проще не грохнуться на задницу. Они семенят ко льду, и Джинкс выходит первой, потихоньку помогая Вай переваливаться следом по-пингвиньи. Вай скользит и слегка оступается, пытаясь вспомнить, как вообще переставлять ноги. Она тут же едва не падает и чуть не утягивает за собой Джинкс. — Воу! — фыркает Джинкс, помогая Вай снова поймать баланс. — Давай попробуем продержаться хотя бы пару секунд, прежде чем разложиться. Сжав руку Вай, Джинкс начинает скользить, увлекая сестру за собой, чтобы та опиралась на неё для равновесия. Вай знает, что раньше всё было с точностью до наоборот: это она держала за руку свою маленькую, куда менее уверенную в себе сестрёнку, пока они наворачивали круги по катку. Но все конкретные воспоминания такие размытые, у неё остались лишь осколки, которые не складываются в единую картину — бортики катка; ощущение надетых папиных носков, чтобы ноги не мёрзли и прокатные коньки сидели плотнее; эхо смеха младшей сестрёнки под сводами старой арены. Она дёргает рукой, пытаясь высвободиться. — Просто отпусти меня, можешь покататься, пока я тут осваиваюсь. — Через минутку, — отвечает Джинкс таким тоном, будто отчитывает Вай. — Ты уже почти справляешься. Они проезжают по кругу, и ладно, к концу круга Вай уже начинает чувствовать себя на льду куда увереннее. Она снова пытается отпустить руки Джинкс, и на этот раз та позволяет ей скользить самой — шатаясь и перебирая ногами в попытках притормозить и удержаться в вертикальном положении. Джинкс хихикает. — Ладно, пойду разомну ноги. И помни: если будешь падать, целься в снег. Вай показывает ей большой палец и выдыхает, чтобы успокоиться. Это не так-то просто, как снова сесть на велик — она надеется, что хотя бы с велосипедом, когда придёт время, будет попроще, — но навыки и правда возвращаются к ней довольно быстро. Лёд тут не лучшего качества, поэтому она всё равно едет медленно, но блядь, она едет. Вай покачивается, привыкая к движениям, и наблюдает, как Джинкс наворачивает круги с куда большей уверенностью. — Надо просто освежить в памяти, — бормочет она себе под нос, отталкиваясь, чтобы поехать чуть быстрее, потом ещё чуть быстрее, и когда она плавно и не падая проходит поворот, её лицо озаряет торжествующая улыбка. Она слегка наклоняется, подаваясь всем телом вперёд, чтобы догнать Джинкс, как вдруг цепляется зубцом конька слишком далеко впереди и сама себе ставит подножку. Ей, по крайней мере, удаётся извернуться и упасть в сугроб: одна рука утопает в рыхлом снегу, а другая ударяется обо что-то твёрдое. Вай садится и, поморщившись, потирает ушибленное предплечье. Смахнув свежий снег, Вай замечает, обо что ударилась: черно-коричневую хоккейную клюшку. Удивленная, загоревшаяся идеей и напрочь забывшая о боли, она хватает ее и с силой дергает на себя, высвобождая из снега ярко-оранжевый крюк клюшки. — Эй, кто-то оставил тут клюшки, — с восторгом говорит Вай. Она неуклюже поднимается на ноги, опираясь на хоккейную клюшку, как на трость для равновесия. Заметив еще одно яркое пятно, она выкапывает вторую клюшку и ярко-оранжевую пластиковую шайбу. Вай бросает шайбу на лед и свистит сестре. — Эй, лови, — говорит она, протягивая ей вторую клюшку. Джинкс подъезжает и с весёлым видом забирает ее. — Ты в этом уверена? — спрашивает она, постукивая клюшкой по льду. — Такое чувство, будто ты пытаешься бегать, хотя у тебя еще ножки младенца. — Ты правда