Ритуал

Драко не помнил, как прошел тот день. Он не помнил, как долго лежал рядом с ней, прижимая ее холодное запястье с выгравированным Уроборосом к своим губам. Единственное, что он помнил — это невыносимый, животный вой, который вырывался из его груди, и жгучее, всепоглощающее чувство вины. Вины за то, что уехал, за то, что поверил Тео, за то, что наложил на него Круциатус... и вины за то, что она умерла. Он не стал никого оповещать. Предательство друзей, увиденное в сознании Тео, и собственный безумный гнев — все это отрезало его от мира. Он чувствовал, что больше не имеет права ни на что. Только на боль, только на мертвый покой рядом с ней. Он проплакал весь следующий день, его глаза, стальные и обычно холодные, были красными и опухшими от слез, лицо — осунувшимся и потерянным. Он просто лежал, уткнувшись лицом в черные простыни, все еще пахнущие ее шоколадным ароматом, и выл, как раненый зверь, которого оставили умирать. На исходе второго дня, когда солнце начало клониться к закату, в зале Мэнора раздался тихий, но уверенный хлопок аппарации. Драко не двинулся. Ему было плевать. — Я знала, что найду тебя здесь, — сказала Пэнси Паркинсон. Ее голос был низким, лишенным обычной веселости, но нежности в нем не было. Только жесткая, слизеринская практичность. Блейз Забини, которого Драко прогнал, не забыл. Он помнил, что только Пэнси могла справиться с Драко в его самые худшие моменты. Она не стала подходить к кровати, просто остановилась у изножья, оглядывая разрушенную спальню. Ее взгляд задержался на изломанной мебели, на пуговице-изумруде, блестевшей на черном атласе. Она увидела его. Драко лежал, обнимая безжизненное тело Гермионы, его плечи содрогались от рыданий. — Ты что творишь, придурок, — холодно произнесла Пэнси. — Если ты сейчас не встанешь, я вытащу тебя силой. Она не заслуживает этого. Она заслуживает покоя. И ты, черт возьми, заслуживаешь понять, что произошло. Ее слова, сказанные без малейшего сочувствия, сработали, как шоковое заклятие. Драко дрогнул. Он поднял голову, посмотрел на подругу глазами, полными слез и ярости, но встал. Медленно, тяжело, словно его тело весило тонну. — Закрой ее, — хрипло попросил он, указывая на Гермиону. — Просто закрой и уходи. — Я не уйду, — ответила Пэнси, направляя свою палочку не на Драко, а на тело Гермионы. — Я организую все. Блейз рассказал мне, что здесь произошло. Ты можешь винить Нотта и кричать, но я не дам тебе утонуть в этом дерьме. У нее будут закрытые похороны. Не помпезные. Только ты, я, и… Забини. Драко не ответил. Он просто смотрел на нее. На его лице читалось абсолютное, пустое опустошение. — Ты идешь в душ, Драко. Или ванну, ты поешь, и ты начнешь думать. Иначе ее смерть будет напрасна. Пэнси взмахнула палочкой. На Гермионе появилось простое, белоснежное платье, волосы легли аккуратными волнами. С ее запястья исчез проклятый Уроборос. Очевидно, Блейз позаботился о подробностях. Похороны были закрытыми, тихими и невыносимо простыми. Они состоялись через день, на территории Мэнора, под вековыми деревьями. Драко стоял, бледный и неподвижный, как мраморный памятник, в своем черном пальто. Он не проронил ни слова, но его горе было громче любого вопля. Пэнси стояла рядом, держась прямо, ее лицо было суровым и решительным. Рядом с ней — Блейз Забини, чье лицо выражало глубокую скорбь и невысказанное сожаление. Тео не было. Он исчез. Еще спустя пол-часа на кладбище внезапно аппарировали две фиуры: страик и старушка, испещеренная морщинами сухая кожа была цвета пепла. Казалось что если ветер дунет сильнее, эти двое просто превратятся в прах. Однако было что-то в этих двоих, что заставило Драко приглядеться внимательно. И когда он увидел знакомую трость на которую опирался старик, и сверкнувший фамильный перстень на высохших руках, он понял кто стоит позади него. Он сухо кивнул и отвернулся, он определенно оценил этот жест со стороны родителей, но не хотел привлекать к ним внимание остальных. Когда Гермиона Малфой опустилась в землю, Драко, наконец, рухнул на колени. Он не кричал, не выл. Он просто уронил голову, и его тело начало сотрясаться от беззвучных рыданий. Он винил себя. Во всем. В том, что отпустил ее одну, в том, что не заметил, не понял, не спас. И в том, что потерял единственного человека, который принес свет в его мрачный мир. Пэнси молча подошла, накинула на его плечи свое меховое манто, а затем жестко взяла его за руку. — Вставай, Малфой. Тебе нужно жить дальше. Ты должен ей это. Следующую неделю Драко Малфой прожил словно в тумане. Огневиски и сигареты стали его единственной пищей и водой, его тело двигалось по инерции, а разум был заперт в чертогах скорби и ярости. Он пил много, почти не закусывая, и курил до тех пор, пока воздух в Мэноре не становился густым от дыма. Посещение кладбища стало его ежедневным ритуалом. Дважды в день, на рассвете, когда туман еще цеплялся за надгробия, и на закате, когда последние лучи солнца окрашивали небо в кровавые тона, он приходил к могиле жены. Он