Ритуал

Мэнор Малфоев никогда не спал — он выжидал. Его стены, казалось, высасывали свет и звук, оставляя лишь эхо древних тайн. Когда в предрассветный час в главном зале материализовались Блейз Забини и Теодор Нотт, воздух был тяжелым, как старое вино. Теодор, уже проверивший дом коротким невербальным "Гоменум Ревелио", лишь покачал головой на небрежный комментарий Блейза. Он чувствовал: что-то изменилось. Запах озона и старой магии вибрировал в воздухе, ведя его вверх по лестнице, к двери, за которой тишина казалась слишком... абсолютной — Ты видел его глаза? Он на грани. Эта книга… она напугала его до чертиков. И ты знаешь, что Драко не боится. Он подошел к лестнице, ведущей на второй этаж. — Я поднимусь. Просто удостоверюсь, что она спит. Он просил убедиться, что она в безопасности. Блейз остался внизу, хмуро изучая семейный портрет Малфоев. Он был чертовски недоволен ролью няньки, но страх в голосе Драко был подлинным. Теодор двигался бесшумно, как тень, наложив на себя заглушающее заклинание. В спальне царил хаос после их страстной ночи: на полу, словно брошенная в бою броня, валялся пиджак Драко, а из-под него холодно поблескивала изумрудная пуговица. Аромат шоколада и дорогого огневиски всё еще спорил с тонкими цветочными духами Гермионы. Он заставил себя не смотреть на кровать, но инстинкт, отточенный годами работы в розыске, вдруг сработал как капкан. Воздух в комнате казался неподвижным, застывшим, словно время здесь больше не текло. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, застыл на лице Гермионы мертвенно-бледной маской, лишая её кожу живого тепла. А рядом, на тумбочке, скалился корешком черный фолиант. Тео показалось, что книга не просто лежит — она дышит, высасывая из комнаты остатки жизни, и от этого призрачного дыхания по его позвоночнику скатился настоящий могильный озноб. Гермиона лежала, свернувшись клубочком, обнимая подушку. Волосы-каштаны разметались по черным шелковым простыням. Ее лицо было умиротворенным, даже счастливым. Ей снился глубокий, безмятежный сон. Она в порядке. Он тихо прикрыл дверь и спустился вниз. — Все в порядке, — прошептал он Блейзу. — Спит, как младенец. Выглядит умиротворенной. Блейз кивнул, облегченно выдохнув. — Тогда нам осталось недолго ждать его светлости. Они ждали. Минуты тянулись бесконечно. Казалось, Мэнор затаил дыхание. И в тот момент, когда они услышали легкий хлопок аппарации Драко за пределами Мэнора — он, очевидно, снял заглушающие чары, чтобы войти, — по дому прокатилась волна ледяного, режущего холода. Это был не просто сквозняк. Это был мертвенный мороз, проникающий под кожу. Звук был ужасающим: разом, с оглушительным скрежетом, открылись все двери в Мэноре, от парадных до дверей шкафов, а затем с одинаковым, сухим треском захлопнулись. Словно сам дом выдохнул и тут же, в приступе отчаяния, сжался, отторгнув нечто из своего нутра. В руках Тео записная книжка упала на пол. Блейз Забини, чье лицо только что исказил гримасой испуг, немедленно выхватил палочку, но было слишком поздно. — Что это было?! — прошипел Блейз, направляя палочку к лестнице. Теодор не ответил. Его глаза, расширенные от ужаса, были прикованы к спальне Гермионы. Он вспомнил ледяной фолиант. Вспомнил ее умиротворенное лицо. — Гермиона, — это был даже не шепот, а беззвучный стон. Они рванулись вверх по лестнице, не обращая внимания на осторожность. Дверь в спальню была открыта настежь. Струи лунного света, пробивающиеся сквозь огромное окно, заливали комнату. Гермиона лежала так же, как мгновение назад: свернувшись клубочком. Но