хочешь, чтобы это были твои последние слова? — спрашивает Вай, постукивая своей клюшкой; она широко ухмыляется, а пар от дыхания на секунду застилает ей обзор. Джинкс ухмыляется и бросается за шайбой. Используя клюшку для баланса, Вай рвется следом за ней и умудряется выбить шайбу из-под носа у Джинкс. — Вон та куча — это ворота! — кричит Вай, догоняя шайбу и отбивая ее в сторону упомянутой кучи — снега, намятого на краю льда там, где они с Джинкс впервые вышли на каток. Джинкс подлетает ближе и промахивается клюшкой по шайбе, но та отскакивает от лезвия ее конька и улетает на другой конец льда. Вай едва не врезается прямо в нее, но Джинкс ловит ее и отталкивает в сторону. — Ты об этом пожалеешь, — напевно тянет Джинкс, снова срываясь за шайбой. Они продолжают гоняться за шайбой, и всё это превращается в партию в живой пинбол: Вай со своим весом против лучшего баланса и скорости Джинкс; они то и дело врезаются друг в друга, клюшки щелкают, каждая пытается перехватить шайбу, раз за разом забивая ее в сугроб и постоянно промахиваясь мимо намеченных «ворот». Тогда Вай решает использовать полное отсутствие у себя равновесия как преимущество: она делает рывок как раз вовремя, чтобы с разбегу впечататься в Джинкс корпусом и отскочить от нее, умудряясь удержаться на ногах с помощью клюшки. Джинкс с громким хохотом валится в сугроб, а Вай разворачивается вместе с шайбой и бьет по ней. Она падает, приземляясь на бедро, но победно вскидывает кулак, когда шайба влетает точно в импровизированную мишень. — Гол! — Пощады, пощады! — кричит Джинкс со вскинутыми руками; клюшка валяется в снегу рядом с ней. — Я сдаюсь! Со смехом Вай поднимается и, пошатываясь, ковыляет к ней. Она падает в сугроб рядом с сестрой; проваливаясь, она чувствует, как холодный, мокрый снег забивается за шиворот, но продолжает смеяться. — Помнишь, как папа приводил нас на каток в специальные хоккейные вечера? — спрашивает Вай, когда у нее наконец хватает дыхания, чтобы говорить. Серое небо над головой, кажется, светлеет; сквозь редкие облака пробиваются проблески дневной синевы. Джинкс на секунду замолкает, все еще пытаясь отдышаться. Когда она наконец отвечает, ее голос звучит тихо и немного хрипло от холода. — Не особо. Вай выдыхает. — У них были такие маленькие белые пластиковые клюшки, похожие на гигантские бумеранги. Чтобы мелкие детишки начинали учиться как можно раньше. И там был один пацан, который всё время пытался отобрать твою, потому что на ней была наклейка, или изолента, или еще что-то, что делало ее особенной, а ты не хотела отдавать. И папа велел мне кататься с тобой, чтобы отгонять этого пацана, и мне пришлось сбивать его с ног раз пять. В итоге мне влетело от работников катка, а ты проплакала всю дорогу домой в поезде, потому что думала, что разрушила мои шансы стать звездой хоккея. Джинкс смеется рядом с ней, а затем тихо вздыхает. — Не-а, этого я не помню. Вай лишь слегка улыбается, все еще прокручивая эту картину в голове. — Ну да. Ты была совсем мелкой, — говорит она. Пелена облаков на небе светлеет, совсем чуть-чуть, словно под солнцем проходит более тонкий их слой, пропуская немного больше света. Клочок синевы снова затянуло, но это просветление, кажется, всё компенсирует. Вай снова поднимается, коньки под ней слегка разъезжаются, и она хлопает Джинкс по руке. — Ладно, раунд второй, мелочь. Может, я даже позволю тебе победить.