не плакал — слезы закончились на похоронах, осталась только сжигающая изнутри пустота. Он просто стоял, опираясь на трость, и смотрел на гранит, на котором было выгравировано: «Гермиона Джин Малфой. Мой свет. Мой дом.» Он чувствовал, что есть еще один человек, который должен узнать о произошедшем. Поттер. После того как он попал в аварию и очнулся, Поттер вел себя странно, он долго орал на него, Малфой так и не понял за что, а потом все стало рушится. Золотой мальчик стал все чаще выпивать, немного времени спустя уволился из аврората и вообще исчез. Но Драко знал где он. Но он не мог сказать ему что их подруга умерла, а его лучший друг оказался, по всей видимости, убийцей. В часы, когда огневиски ненадолго отпускал его разум, в Драко просыпалась едкая, зыбкая уверенность: здесь что-то не так. Лежа на своей стороне кровати и боясь коснуться холодной пустоты на месте Гермионы, он снова и снова прокручивал в голове взломанную память Тео. Теперь, когда первый пожар ярости утих, он видел "швы". Воспоминания Нотта казались вырванными из контекста: вспышка, рука, палочка — и абсолютная пустота на заднем плане. Ни теней на стенах, ни бликов в зеркалах, ни случайного шума дождя за окном. Словно кто-то наспех набросал эскиз убийства, не заботясь о декорациях. Его Легилименция был безупречена — он не мог ошибиться. Если он видел эти пустые пятна, значит, память Тео была не просто скрыта, она была создана Подделка? — эта мысль была слишком безумной и слишком желанной. Если это подделка, значит, Тео невиновен. Но это не могло умерить его обиды и злости на Нотта. Даже если воспоминание было ложным, Теодор наложил заглушающие чары, он был в комнате, и на запястье Гермионы был символ его семьи — Уроборос. Он был там. Он был причастен. В глубине души Драко чувствовал, что, даже если Тео не убивал ее, он предал их дружбу, предал его доверие. Ярость от этого предательства была сильнее холодной логики. Он не мог убить его, но и простить не мог. Он был один. Со своей болью, алкоголем и навязчивыми, но такими зыбкими подозрениями. И все же, он хотел позволить этой занозе сомнения оставаться. Драко, наконец, принял решение. Он найдет Тео. Он заставит его снова пройти через Легилименс и будет искать доказательства подделки с холодной, слизеринской точностью. Эта надежда, пусть и тонкая, как нить, заставила его подняться с кровати. Он потянулся за черным пальто, чтобы отправиться на поиски Нотта, но привычка, ставшая ритуалом, привела его сперва на кладбище. Но прежде аппарировал на краю участка, где под одиноким вязом покоилась Гермиона. Его Гермиона. Дождь, начавшийся ночью, лил не переставая, превращая гравийную дорожку в слякоть. И здесь его ждал неприятный сюрприз. У самого надгробия, под дождем, стояла женщина. Репортерша. Ее навязчивая фигура была знакома Драко: та самая, которая, словно стервятник, кружила вокруг Мэнора в первые дни. Она была в дешевом плаще, с растрепанной прической, но ее лицо было сосредоточено и упрямо. Она не просто стояла. Она явно исследовала могилу его жены, водя палочкой по свежей земле, что-то бормоча и записывая в блокнот. Драко замер в тени векового дерева. Холодная ярость, которую он так долго глушил огневиски, вспыхнула с новой силой. Со слов Пэнси он знал, что все газеты напечатали о смерти Грейнджер, и одна статья была хлеще другой. «Бывшая грязнокровка умерла от проклятия, за которое никто не ответит», «Малфой-младший: вдовец, бабник, убийца?» Он не стал подходить. Не сейчас. Ярость сковывала его, но в ней не было прежней безудержности. Теперь она была целенаправленной, холодной, словно обсидиановый клинок. Драко развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь от кладбища. Дождь, который он раньше почти не замечал, теперь казался ледяными иглами, прошивающими пальто насквозь. Шаг был тяжелым, механическим, словно он заново учился управлять собственным телом. ​Холодная ярость, которую он так долго топил в огневиски, теперь сменилась чем-то иным — ледяным, расчетливым желанием уничтожить тех, кто превратил его жизнь в пепел. Он чувствовал, как за спиной снова вьются тени репортеров, этих стервятников, ждущих, когда он окончательно рухнет. В их глазах он всё еще был тем «отвязным негодяем» и «пожирателем», но теперь к списку добавилось новое клеймо — «убийца». ​— Мистер Малфой, постойте! — выкрик полоснул по ушам, заставив сердце пропустить удар. — Что вы чувствуете после смерти жены? Он замер всего на мгновение. В голове вспыхнул план, четкий и сухой, как инструкция для безнадежно больного: не оборачиваться, не отвечать, дойти до черты. Малфой знал, что если он откроет рот сейчас, то просто сожжет их всех на месте. Они не заслуживали даже его гнева, не то что слов. ​До точки аппарации оставалось несколько шагов. В голове бился только один адрес — грязный, прокуренный кабак, где прятался тот, кого он презирал, но в ком сейчас нуждался больше всего. Воздушный вихрь подхватил его, унося прочь от мокрого гранита и фальшивых соболезнований.