Ритуал

Малфой-Мэнор перестал быть домом. Он превратился в чистилище — замкнутый контур из камня и магии, где время утратило свой привычный ход, растворившись в тягучем, сером мареве ожидания. Дни и ночи слились в единую бесконечную ленту, пропитанную запахами, от которых к горлу подкатывала тошнота: резкий, травянистый дух бадьяна, металлический привкус крови, сладковатый смрад «Костероста» и тяжелый, давящий запах озона, исходящий из подвалов. Обязанности разделились сами собой, как приговор, не подлежащий обжалованию. Внизу, в лаборатории, где воздух вибрировал от напряжения, Блейз Забини вел свою тихую войну с сомнениями. Котел, в котором варилось «Пламя Химеры», стал центром их вселенной, ненасытным божеством, требующим ежеминутного поклонения. Огонь под ним нельзя было гасить ни на секунду, помешивать нужно было в строгом ритме, сверяясь с фазами луны и температурой кипения крови. Это изматывало физически, но куда страшнее была ментальная эрозия. Тео, сменявший друга каждые шесть часов, с ужасом наблюдал, как всегда самоуверенный, вальяжный Забини превращается в собственную тень. Блейз больше не шутил, не язвил, он вообще почти перестал говорить. Он часами сидел на холодном полу перед бурлящим варевом, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, глядя в одну точку невидящим взглядом. Его уверенность таяла с каждым днем. Это было его творение, его формула, написанная на коленке за месяц, подгоняемая страхом смерти, а не научным расчетом. И теперь, в гнетущей тишине подземелий, этот страх возвращался стократно. А что, если я ошибся?— этот невысказанный вопрос висел в воздухе тяжелее паров ртути. Что, если вместо ключа к спасению они варят яд, который убьет Гермиону окончательно? Блейз смотрел на свои руки и видел в них не спасение, а лишь вероятность чудовищной ошибки, за которую придется расплачиваться чужими жизнями. Наверху, в импровизированном лазарете, царила другая тишина — тревожная, больничная. Пэнси Паркинсон перенесла туда всю свою жизнь. Она отказалась уходить, превратив пространство у кровати Поттера в свой маленький бастион: стопка книг, теплые пледы, нетронутый поднос с едой. Она спала урывками, сидя в кресле, судорожно сжимая здоровую руку Гарри, словно он был единственным якорем, удерживающим её в реальности. Поттер не приходил в себя. Три порции мощнейшего антидота остановили распространение черной паутины яда, но он застрял где-то на границе миров. Над его грудью висела призрачная карта диагностических чар, и Пэнси могла часами, не моргая, смотреть на россыпь мерцающих красных точек в районе его легких и живота. Внутренние повреждения. Микроразрывы. И ребра, превращенные ударом Льва в крошево. Блейз запретил давать ему «Костерост» и любые заживляющие зелья, боясь непредсказуемой реакции с остатками токсина и бушующей в крови Поттера регенерацией оборотня. Пусть заживает само, — бросил он тогда, и это звучало как издевательство. И Гарри сражался. Молча, неподвижно, в глубокой коме. Пэнси видела эту борьбу в том, как испарина выступала на его лбу, как сбивалось дыхание. Она вытирала его лицо влажной тканью, читала ему вслух, шептала какие-то глупости, лишь бы не слышать этой звенящей тишины. Тео приходилось тратить остатки сил, чтобы заставить её поесть. Она смотрела на него пустыми, ввалившимися глазами, в которых плескался животный страх потери, и механически глотала бульон, только чтобы тут же вернуться на свой пост. Но самым страшным местом в доме был угол за ширмой. Там пахло сырым мясом и страданиями. Драко Малфой проходил через ад, по сравнению с которым смерть казалась милосердием. Вопреки надеждам Поппи, чуда не произошло. Неделя прошла, но на обугленных до костей руках появились лишь жалкие, розовые островки новой кожи — тонкой, как пергамент, и болезненной даже на вид. Блейз был неумолим: никакого бадьяна, пока плоть не начнет формироваться сама. Иначе — некроз и ампутация. Теодор часто сменял маленькую эльфийку, чьи огромные глаза были постоянно красными от слез, и эти часы дежурства вынимали из него душу. Иногда Драко приходил в себя, но это было не возвращение друга, а пробуждение мученика. Он открывал глаза, но не видел ни Тео, ни комнаты — его взгляд был затуманен болевым шоком и бредом. Он не узнавал никого, он лишь хрипло, едва шевеля потрескавшимися