Ритуал

Нарцисса Малфой исчезла так же, как и появлялась — тенью, скользнувшей в ночь. Она не стала будить сына, не стала устраивать долгих прощаний в холле. Утром Драко нашел на своем столе лишь конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный фамильным воском. В письме не было упреков. Лишь ровные, летящие строки, в которых мать просила прощения за свою резкость и желала ему удачи в том безумии, которое он затеял. Читая эти сухие, сдержанные фразы, Драко не почувствовал ожидаемого укола вины. Он отстоял свое право на правду. Но где-то под ребрами, в том месте, где обычно живет детская привязанность, шевельнулась тихая, светлая грусть. Он не попрощался. Он позволил ей уйти в ночь, унося с собой страх за него. Драко провел пальцем по гербу на воске и убрал письмо в ящик стола. Я приду к тебе, мама, — пообещал он мысленно. — Я приду, когда верну её. И ты поймешь. Тишина, опустившаяся на Мэнор после отъезда хозяйки, продержалась ровно два дня. А затем она взорвалась. Блейз Забини, влетевший в гостиную с пергаментом в руках, выглядел так, словно только что выиграл Кубок мира по квиддичу и лотерею одновременно. Его обычная маска циничного сноба треснула, обнажив мальчишеский, дикий восторг. — Она гений! — выдохнул он, шлепнув письмо на стол перед Драко. — Твоя мать — абсолютный, непревзойденный гений, и я готов целовать подол её мантии! Письмо, которое Нарцисса обещала передать через два дня, содержало не сентиментальные наставления, а сухие, жесткие химические формулы. Оказалось, что все те дни, когда она отмахивалась от разговоров о зелье, она наблюдала. Она анализировала. И она нашла изъян. В своих расчетах Блейз опирался на лунный цикл — зелью требовалось настояться под светом полной луны в течение месяца, чтобы набрать силу для прорыва ментальных барьеров. Нарцисса же перечеркнула эти расчеты одной элегантной правкой. Она изменила температурный режим пламени, добавив в уравнение погрешность на магическое сопротивление Книги. Но главное — она указала на существование редчайшего артефакта, хранящегося в сокровищнице Малфоев, о котором даже Драко забыл. Флакон с Жидким лунным светом. Свет, пойманный в ночь великого парада планет сто лет назад, сконцентрированный до состояния тягучей, светящейся ртути. — Нам не нужно ждать месяц, Драко! — голос Блейза вибрировал от возбуждения. — Этот концентрат заменит тридцать ночей выдержки. Мы просто добавим несколько финальных трав, вольем свет... и завтра. Завтра к вечеру оно будет готово! Поппи, гордая возложенной на неё миссией, уже умчалась в недра семейного хранилища искать заветный флакон по координатам, оставленным хозяйкой. Дом наполнился гудением предвкушения. Воздух стал плотным, наэлектризованным. Финишная прямая появилась из тумана так резко, что у всех перехватило дыхание. Всех, кроме странной пары, блуждающей по коридорам. Гарри Поттер и Пэнси Паркинсон вели себя так, словно играли в театре абсурда. Их взаимодействие напоминало маятник, раскачивающийся с опасной амплитудой. Драко, проходя мимо ниши в коридоре, мог наткнуться на них, стоящих непозволительно близко. Гарри, прижавший Пэнси к стене, что-то шептал ей в волосы, а она цеплялась за лацканы его мантии так, словно падала в пропасть. Воздух вокруг них искрил от тяжелого, болезненного притяжения двух сломленных людей, нашедших друг в друге временное обезболивающее. Но стоило пройти часу, и картина менялась. В столовой они сидели на разных концах стола, разделенные километрами ледяного молчания. Пэнси бросала на Поттера взгляды, полные ярости и раздражения, её вилка скрежетала по тарелке, как когти. Гарри же выглядел побитой собакой — его взгляд был виноватым, «щенячьим», он постоянно порывался что-то сказать, но натыкался на стену её отчуждения и замолкал. Драко устал от этого эмоционального шторма. Чужие страсти, чужая неловкость, эти качели от «люблю» до «ненавижу» раздражали его, отвлекая от главной цели. Он чувствовал себя лишним зрителем в чужой драме. Сбежав от суеты лаборатории и напряжения в гостиной, он укрылся в единственном месте, где время застыло. Библиотека. Здесь пахло пылью и старой