что-то было не так. Блейз застыл в дверном проеме, словно пораженный ступефаем. Теодор, подбежав к кровати, нежно коснулся ее щеки. Кожа была холодной. Холоднее, чем сам Мэнор. Холоднее, чем черная обсидиановая застежка на книге, которая теперь, казалось, светилась едва заметным серебряным светом. — Гермиона, — уже громче позвал Теодор, потрясая ее за плечо. Ни малейшего движения. Ничего. Блейз, очнувшись, подбежал и безжалостно наложил диагностические чары. И тут же отшатнулся, его палочка с грохотом упала на пол. — Нет, — пробормотал он, прикрывая рот рукой. — Не может быть… Теодор, отчаявшись, наклонился, чтобы услышать дыхание, и приложил два пальца к ее шее. В ту же секунду входная дверь распахнулась, и на пороге спальни материализовался Драко. Он стоял, ослепленный внезапной сценой: два друга у кровати, палочка на полу и абсолютная тишина. Драко замер на пороге, и время для него остановилось. В неверном лунном свете сцена казалась ожившим кошмаром: его жена, неподвижная и бледная, и Теодор, склонившийся над ней с палочкой в руке. Когда кончики пальцев друга коснулись тонкой кожи на шее Гермионы, там, где должна была биться жизнь, в голове Драко что-то лопнуло. Тишина спальни, до этого гнетущая, вдруг взорвалась в его ушах оглушительным звоном. Он не видел попытки помочь — он видел завершение ритуала. Видел, как тот, кому он доверял больше самого себя, забирает последнее тепло из тела его женщины. — Что, черт возьми, здесь происходит? Почему она… Теодор Нотт поднял на него глаза. В них была такая невыносимая боль, что Драко Малфой не успел закончить свою фразу. Он увидел своего друга, увидел Блейза, увидел свою жену. — Драко, — его голос дрожал, — она не дышит. Тишина в спальне была тяжелее, чем камень. Драко Малфой не слышал слов Тео, он видел только руку друга, приложенную к шее его жены, и абсолютное, мертвое спокойствие на ее лице. В его голове, привыкшей к яростному хаосу, не осталось места для логики. Осталось только красное, жгучее пламя. Его палочка, непроизвольно выскользнув из рукава, завибрировала в руке, серебряный наконечник начал светиться тусклым, угрожающим светом. — Что ты… сказал? — голос Драко был нечеловечески низким, он не рычал, он звучал как скрежет металла по стеклу. Он шагнул вперед, его тяжелый, уверенный шаг теперь казался хищным. — Она не дышит? Теодор, который уже давно отчаялся найти хоть какой-то пульс, поднял голову. Он видел гнев, но за ним — бездну боли, и это было хуже любого проклятия. — Драко, послушай меня, — Тео осторожно выпрямился, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы с Блейзом... Мы только что пришли. Это произошло, когда ты аппарировал. Резкий холод, дом… Малфой не слушал. Его взгляд, полный животной ярости, упал на палочку Блейза, которая валялась на полу. Для воспаленного сознания Драко это было доказательством. — Вы! — он рванулся к Теодору, его левая рука, отбросившая всякую магию, сработала как кнут. Раздался оглушительный, влажный хруст. Теодор отлетел назад, ударившись плечом о прикроватную тумбочку. Кровь хлынула из сломанного носа, заливая воротник рубашки. Блейз Забини, наконец придя в себя, шагнул вперед, но Драко повернулся к нему. — Убирайся. Или я похороню вас обоих здесь. Глаза Блейза сузились от гнева, но, увидев безумие в стальных глазах друга, он отступил. Он знал, что сейчас Драко способен на что угодно. Он молча поднял свою палочку и, бросив прощальный взгляд на Тео, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, но понимал что бросать Нотта одного опасно, поэтому остался стоять за