***

На улице снежно и серо, когда Вай толкает дверь гончарной мастерской, сжимая в кармане подарочный сертификат. Ее тут же обдает потоком теплого воздуха; она чувствует жар помещения, запах дровяной печи и краски, слышит шумный гул других посетителей, уже сидящих или стоящих за гончарными кругами. Наверное, Джинкс права. Вай стоит как можно больше занимать себя, делать что-то руками, помимо того, чтобы изводить всю муку Джинкс и потихоньку выкуривать пачку сигарет из кармана. Это хорошая идея. Из колонок играет акустическая рождественская музыка, а на женщине за стойкой надеты оленьи рога и ярко-красный свитер с вывязанными санями. Миленько. Она забирает у Вай сертификат, сканирует его и приглашает пройти и занять место. Похоже, осталось только одно свободное место, в глубине зала, так что Вай направляется туда. Она натянуто улыбается своим соседям по мастер-классу, стягивает куртку и вешает её на предложенную вешалку у стены. Закатывая рукава, Вай собирается сесть, но вдруг замирает. Кейтлин стоит спиной к ней возле гончарного круга напротив. Вай безошибочно узнает ее даже с этого ракурса — эти длинные ноги, эта изящная шея. На ней темно-зеленый свитер с золотистой отделкой и заметные золотые серьги-ромбы, а волосы собраны в небрежный хвост. Сейчас она любуется готовыми кружками на настенной полке, лениво перебирая пальцами завязки надетого на ней серого фартука. Обернувшись, Кейтлин моргает, увидев стоящую напротив Вай. Ее губы слегка приоткрываются, словно она хочет что-то спросить, но в последнюю секунду сдерживается; она обводит взглядом остальных учеников, снова смотрит на Вай и вскидывает бровь. — Тебе понадобится фартук, — произносит она с прохладной вежливостью, словно они с Вай никогда раньше не встречались. Вай хочет сказать в ответ миллион вещей: о том, что Кейтлин вырядилась так, будто собралась на воскресный ужин, хотя сейчас перемажется по уши; о том, не одни ли это из ее охотничьих угодий; о том, какой же этот город, блядь, маленький — но она сдерживается и лишь саркастично улыбается, прежде чем направиться к крючкам с фартуками. — О, привет, тебе бы еще и волосы собрать, — говорит бойкая блондинка в огромных, как у совы, очках, останавливая Вай, когда та берет фартук и уже собирается вернуться на место. Женщина открывает ящик стола в задней части зала, заваленного инструментами для лепки, баночками с глазурью и кусками глины, и достает резинку для волос. Вай берет ее и стягивает свой наполовину выбритый, небрежно выстриженный маллет в такой же небрежный хвост. Теперь, с этим хвостом, в гончарном фартуке и фланелевой рубашке, закатанной до локтей, открывающей татуировки, она начинает чувствовать себя, ёбаным, ходячим стереотипом. — Итак, все по местам! — командует очкастая, подходя к гончарному кругу в центре зала. — Мы начинаем! Вай садится за свой гончарный круг напротив Кейтлин, расставив ноги чуть шире, чем нужно, и демонстративно пялится на инструктора. Инструкторша такая бодрая и жизнерадостная, что Вай честно кажется, будто она на уроке лепки в детском саду, хотя, вероятно, она здесь одна из самых младших (кстати, сколько лет Кейтлин?), но на словах процесс звучит довольно просто. Вай соображает, как работает вращение круга, и начинает разминать глину вместе со всеми. Да. Наверное, Джинкс права. Вай не думает, что эту глину можно дубасить кулаками, но работать руками и правда приятно. А круги стоят достаточно далеко друг от друга, чтобы можно было наслаждаться иллюзией пребывания в обществе, но при этом ни с кем не разговаривать. Она начинает разминать глину большими пальцами, как тесто для хлеба, сбавляя обороты круга, чтобы получше ухватиться. Может, она слепит здесь что-нибудь