кожей. Книга Жизни, виновница всего, лежала на своем постаменте, молчаливая и темная. Драко не подходил к ней. Он сидел в глубоком кресле у камина, окруженный стопками фолиантов по теории ментальной магии и парадоксам времени. Он перелистывал страницы механически. Его глаза скользили по строчкам, не вникая в смысл. Текст расплывался. В его голове, навязчивым эхом, звучали слова матери. Ты уверен, что это разумно? Если ты узнаешь что-то... что-то ужасное? Эта фраза зацепилась за его подсознание, как рыболовный крючок. Почему она так сказала? Почему в её голосе был такой неподдельный страх? Драко нахмурился, глядя на пляшущие языки пламени в камине. Он ожидал найти в своей голове ключ. Формулу. Недостающую переменную в уравнении, которое начала решать Гермиона. Он был готов увидеть боль её ухода, готов был пережить заново момент расставания. Но «что-то ужасное»? Что может быть ужаснее того, что она уже мертва для мира? Что может быть страшнее пяти лет жизни с таймером на запястье? Мать намекала на что-то другое. На какую-то грязь, на какую-то тайну, способную разрушить не просто его покой, а саму основу его любви. Сомнения, холодные и липкие, поползли по его позвоночнику. А что, если он действительно не хочет этого знать? Что, если забвение было даром, который он сейчас собирается швырнуть в лицо судьбе? Но потом перед его внутренним взором всплыло лицо Гермионы. Её упрямый подбородок. Её теплые карие глаза. То, как она кусала губу, когда читала. Драко с хлопком закрыл книгу у себя на коленях. Плевать. Пусть там будут демоны. Пусть там будет ад. Завтра он выпьет зелье. Завтра он откроет дверь. И если за ней скрывается чудовище — он посмотрит ему в глаза. Лишь бы это привело его к ней. Вечер опустился на Мэнор, принеся с собой прохладу и ощущение неотвратимости финала. В лаборатории было жарко, как в кузнице. Поппи, сияя от гордости, принесла из фамильной сокровищницы то, что искала Нарцисса. Это был не просто флакон. Это был сосуд из цельного горного хрусталя, запечатанный серебряной печатью с руной Луны. Внутри, вязкая и тяжелая, переливалась субстанция, похожая на расплавленную ртуть. Жидкий лунный свет, пойманный сто лет назад в ночь великого парада планет. Блейз Забини, надев защитные перчатки из шкуры дракона, осторожно, затаив дыхание, сорвал печать. В лаборатории стало светло, как днем. Серебристое сияние ударило в потолок, отбрасывая резкие тени. — Ну, с богом... или с дьяволом, — прошептал Блейз. Он наклонил флакон над котлом. Жидкий свет, тягучий, как мед, потек в лиловое варево. Шшшш... Зелье отозвалось мгновенно. Оно не закипело — оно запело. Тихий, вибрирующий звук, похожий на звон хрустального бокала, наполнил подземелье. Цвет жидкости изменился: лиловый растворился в ослепительном, искрящемся серебре. Теперь в котле бурлила сама суть ночного светила. Блейз вытер пот со лба. Самое сложное было впереди. — Теперь огонь, — сказал он самому себе, усиливая пламя под котлом до максимума. По расчетам Нарциссы, зелье должно было дойти до пика кипения и стать прозрачным ровно в тот момент, когда первый луч солнца коснется горизонта. Блейз сверился с часами. 5 часов 20 минут утра. У него была ночь без сна, ночь непрерывного контроля температуры. Но он улыбался. Завтра всё закончится. Пока Блейз священнодействовал в подвале, наверху жизнь шла своим чередом, подчиняясь новому закону, введенному Леди Малфой перед отъездом. Ужин. Это было не просто принятие пищи, а ритуал. Время, когда нужно было отложить войну, снять броню и побыть просто людьми. Пэнси Паркинсон, верная традициям, поднялась к себе, чтобы переодеться. Она знала, что этот вечер особенный — последний вечер перед бурей. В гостиной, у горящего камина, остались двое. Теодор Нотт и Гарри Поттер сидели за столиком для волшебных шахмат. Игра была вялой. Фигуры на доске откровенно скучали, зевали и иногда переругивались между собой, возмущаясь бездарностью командиров. Гарри передвинул ладью, даже не глядя на доску. Его мысли были далеко. Они крутились вокруг черноволосой ведьмы, которая сейчас прихорашивалась наверху. Между ним и Пэнси происходило что-то