дверью. Теодор, прижимая ладонь к лицу, через боль прохрипел, с трудом сдерживая слезы: — Драко, ради Мерлина! Это не я! Я не делал этого! Я не понимаю, что произошло! Проверь. Используй легилеменцию, проверь мою голову! Ты же мне доверяешь! Слова, сказанные с такой отчаянной искренностью, пробили яростную пелену. Драко, тяжело дыша, медленно опустил палочку. Он хотел верить. Он должен был верить Тео. Но образ любимой женщины, лежащей мертвой в их постели, не давал этой вере шанса. — Ты просишь, чтобы я залез в твою голову, Тео? — прошептал Малфой, его губы растянулись в болезненной, безумной улыбке. — Ты сам хочешь, чтобы я увидел, как ты убил ее? — Да, — твердо ответил Нотт, не отводя глаз. — Я прошу тебя. Сделай это. Без лишних слов, без промедления, Драко направил на него палочку. Ярость вновь закипела, но теперь она была дисциплинированной. Она стала оружием. — Легилименс! Драко действовал резко, наотмашь. В этот миг в нем не осталось сочувствия к другу — лишь отчаянная, болезненная надежда наткнуться на ошибку. Поскольку Теодор открылся добровольно, будучи свято уверенным в своей невиновности, погружение не было болезненным. Сознание Тео распахнулось перед Малфоем, как старая книга, приглашая войти. ​Но то, что Драко выудил из этой глубины, ударило по обоим сильнее любого проклятия. Для Теодора это стало самым страшным откровением — он смотрел на собственные воспоминания и не узнавал себя. Его разум превратился в предателя, скрывшего правду за пеленой забвения, и это разочарование в собственной душе было горше, чем любая физическая боль. Теодор стоит у кровати. Он смотрит на умиротворенное лицо Гермионы. В руке, откуда ни возьмись, появляется палочка. Светлая вспышка зеленого света. Тихий, беззвучный шепот, заглушенный заклинанием на двери: «Сомниус Мортем». Картина была чистой, неопровержимой на первый взгляд. Малфой отшатнулся, его палочка с грохотом упала на пол. Его передернуло от мерзости и предательства. Заклинание тихой смерти. Нотт , тем временем, в своей голове, переживал тот же момент. Он видел себя, делающего то, чего не помнил. Он видел, как его рука поднимается, как светлая вспышка вырывается из его палочки. Шок и непонимание на его лице сменились невыносимой болью. — Я… — начал Тео, но не смог продолжить. Его собственный разум лгал ему. Драко, снова подхватив палочку, дрожащими от гнева руками, направил ее на друга. В его голове что-то не сходилось. Воспоминание было слишком прямым, слишком неполным. Но ярость и горечь, вызванные увиденным, были сильнее. Он не мог дышать, он не мог думать. — Не вини себя, — эхом раздался в его разуме голос Гермионы. — Обещай мне только одно, пожалуйста. Не вини себя. Ни в чем. Он не винил себя. Он винил его. — Ты… — выдохнул Драко, — ты гребаный ублюдок! Его взгляд, полный животной ярости, метнулся к руке Гермионы, которая лежала на черных простынях. На ее запястье, нежно приложенном к подушке, он увидел то, что до этого не замечал: тонкую, как нить, серебряную гравировку: змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Символ, который Теодор Нотт носил на своем фамильном перстне со дня совершеннолетия. Это было последней каплей. Свидетельство в его разуме. Свидетельство на ее коже. — Как ты мог, Тео?! — закричал Драко, его голос сорвался на нечеловеческий вой. Бессильная ярость затопила его. Он вскинул палочку, направляя ее прямо в грудь друга. — Круцио! — проклятие, полное ярости и горя, обрушилось на друга. Теодор скрутился на полу, издавая нечеловеческий вой. Его тело забилось в конвульсиях, а из глаз, полных боли