для Джинкс на Рождество. Необязательно что-то грандиозное, но Джинкс всегда любила такие личные вещи, и она может… — Не так, — цокает языком Кейтлин, заставляя Вай бросить на нее свирепый взгляд. Кейтлин его игнорирует — похоже, ее заботит лишь то, что она завладела вниманием Вай, — и кивком указывает на глину на круге Вай. — Тебе нужно работать со скоростью, — говорит она, прижимая руку к собственному вращающемуся кому глины. Вай наблюдает, как глина размазывается по ее ладони и длинным пальцам, как вода и скользкая масса начинают покрывать коротко остриженные ногти. Она поднимает взгляд, чтобы встретиться с глазами Кейтлин, и замечает намек на ухмылку. Снова опустив взгляд, Вай видит, что Кейтлин перехватила заготовку так, что теперь лишь ее указательный и средний пальцы прижимаются к боку глины, выдавливая бороздки. Что, возможно, совершенно невинный способ лепки, кто знает. Фыркнув, Вай ухмыляется в ответ. — Я разберусь, — говорит она. Вай демонстративно поднимает кусок глины и бросает его обратно, продолжая разминать, будто тесто. Это не тесто, она куда жестче, но это и к лучшему: Вай прекрасно осознает, что это движение и прилагаемые усилия заставляют сухожилия на ее кистях проступать четче, а мышцы предплечий — напрягаться. Кейтлин разрывает зрительный контакт, ее взгляд скользит вниз, наблюдая, как Вай с силой мнет глину. Вай тихонько посмеивается и опускает руку в миску с водой; круг всё еще медленно вращается, пока она пытается придумать, что бы такого слепить. Еще один взгляд украдкой — и она видит, что Кейтлин всё еще смотрит на ее руки, покусывая губу. Она поднимает глаза на Вай и подается вперед. — Скорость, — снова шепчет ей Кейтлин через стол. «Абсолютный контрол-фрик», — эхом отдается в памяти Вай. Закатив глаза, Вай всё же немного прибавляет скорость. Глина приятно ощущается под руками, и Вай на какое-то время забывается, просто возясь с ней, переходя к следующим шагам, пока инструктор объясняет, как вытягивать и сплющивать вращающуюся заготовку. Вай повторяет за ней, время от времени поглядывая на сидящую напротив Кейтлин. Сидеть прямо напротив нее становится всё более отвлекающим фактором, особенно когда инструктор замолкает и просто позволяет им работать. Вай слышит, как другие ученики общаются и болтают, но не особо вслушивается; она чувствует глину под руками во время вращения круга, но ее внимание сосредоточено не столько на попытках что-то слепить, сколько на том, что происходит прямо перед ней. Кейтлин же, напротив, полностью сосредоточена на своей работе. Ее напряженный взгляд прикован к материалу в руках, а Вай наблюдает, как эти длинные пальцы двигаются и огибают глину, затем опускаются в миску с водой на столе и, роняя капли с кончиков, обхватывают продолговатую форму, сжимая ее и сминая вниз. Затем Кейтлин изящно вдавливает два пальца в верхушку глины и с их помощью медленно делает углубление, расширяя материал, пока тот вращается перед ней. Ее пальцы слегка изгибаются, совершая вычерпывающие движения по внутренней стороне, в то время как другую ладонь она прижимает снаружи. Она поднимает взгляд, ловя глаза Вай. Следующий вдох Вай получается постыдно дрожащим. Вай сглатывает пересохшим горлом и отводит взгляд, заставляя себя наконец хоть что-то слепить. Может, миску, так будет проще — что-то, что Джинкс сможет раскрасить своими маркерами. Есть из нее будет нельзя, но в ней можно держать ключи или… всякий хлам. Так что теперь Вай нужно сделать углубление в своей собственной заготовке, и она вдавливает пальцы в скользкую, влажную глину, сохраняя невозмутимое лицо, но украдкой бросая взгляд на Кейтлин, которая в этот момент не отрываясь смотрит, как Вай погружает пальцы