странное, пугающее и притягательное одновременно. Когда они оставались наедине, воздух искрил. Ему хотелось прижать её к себе, почувствовать её запах, её тепло. Он помнил её руки, когда приходил в себя — прохладные, нежные. Но стоило появиться кому-то третьему, как она превращалась в ледяную статую. «Слизеринская принцесса». А кто он? Поломанный герой? Алкаш в завязке? Они были из разных миров. И эти взгляды, которые она бросала на него — то полные боли, то гнева... Он не знал, как их читать. Теодор Нотт, напротив, думал не о любви. В его голове набатом звучали прощальные слова Нарциссы: Я уже не смогу.... Почему это звучало как приговор? Что она знала такого, что заставило её бежать из собственного дома? — Шах, — вяло буркнула черная королева Тео, лениво ударив белого коня Поттера скипетром. Гарри моргнул, возвращаясь в реальность. Он снова пропустил элементарную атаку. Он потянулся к пешке, чтобы закрыться, но рука Тео перехватила его запястье. — Слушай, Поттер, ты мудак! — выпалил Нотт неожиданно громко. Гарри опешил, выдергивая руку. — Чего? — Того! — Тео откинулся в кресле, и в его глазах, обычно насмешливо-спокойных, сейчас горел злой огонек. — Мы все видим, что происходит. Между тобой и Пэнси. Вы ходите кругами, как два идиота, и от этого электричества уже тошнит. Но ты... ты отталкиваешь её. Почему? Неужели тебе не по вкусу наша принцесса? Слишком сложная для простого парня из чулана? Глаза Тео искрились злой усмешкой, но за ней скрывалась стальная серьезность. Гарри почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Он не собирался обсуждать свою личную жизнь, особенно с Ноттом. — Не твое дело, Нотт, — пробормотал он, мотнув головой, словно сбрасывая оцепенение. — Отвали. — Нет, мое, — голос Тео стал тихим и опасным. Он подался вперед, нависая над шахматной доской. — Знаешь, в чем главное отличие гриффиндорцев от слизеринцев, Поттер? Гарри молчал, глядя на него исподлобья. — Вы, львы, сражаетесь со Злом. За Мир во всем мире. За абстрактное благо человечества. А мы... — Тео криво усмехнулся. — Мы сражаемся за конкретных людей. За тех, кто нам дорог. Пусть весь мир будет объят огнем, пусть сгорят города — но пока наши близкие в безопасности, мы и пальцем не пошевелим, чтобы тушить пожар. Но если кто-то тронет наших... мы сожжем остатки мира сами. Тео сделал паузу, давая словам впитаться. — Так вот, Поттер. Пэнси — очень, я повторюсь, очень дорогой нам человек. Она наша семья. И сейчас я вижу, как ты пытаешься её обидеть своей нерешительностью, своими качелями «ближе-дальше». Поэтому слушай внимательно: если ты разобьешь ей сердце, я буквально оторву тебе язык. И все остальные причиндалы, которыми ты смел её касаться. Поттер сморщился, как будто Тео накормил его лимоном вместе с кожурой. Угроза была цветистой, мерзкой, но абсолютно искренней. — Еще раз повторюсь, Нотт, — процедил Гарри, глядя ему прямо в глаза. — Не лезь не в свое дело. Я сам разберусь. Нотт вдруг расхохотался. Это был не злой смех, а скорее одобрительный. — Смотри-ка! Поттер яйца отрастил! — он хлопнул ладонью по столу, заставив фигуры подпрыгнуть. Смех исчез так же внезапно, как и появился. Тео снова стал серьезным. — Прекрати копаться в своих мыслях, Поттер. И определись уже со своими чувствами. Потому что ты дурак, если упустишь её. Тео вздохнул, глядя на огонь в камине. — У тебя не будет женщины преданней, чем Паркинсон. Да, она стерва. Да, она своенравная, вспыльчивая и, возможно, вот настолечко... — Тео сложил большой и указательный палец, оставив между ними миллиметр пространства, — ...