Ритуал

​Прошло три дня. Три бесконечных, серых дня, похожих на застывшую мутную воду. ​Гермиона Малфой спала. Колдомедики из Мунго, которых Драко вызывал дважды, разводили руками и твердили одно и то же: «Физиологическая норма. Истощение ядра. Ей нужно время, чтобы синхронизироваться с телом». Поппи, старая эльфийка, не отходила от её постели ни на шаг. Она протирала лицо хозяйки влажными полотенцами, расчесывала ей волосы и тихо плакала, бормоча благодарности магии за возвращение светлой девочки. ​Драко это раздражало. Его раздражало всё, что имело хоть какой-то эмоциональный окрас. Он выгнал Поттера и Паркинсон на второй же день. Жестко, без церемоний. — Убирайтесь, — бросил он, застав их целующимися в коридоре. — Если вам так не терпится отпраздновать победу трахом, делайте это в другом месте. В моем доме траура по чувствам не будет. ​Пэнси тогда посмотрела на него как на больного, но Драко было плевать. Их страсть, их животная тяга друг к другу, их взгляды, полные тревоги и нежности — всё это причиняло ему почти физическую боль. Это было похоже на то, как ампутированный пациент смотрит на бегунов. Зависть и глухая злоба. ​Каждую ночь он сидел в кресле у её кровати. Он смотрел на лицо женщины, ради которой разорвал душу. Он помнил, что должен её любить. Он помнил, как его сердце раньше пропускало удар от одного вида её ресниц. Сейчас он смотрел на неё и... ничего. Тишина. Он чувствовал заботу — как к больной родственнице. Он чувствовал ответственность — как врач к пациенту. Он поправлял одеяло, проверял пульс. Но внутри, там, где раньше жил пожар, теперь был только холодный пепел. ​Он знал, что она вернется. Это знание сидело у него в подкорке — побочный эффект ритуала Зеркальной Души. Он чувствовал её присутствие на периферии сознания, как фоновый шум старого радиоприемника. Она была там. Она была жива. И этого было достаточно. ​На четвертый день Драко вернулся в Мунго. Ему нужно было чем-то занять руки и мозг, иначе тишина Мэнора свела бы его с ума. ​Он был в смотровой, проверяя реакцию зрачков у пациента с черепно-мозговой травмой, когда это случилось. Это не было звуком. Это было цунами. ​Внутри его головы словно взорвалась плотина. СТРАХ. Дикий, животный ужас, сотни миллионов вопросов плавили мозг и захлестывали словно цунами остаток души. Драко пошатнулся, хватаясь рукой за металлический столик с инструментами. Инструменты жалобно звякнули. Пациент испуганно посмотрел на врача. ​ОБЛЕГЧЕНИЕ. Наваждение сменилось узнаванием дома и радостью которая обожгла сердце но разжечь в нем пожар не смогла. ​А потом его накрыло ВОСТОРГОМ и НЕЖНОСТЬЮ. Это было похоже на то, как если бы ему в вены влили расплавленное золото. Он чувствовал Её любовь. Она вспомнила о нем. Её сознание металось в поисках его присутствия, и, найдя эту связь, она обрушила на него всю мощь своей благодарности и обожания. ​Драко стоял, тяжело дыша, и анализировал эти чувства с холодностью патологоанатома. Он знал этот вкус. Это была Любовь. Чистая, абсолютная, больше не жертвенная. Но он чувствовал её как чужую. В его собственной груди не разлилось ответное тепло. Его сердце не ёкнуло. Наоборот — этот поток чужих эмоций вызвал у него приступ тошноты и глухого раздражения. Это было слишком громко. Слишком ярко. Слишком... навязчиво. ​— Мистер Малфой? — осторожно позвал пациент. — Вам плохо? ​Драко резко выпрямился. Его лицо стало каменной маской. — Всё в порядке, — процедил он сквозь зубы. ​Он закрыл глаза и возвел стены Окклюменции. Мощные, толстые, железобетонные плиты. Шум стих. Связь осталась, но теперь эмоции Гермионы бились о стену с другой стороны, доходя до него лишь глухими ударами. Он почувствовал, как на том конце провода возникло замешательство, а затем испуг — она почувствовала, как он захлопнул дверь перед её носом. Но ему было всё равно. Ему нужно было закончить смену. ​Драко аппарировал в холл Мэнора ближе к вечеру. В доме было тихо, но эта тишина была наэлектризована. Воздух вибрировал от ожидания. Он не успел сделать и двух шагов к лестнице, как услышал быстрый, сбивчивый топот ног наверху. ​Она не шла. Она бежала. Гермиона летела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, путаясь в длинном подоле домашнего платья. Её волосы были спутаны, лицо мокрое от слез, но глаза... эти шоколадные глаза сияли таким счастьем, что Драко захотелось зажмуриться. ​— Драко! ​Она налетела на него внизу лестницы, чуть не сбив с ног. Врезалась в его грудь, обхватила руками за шею, прижалась всем телом, рыдая и смеясь одновременно. ​— Ты сделал это! — захлебываясь словами, бормотала она ему в рубашку. — Я не верила... я думала, это конец... Господи, Драко, ты живой! Ты вернул меня! Я так боялась, что проснусь, а тебя нет... Прости меня, прости, что оставила тебя тогда, я думала, так будет лучше... ​Она покрывала поцелуями его лицо, его шею, его руки. Она была горячей, живой, переполненной чувствами, которые сейчас, из-за их связи, просачивались даже сквозь его щиты. Он чувствовал, как её сердце бьется о его ребра — птицей в клетке. ​Но Драко стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела. Он не обнял её в ответ. Не прижал к себе. Не зарылся носом в её волосы. Его захлестнула волна темного, холодного гнева. Зачем она это делает? Зачем она требует от него того, чего у него больше нет? Это было как прикосновение к открытому нерву. Её радость была оскорбительна в своей наивности. ​— Драко? — Гермиона почувствовала его холодность. Она чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо. Её руки всё еще лежали на его плечах, но улыбка начала медленно сползать с её губ, уступая место непониманию. — Что... что случилось? Ты ранен? ​Драко перехватил её запястья. Его пальцы были сухими и жесткими. Он медленно, но решительно отцепил её руки от своей шеи и сделал шаг назад, создавая дистанцию. ​Гермиона замерла, глядя на свои пустые ладони, потом на него. В её глазах плескался страх. Она только сейчас заметила, что он смотрит на неё не как муж, вернувший любимую с того света, а как усталый опекун на нашкодившего ребенка. ​— Нам нужно поговорить, Гермиона, — произнес он ровным, лишенным интонаций голосом. — Идем в кабинет. И, пожалуйста... прекрати плакать. Это... непродуктивно.