внутрь. Когда Кейтлин замечает, что Вай видит ее взгляд, она сглатывает и возвращается к своей работе. Ей этого не хочется, но Вай с трудом удерживается от смеха, формуя глину. Она не смеется — ей не улыбается объяснять их жизнерадостной инструкторше с замашками воспитательницы детского сада, что в этом такого забавного, — но ничего не может поделать с легкой кривой ухмылкой. Лепка из глины всегда такая? Или Вай просто полностью выбита из колеи тем фактом, что Кейтлин сидит напротив с до одури отвлекающими, перепачканными в глине длинными пальцами, поддразнивая ее тем самым «а что было бы», если бы Вай ответила согласием при их первой встрече? Это неизбежно — она снова поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кейтлин опускает руку в воду, позволяет излишкам стечь с пальцев, а затем снова вводит их в проделанное отверстие и медленно разминает его чуть выше и шире. Вай приходится заставить себя снова отвести взгляд, но на этот раз он даже не возвращается к собственной работе — глаза лишь перескакивают на лицо Кейтлин вместо ее рук. Кейтлин не поднимает взгляд на Вай, всё ещё полностью погрузившись в лепку — как предполагает Вай, кружки. То, как её лицо выглядит таким расслабленным, но в то же время предельно сосредоточенным, отвлекает Вай, потому что эта сосредоточенность дьявольски притягательна. Ну почему она обязательно должна быть… Пальцы Вай внезапно протыкают её собственную глину насквозь, и она судорожно пытается поймать перекошенный комок грязи, пока вращение не сбросило его с круга. Внимание Вай привлекает какой-то звук, и она поднимает голову. Кейтлин смеётся. Это тихий смех, вежливое «я не хочу привлекать к себе внимание, но ничего не могу с собой поделать» — в основном лишь приглушенное фырканье, но на лице Кейтлин играет совершенно неудержимая ухмылка, в которой пополам смешались сочувствие и веселье. Она смотрит на растерзанный комок в руке Вай, а затем её взгляд вскидывается, встречаясь с глазами Вай, и на секунду та забывает обо всех обидах. Улыбка Кейтлин, блядь, просто великолепна. Затем она немного смягчается. Нет, тускнеет. Будто она вспомнила что-то, что испортило ей настроение, но старается оставаться вежливой. Тяжело сглотнув, Кейтлин отводит взгляд, снова сосредотачиваясь на своей кружке. На этот раз Вай даже не отвлекается на её руки, продолжая смотреть на лицо Кейтлин и желая получить ещё одну дозу этого зрительного контакта. Но Кейтлин больше не поднимает глаз. Затем до Вай доходит, что она просто сидит, держа в руках подсыхающий комок глины, и пялится на женщину напротив, будто её впервые в жизни выпустили в люди и она увидела красивую девчонку. Она раздраженно фыркает себе под нос, шлепает глину обратно на круг и нажимает ногой на педаль, чтобы запустить его заново. Инструкторша снова подлетает к ней и бодро раздает советы о том, с какой силой нужно давить и как направлять руки, чтобы придавать форму на вращающемся круге. Затем она перепархивает к Кейтлин и начинает так восторгаться её куда более успешной попыткой, что Вай это начинает бесить. — Это кружка для друга, — говорит Кейтлин инструкторше с вежливой улыбкой. — Он подарил мне сегодняшний мастер-класс, и я решила отплатить ему тем же. Я заранее посмотрела пару видео о самом процессе, чтобы иметь представление, как это делать. От этого Вай моргает, сдерживая смешок. Ну конечно, Кейтлин из тех, кто делает домашку еще до начала занятий. Продолжая работать и заставляя себя больше сосредотачиваться на глине и меньше — на руках, пальцах или улыбке Кейтлин, Вай начинает втягиваться в процесс. Это приятно и даже как-то успокаивает — разминать костяшками низкий бортик для немного кривоватой формы миски. Акустическая