истеричная. Но ты бы видел, как она смотрит на тебя. Гарри хотел что-то возразить, но Тео перебил его, понизив голос до шепота: — Поттер, блядь... Пока ты валялся в отключке, пока ты умирал от яда, она буквально переехала к твоей кровати. Она спала в кресле, скрючившись в три погибели. Она кормила тебя с ложки, когда ты не мог глотать. Тео посмотрел Гарри в глаза, пробивая его оборону: — Она пела тебе, Поттер. Пела колыбельные, когда ты метался в лихорадке. Она читала тебе сказки вслух часами, чтобы ты слышал её голос и не ушел во тьму. Она почти не спала неделю. Так что хватит разводить нюни. Будь мужчиной и сделай что-нибудь. Или отпусти её, чтобы она нашла того, кто оценит это. Гарри замер. Слова Нотта ударили его сильнее, чем любое заклятие. Пэнси... пела? Язвительная, острая на язык Паркинсон сидела у его кровати и пела колыбельные? Читала сказки? Он вспомнил обрывки своих снов в коме. Ему казалось, что он слышал чей-то голос — мягкий, успокаивающий, который вел его сквозь темноту. Он думал, это галлюцинация. Или голос матери. А это была она. Тепло разлилось в груди Гарри, вытесняя страх и неуверенность. Он почувствовал себя идиотом. Слепым идиотом. Он медленно поднялся из-за стола. Фигуры на доске облегченно вздохнули, понимая, что мучительная партия окончена. — Спасибо, Тео, — коротко бросил он. В его взгляде больше не было сомнений. Была решимость. Та самая гриффиндорская решимость, с которой идут на дракона. Он посмотрел на лестницу, ведущую наверх. Сегодня. Сейчас. Он возьмет всё в свои руки. И плевать на приличия, плевать на разницу факультетов. Она была его якорем, и он не собирался её терять. Гарри поднимался по лестнице, перешагивая через две ступеньки. В его ушах всё еще звенел голос Нотта: Она пела тебе... Она не спала... Эти слова жгли его совесть, но в то же время наполняли странной, пьянящей смелостью. Он чувствовал себя дураком. Слепым идиотом, который принимал заботу за жалость, а молчание — за холодность. Он подошел к двери Пэнси и, не давая себе времени на сомнения, постучал. Коротко. Решительно. — Войдите, — голос за дверью прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. Гарри толкнул дверь и шагнул внутрь. Пэнси сидела за туалетным столиком, спиной к нему. Она не ожидала гостей, или, возможно, ожидала кого-то из эльфов. Услышав шаги, она резко обернулась, и маска высокомерия, которую она, вероятно, носила даже во сне, на секунду сползла. Её глаза были красными и припухшими. Тушь слегка размазалась в уголках. Она плакала. Эта уязвимость была настолько чуждой для Пэнси Паркинсон, что Гарри застыл на пороге, забыв все заготовленные речи. — Пэнси, я пришел... — начал он, но слова застряли в горле. — Ты плачешь? Что-то случилось? Это был худший вопрос, который он мог задать. Пэнси моргнула, и в её глазах мгновенно вспыхнул злой, лихорадочный огонь. Она поняла, что он увидел её слабость. Увидел её "без кожи". Для слизеринки это было равносильно поражению. И как истинная змея, загнанная в угол, она решила: лучшая защита — это нападение. Смертельное нападение. Она вскочила с пуфика, опрокинув баночку с кремом, и её лицо исказилось в презрительной гримасе. — Что тебе нужно, Поттер? — рявкнула она. Её голос звенел от яда, готового прожечь его насквозь. Гарри невольно сделал шаг назад, опешив от резкой смены настроения. — Я просто хотел поговорить... — Поговорить? — перебила она с издевательским смешком. Она сделала шаг к нему, словно хищник. — О чем нам говорить, Герой? Ты ошибся дверью. Или нет? Она окинула его взглядом с ног до головы, полным такого уничижительного презрения, что Гарри почувствовал себя грязью на её туфлях. — А, я поняла, — протянула она, и её губы скривились в злой ухмылке. — Тебе нужна очередная порция секса? Тело заныло, и ты вспомнил, где живет удобная, безотказная Паркинсон? — Пэнси, что ты несешь... — Гарри попытался вставить слово, шокированный её грубостью. — Заткнись! — выплюнула она. — Подожди, твоя очередь не пришла. Я еще не привела себя в товарный вид. Или тебе плевать? Тебе же всегда плевать. Ты приходишь, берешь то, что тебе нужно — утешение, тепло, тело, — и уползаешь обратно в свою раковину страдать о высоком. Каждое её слово было как удар хлыста. Она била по самым больным местам. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — продолжала она, наступая на него, в то время как по её щеке, предательски выдавая истинные чувства, катилась слеза. — Словно я — грязный секрет. Словно ты стыдишься того, что тебя тянет к "слизеринской подстилке". — Я никогда так не думал! — крикнул Гарри, чувствуя, как внутри закипает обида. За что? За что она так с ним? — Думал! — кричала она, и теперь это была уже истерика. — Ты пользуешься мной, Поттер! Ты используешь меня, чтобы заглушить свою боль, свою пустоту, а потом игнорируешь меня за завтраком! Ты мудак, Гарри Поттер! Самовлюбленный, слепой мудак! Убирайся! Вон отсюда! Она схватила с туалетного столика тяжелую серебряную расческу и замахнулась, готовая швырнуть её в него. Гарри дернулся к двери. Его первой реакцией было бежать. Сбежать от этого потока ненависти, от этих обвинений, которые казались ему несправедливыми. Она гнала его. Она ненавидела его. Всё было кончено, даже не начавшись. Но в тот момент, когда его рука уже потянулась к дверной ручке, в голове вспыхнул голос Тео: Она истеричка, Поттер... Но она пела тебе. Она сидела рядом, когда ты умирал. Гарри замер. Он посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел. И увидел не разъяренную фурию, а девушку, которая дрожала всем телом. Девушку, которая кричала гадости, чтобы он ушел сам, потому что она боялась, что он бросит её первым. Она кусала его, чтобы не дать ему возможности разбить ей сердце. Она защищалась. Она плакала не от злости. Она плакала от отчаяния. — Будь мужчиной, — прошептал Гарри самому себе. Он отпустил дверную ручку. Пэнси, увидев, что он не уходит, замахнулась расческой: — Я сказала — пошел вон! Ты глухой?! Гарри не ответил. Он сделал шаг вперед. — Не подходи! — взвизгнула она, и расческа полетела в него. Гарри увернулся. Серебряный предмет ударился о дверь за его спиной с глухим стуком. Он сделал еще шаг. Быстро. Решительно. Пэнси попятилась, упершись бедрами в туалетный столик. Ей некуда было бежать. — Ты... ты не смеешь... — прошипела она, но в её голосе уже был страх. Гарри подошел к ней вплотную. Он видел, как расширились её зрачки, как дрожат её губы. Он перехватил её запястья — мягко, но железной хваткой, не давая ей возможности ударить или оттолкнуть его. — Замолчи, Пэнси, — сказал он. Не грубо. Твердо. — Отпусти... — всхлипнула она, пытаясь вырваться, но силы покидали её. — Нет, — Гарри прижал её руки к её бокам и шагнул в её личное пространство, прижимая её к столику своим телом. — Ты высказалась? Теперь моя очередь. Он смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд. — Я идиот. Я слепой кретин. Ты права во всем, кроме одного. Я никогда тебя не использовал. Я просто боялся. Пэнси замерла, её дыхание сбилось. — Боялся, что я недостаточно хорош для тебя, — продолжил Гарри, и его голос стал тише, интимнее. — Боялся, что всё, что было между нами — это просто адреналин и отчаяние. Но Тео сказал мне... При упоминании Тео Пэнси вздрогнула. — Что он сказал? — прошептала она. — Что ты пела мне, — Гарри отпустил одну её руку и коснулся пальцами её мокрой щеки, стирая злую слезу. — Что ты была рядом, когда я был овощем. Пэнси опустила глаза, её щеки залил румянец стыда. — Нотт — болтун, — буркнула она, но сопротивление ушло из её тела. — Пэнси, посмотри на меня, — попросил Гарри. Она неохотно подняла взгляд. — Я не хочу "порцию секса", — сказал он серьезно. — Я хочу тебя. Всю. С твоими истериками, с твоим ядом, с твоими песнями. Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Глаза Пэнси наполнились новыми слезами, но теперь это были другие слезы. Она шмыгнула носом — совершенно не аристократично — и посмотрела на него с такой надеждой, что у Гарри защемило сердце. — Ты пожалеешь, Поттер, — прошептала она дрожащим голосом, в котором уже не было злости. — Я сделаю твою жизнь адом. Гарри улыбнулся — впервые за этот вечер искренне и тепло. — Я выжил в битве с Волан-де-Мортом. Думаю, я справлюсь с одной слизеринской ведьмой. Он наклонился и накрыл её губы своими. Это был не жадный, голодный поцелуй, а обещание. Поцелуй, который ставил точку в их одиночестве. И Пэнси, всхлипнув, обвила руками его шею, прижимаясь к нему так, словно хотела раствориться в нем. Змея убрала клыки. Лев перестал рычать. Война закончилась. Ужин в Малой гостиной проходил в атмосфере, которую Мэнор не помнил уже очень давно. Воздух был теплым, пропитанным ароматами жареного мяса, терпкого вина и... надежды. За столом царило оживление. Теодор и Блейз, словно два школьника, сбросивших груз