и неверия, хлынули слезы. Он не сопротивлялся, его собственный разум уже предал его — ПРОТЕГО! — Блейз, крича, метнулся вперед из распахнутой двери. Его щитовое заклинание, созданное в момент отчаяния, было мощным, но не смогло полностью блокировать темную магию. Теодор замер, но боль не ушла. Драко не обратил на него внимания. Его глаза были прикованы к лежащему на полу Теодору, чье лицо было искажено ужасом. Дрожащая рука Малфоя опустилась, и он снова завопил. — Круцио! — второе проклятие, более слабое и отчаянное, лишь оцарапало край щита Блейза. — Драко, хватит! — крикнул Блейз. — Ты что, свихнулся?! Это Теодор, твой друг! Ты же видел, он даже не сопротивлялся легилименции! Это не может быть он! Малфой, не слушая, обернулся, его палочка теперь металась по комнате. — Редукто! — заклятие ударило в шкаф с книгами, разнеся его в щепки. — Бомбарда! — вторая волна магии взорвала старинное кресло, его обломки разлетелись по комнате. Драко стал крушить мебель, его палочка работала как продолжение его безумия, а крики Блейза Забини тонули в грохоте падающих обломков. Теодор Нотт, сжавшись в комок, сидел на полу, прислонившись к стене, его тело сотрясалось от беззвучных рыданий и шока от увиденного в собственной памяти. Он не мог найти в себе сил ни подняться, ни оправдаться. Он просто плакал. Его собственный разум приговорил его. — Ты, гребаный трус! Где ты был, Забини?! — завопил Драко, переводя свой гнев на второго друга. Он резко опустил палочку, его пальцы побелели от напряжения. — Опять обшивался в винном погребе Малфоев, пока он… пока он был здесь?! Блейз стоял в дверном проеме, его лицо было бледным от шока и напряжения. Он чувствовал боль Драко, боль от потери Гермионы, которая действительно стала для них всех подругой, была доброй, веселой и всегда готовой помочь. Но то, что это мог сделать Нотт, ему верилось с трудом. — Ты все видел, Драко! — голос Блейза был тихим, сдавленным. — Ты видел, что он не сопротивлялся! Это не он! Малфой лишь покачал головой, его глаза были пустыми и дикими. — Я видел все в его голове! Блейз, тяжело дыша, повернулся к Теодору. Тот сидел, прислонившись к стене, все еще сжимая окровавленный нос, его тело дрожало от пережитого. В его глазах не было ничего, кроме пустоты и осознания собственного предательства, увиденного в разуме. — Поднимайся, — велел Блейз холодно, не глядя на Нотта. Его голос был лишен всякого сочувствия, лишь чистая, расчетливая необходимость. — Поднимайся и убирайся. Иначе я помогу ему. Теодор медленно, мучительно поднялся. Он спотыкался, его ноги не слушались, а в глазах стояла такая боль, что Блейз инстинктивно отвернулся, чтобы не видеть его лица. Он поднял палочку, которую выронил Драко, и, не оглядываясь на кровать, где лежала Гермиона, вышел из комнаты. Когда дверь за Тео и Блейзом захлопнулась, Мэнор замолчал. Это была не та чуткая тишина ожидания, что встретила их на пороге, а мертвая, вакуумная пустота. Дом больше не сопротивлялся — он сдался, впитав в свои камни крики ярости и стоны боли. ​Драко рухнул на колени у кровати. Его пальцы, еще дрожащие от недавнего «Круцио», осторожно коснулись холодного запястья Гермионы. В неверном свете луны серебряный Уроборос на её коже казался насмешкой — символом вечности там, где всё оборвалось. Он прижал это безжизненное запястье к своим губам, и первый всхлип разорвал тишину. Это не был гнев великого лорда или месть Пожирателя. Это была животная, первобытная скорбь человека, который в одну ночь потерял и любовь, и веру, оставшись в огромном пустом замке наедине со своей виной.