рождественская музыка и болтовня других учеников сливаются в расслабляющий фоновый шум. Вай немного уходит в себя; пара прядей челки выбивается из хвоста и падает на лицо, но они не настолько ей мешают, чтобы пытаться их убрать. В тюрьме были факультативы, но ничего такого, где нужно было бы так работать руками. Вай либо читала, либо качалась, и держалась особняком, свято веря, что скоро выйдет, что ей скостят срок, если она просто не будет высовываться, если будет вести себя пай-девочкой. Именно это всегда твердили ей родители, именно это твердил Вандер, и именно нарушив это обещание, она в первую очередь и загремела за решетку. Её жизнь с чистого листа может стать такой же: она не будет высовываться, просто сосредоточится на деле, просто будет вести себя нормально. Но в какой-то момент она выпадает из своей сосредоточенности, поднимает глаза и видит, что теперь Кейтлин наблюдает за ней — без осуждения, а так, будто ей интересно. На этот раз, поняв, что её застукали, Кейтлин быстро отводит взгляд. И теперь, когда это не часть их гляделок, какой бы игре они ни предавались, лицо Вай немного обдает жаром. Но Вай продолжает работать, пытаясь притвориться, что Кейтлин — просто человек, а не вариант, не ошибка или нечто потенциально большее. И что улыбка, застывшая на её собственном лице, вызвана чем-то другим. В конце концов занятие близится к завершению, и миска готова. Ну, типа того. Она выглядит вполне неплохо, и Вай даже гордится ею, несмотря на то, что та вышла немного кривобокой и с толстым дном. Некоторые ученики еще заканчивают, но другие уже выставили свои творения на стеллаж, прибрались за собой и теперь просто болтают, из-за чего в маленькой студии снова становится шумно и оживленно. Слепленная Кейтлин кружка уже сохнет на полке, и Вай специально ставит свою на другой стеллаж. Из принципа. Сама эта женщина ушла в подсобку, и Вай могла бы подождать, пока освободятся раковины в основном зале, но её ноги, похоже, придерживаются иного мнения. Кейтлин стоит в крошечной уборной, вытирая руки бумажным полотенцем и промокая места, где она могла пропустить глину, пока отмывалась. Она поднимает взгляд, когда Вай протискивается внутрь. — А теперь, похоже, уже ты за мной следишь, — говорит Кейтлин, и Вай не может понять, забавит ли её это или раздражает. Как бы то ни было, Вай просто поднимает свои перемазанные руки. — Мне просто нужно помыть руки. Кейтлин молча делает шаг в сторону, позволяя Вай оттереть в раковине ладони и брызги глины, покрывшие запястья. Вай яростно трет, не обращая внимания на то, какой красной и саднящей становится кожа от того, с какой силой она соскребает грязь. Закончив, она выхватывает пару комков бумажных полотенец, чтобы вытереть руки. — Твоя… кружка. Выглядит здорово, — произносит Кейтлин, сосредоточенно выковыривая кусочек глины из-под кутикулы, видимо, решив навести идеальную чистоту перед уходом. — Это миска, — со смешком поправляет ее Вай. — А-а, — с явным облегчением выдыхает Кейтлин. — О. Тогда всё встает на свои места. Вай бросает комок полотенец в мусорку и полностью поворачивается к Кейтлин лицом. — Ты думала, я настолько плоха в гончарном деле? — дразнит она. — Я думала… — начинает Кейтлин и замолкает с призраком улыбки на губах. Из-за жары в помещении ее щеки слегка раскраснелись, а несколько прядей выбились из и без того небрежного хвоста. Она выглядит куда менее собранной, чем во все предыдущие разы, когда Вай ее видела. Она кажется моложе и даже слегка смущенной. А затем она смеется. — Нас учили делать кружки, — поддразнивает она в ответ. — Ну да, я всегда была плоха в следовании инструкциям, — отшучивается Вай, опираясь спиной на раковину. На щеке Кейтлин тоже красуется