экзаменов, перебрасывались шутками, споря о преимуществах лунного света перед солнечным в зельеварении. Их смех, легкий и заразный, отскакивал от старинных гобеленов. Гарри и Пэнси сидели рядом. Они почти не участвовали в общем разговоре, существуя в своем собственном, закрытом вакууме. Пэнси, расслабленная, с чуть припухшими, но сияющими глазами, лениво катала вилкой оливку. Гарри под столом крепко сжимал её руку, переплетая свои пальцы с её, и периодически бросал на неё взгляды — быстрые, жадные, полные немого восхищения, словно не мог поверить, что она всё еще здесь. И только во главе стола, прямой, как клинок, и холодный, как мрамор, застыл Драко Малфой. Он был здесь, физически. Он кивал в нужных местах, он подносил бокал к губам, он даже пару раз изобразил подобие вежливой улыбки. Но его душа была за тысячи миль отсюда. Для друзей он надел свою лучшую броню — маску Лорда Малфоя. Безупречную, непроницаемую, аристократичную. Никто не мог прочесть на этом лице ни страха перед завтрашним днем, ни той черной дыры, что разверзлась у него в груди. Он смотрел на смеющегося Тео, на счастливого Поттера, и чувствовал себя призраком на чужом празднике жизни. Его сердце, разбитое на тысячи острых осколков, продолжало биться. Каждый удар был болезненным, каждый толчок крови напоминал о потере. Но оно билось. Билось с упрямством обреченного. Билось только для неё. В мыслях он произносил её имя как молитву. Она была ему необходима. Жизненно, физически необходима, как глоток ледяной воды в пустыне, как воздух для утопающего. Без неё он задыхался. Без неё он был не целым, а лишь половиной, судорожно ищущей свою суть. Он знал: он простит ей всё. Простит эту глупую, самоубийственную жертву. Простит пять лет лжи. Простит украденные воспоминания. Он готов был ползти к ней на коленях, готов был поклоняться ей, как божеству, целовать шрамы на её душе. Для него она была самой прекрасной, самой доброй, самой восхитительной ведьмой во Вселенной. Светом, который однажды разогнал тьму в его жизни. Но один вопрос, как заноза, сидел глубоко в сердце, и никакой алкоголь не мог его заглушить. Почему? Почему она не доверилась ему? Почему самая умная ведьма столетия решила, что он недостаточно силен, чтобы разделить с ней эту ношу? Почему она выбрала умереть за него, но не жить с ним в правде? Это недоверие ранило сильнее, чем сама разлука. Оно разъедало его изнутри кислотой сомнения. Неужели он был так слаб в её глазах? Или она любила его настолько сильно, что эта любовь затмила ей рассудок? Завтра,— пообещал он себе, сжимая ножку бокала так, что хрусталь жалобно скрипнул. — Завтра я найду ответы. Завтра я заберу этот чертов ключ и верну тебя. И мы начнем всё заново. Ужин подошел к концу. Друзья, пожелав друг другу спокойной ночи и удачи на завтра, разбрелись по комнатам. Смех стих. Драко остался один. Он медленно поднялся из-за стола, прихватив с собой почти полную бутылку Огневиски — вино уже не действовало. Его шаги гулко раздавались в пустом коридоре. Он шел не в гостевые покои. Он шел туда, куда не заходил все эти недели. В их спальню. Дверь отворилась бесшумно. Комната встретила его тишиной и запахом. Её запахом. Смесь пергамента, ванили и чего-то неуловимо цветочного. Этот запах ударил в ноздри, вызвав спазм в горле. Здесь всё было так, как она оставила. Книга на тумбочке с закладкой на середине страницы. Халат, небрежно брошенный на кресло. Драко не стал зажигать свет. Луна, та самая, чей свет сейчас бурлил в котле Блейза, заливала комнату серебром. Он подошел к кровати и сел на край. На её половину. Провел рукой по прохладной подушке, представляя, что касается её волос. Он поднес бутылку к губам и сделал жадный, долгий глоток. Жидкость обожгла горло, но не согрела лед внутри. Он пил, глядя в темноту, пока мысли не стали вязкими, пока образ смеющегося Поттера и загадочной матери не растворился в тумане. Драко Малфой, Лорд Мэнора, человек, который завтра собирался бросить вызов времени и смерти, рухнул на подушки, пахнущие его женой, и позволил царству Морфея забрать его, надеясь, что хотя бы во сне он не будет так чертовски одинок.