губами, звал её. — Грейнджер... где ты?.. — этот шепот резал Тео без ножа. А потом начинались судороги. Новые нервные окончания прорастали сквозь мертвую ткань, посылая в мозг сигналы такой интенсивности, что тело Драко выгибалось дугой в ванной, разбрызгивая лечебный раствор. Он кричал. Дико, страшно, нечеловечески. Так кричат, когда пытают Круциатусом, когда рассудок отказывает, не в силах вместить столько боли. Тео приходилось наваливаться на него всем весом, удерживая скользкие, содрогающиеся плечи, чувствуя, как под его руками бьется в агонии тот, кто еще недавно был воплощением холодной аристократии. Смотреть на это было невыносимо. Осознавать, что эта боль — цена любви, было еще хуже. Теодор Нотт, взявший на себя роль стержня, на котором держался этот рассыпающийся дом, чувствовал, как трещит его собственный хребет. Усталость въелась в его кости, стала второй кожей. И в одну из таких ночей, около четырех утра — в самый темный, липкий час перед рассветом, когда даже призраки прячутся по углам, — Тео сидел на кухне за длинным пустым столом. Перед ним стояла чашка давно остывшего кофе. Черная жидкость напоминала нефть, и на вкус была такой же — горькой, вязкой, мертвой. Но он пил её, глоток за глотком, механически, просто чтобы чувствовать хоть что-то, кроме свинцовой тяжести в теле. В этой звонкой тишине, нарушаемой лишь далеким гудением магических барьеров, его накрыло. В том видении Тео был абсолютно, тотально один. Это было глухое, ватное одиночество. Осознание того, что он — последний. Что больше некому позвонить, не с кем напиться, некому доверить спину. Его друзья были мертвы, и мир превратился в серую, бессмысленную пустыню, где эхом отдавались только его собственные шаги. Теодор судорожно сжал холодную чашку, так что побелели костяшки пальцев. Именно тогда, в Ущелье, он закричал не от боли высасываемой души, а от ужаса перед этим одиночеством. Вот чего я боюсь на самом деле, — осознал он сейчас, глядя в черный кофе. — Не смерти, не провала. Я боюсь остаться один за этим столом. Этот страх был топливом, которое заставляло его вставать каждое утро, готовить еду, держать кричащего Драко, терпеть истерики Блейза. Он боролся не за абстрактное «спасение мира». Он боролся за то, чтобы эта кухня снова наполнилась голосами. Чтобы Блейз снова шутил, Пэнси смеялась, а Драко... Драко просто был жив. И даже Поттер — черт бы его побрал — пусть сидит тут и ест тосты, лишь бы не лежал серым трупом наверху. Тео поднял взгляд на потолок, словно мог видеть сквозь перекрытия изувеченного друга в ванной. — Так вот что ты чувствуешь, Драко, — прошептал он в пустоту. — Вот где ты живешь с тех пор, как она исчезла. В своем персональном аду. Для Малфоя Грейнджер была всем. Без неё он был тем самым одиноким человеком в пустой комнате, даже если вокруг была толпа. Это одиночество убивало его вернее, чем огонь Химеры. Эта мысль вызвала в Тео странную трансформацию. Жалость и страх отступили, уступая место чему-то горячему, колючему, злому. Гнев. Он почувствовал, как внутри разгорается ярость, на Грейнджер. Это она начала всё это. Это её исчезновение превратило их жизнь в руины. Из-за неё руки Драко сейчас похожи на обугленные ветки. Из-за неё Поттер лежит в коме с ядом в венах. Из-за неё Пэнси воет в подушку от страха, а Блейз сходит с ума над котлом. — Ты за это ответишь, Грейнджер, — прошипел Тео, и его глаза сузились, став холодными и жесткими. — О, я тебе устрою... Этот гнев был живительным. Он был лучше кофе. Он жег изнутри, давая силы двигаться дальше. Это был огонек, который подпитывал его. У них не было выбора. Они пробьют ментальную защиту Драко. Они вытащат её из этой проклятой Книги, даже если придется разнести само мироздание. А когда она вернется... Теодор поклялся себе, что он будет первым, кто встретит её. Не с объятиями, нет. Он обрушит на неё весь свой настоящий, слизеринский гнев. Он выскажет ей всё. За каждую слезу Поппи, за каждый крик Драко, за каждую седую прядь Блейза. Он заставит её понять цену её «геройства». — Живи, Грейнджер, — сказал он, резко вставая из-за стола и оставляя недопитый кофе. — Живи, потому что тебе предстоит узнать что такое гнев Теодора Нотта. Он развернулся и решительным шагом направился к двери. Усталость отступила. Теперь у него была цель. И эта цель пахла расплатой.