пятно глины, что лишь добавляет ей растрепанности. И Вай вынуждена признать, что это мило. — У тебя тут… э-э, — Вай поднимает руку и замирает, неопределенно указывая на щеку Кейтлин. Кейтлин сбита с толку; она трет щеку — сначала слишком низко, потом слишком высоко, мажа мимо пятна. — Нет, прямо… — с раздраженным вздохом выдыхает Вай, внезапно забываясь и отбрасывая к черту все правила, границы и осторожность, которые выстраивала всё последнее десятилетие. Она подается вперед, приподнимается на мыски, чтобы стать ближе, и сама стирает глину большим пальцем: — Вот тут. Она тут же осознает, что только что натворила, но рука так и замирает в воздухе у щеки Кейтлин. Кейтлин резко втягивает воздух, глядя на Вай широко распахнутыми синими глазами. Вай наклонилась слишком близко, она чувствует дыхание Кейтлин на своем лице, и, хотя та не придвигается ближе, она также и не отстраняется. Ее черты расплываются перед глазами, но Вай видит, как она сглатывает. В основном зале из колонок надрывно звенят раздражающие колокольчики и громыхает «Joy To The World»; музыка звучит одновременно слишком громко и приглушенно, пока мир вокруг них, кажется, сужается до этой неотвратимой точки. — Вот так? — спрашивает Вай в том крошечном пространстве, что осталось между ними, в надежде, что Кейтлин поймет, о чем она. Именно этого Кейтлин и хочет? Этого ли хочет сама Вай? — Я… — начинает Кейтлин, но ее прерывает жужжание телефона. Она делает шаг назад. Вай тоже отстраняется, наблюдая, как Кейтлин достает телефон из кармана брюк и резко отвечает. — Да? — почти рявкает она сбивчивым голосом. — В чем дело? Кейтлин разворачивается и выходит из уборной, зажав телефон между ухом и плечом; её руки быстро развязывают тесемки фартука, оставляя Вай позади. Вай снова опускается на пятки, приваливается спиной к раковине и делает несколько глубоких вдохов, словно всё это время не дышала и вдруг вспомнила, что ей нужен кислород. Все звуки тоже кажутся громче — будто воздух вокруг них замер в ожидании, а теперь с шумом хлынул обратно. Вай морщится, разворачивается и рывком открывает кран с холодной водой, чтобы плеснуть себе в лицо и попытаться прийти в себя, ненавидя то, как бешено колотится сердце. Она как раз вытирает лицо, когда в уборную заходит еще одна из учениц; она вежливо улыбается, и Вай кивает, опускает голову и уступает ей дорогу. Когда Вай возвращается в основной зал, пальто и вещи Кейтлин — да и сама Кейтлин — уже исчезли.

***

Снег мокрый и липнет к ботинкам, когда Вай заходит в подъезд и направляется к лестнице, ведущей в квартиру Джинкс. На пути наверх она пинает каждую ступеньку, стараясь отряхнуть обувь как следует. Отпирая входную дверь, Вай немного витает в облаках, всё ещё прокручивая в голове Кейтлин и тот момент в уборной. Это что, так и будет продолжаться? Она будет снова и снова натыкаться на то единственное, с чем ей связываться категорически нельзя, пока она пытается встать на ноги? Телефон в заднем кармане вибрирует — хочется верить, что это ответ на какой-нибудь отклик по работе. Этого должно хватить, чтобы отвлечься; она сможет убить остаток дня, думскролля дерьмовые вакансии с черной работой за жалкие гроши. Едва открыв дверь, Вай уже наполовину стягивает с себя куртку и просто швыряет её в сторону крючка на стене. Мажет — куртка оседает на пол. Поднимет, когда снимет ботинки. Махнув рукой Джинкс, свернувшейся калачиком на диване, Вай скидывает обувь и... Вай резко переводит взгляд обратно на сестру, а затем сверяется с часами на микроволновке, чтобы убедиться. Три часа. Смена Джинкс началась в два. Почему... — Нас обнесли, — говорит Джинкс гнусавым голосом, будто вот-вот расплачется. — Салон. Дверь высадили.