Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я иду как-то вздернуто, неспокойно, и это всё из-за того, что внутри меня разливается такое дикое, необъятное, совершенно неуправляемое счастье, что я, кажется, сейчас лопну, как переполненный пузырёк с зельем. Его длинные, сильные ноги несут меня по коридорам подземелья почти на автомате, потому что голова занята совсем другим. Тем, что было в библиотеке. Тем, что он сказал. Тем, как он смотрел на меня — моими глазами, но с такой нежностью, что у меня до сих пор подкашиваются колени. Я захожу в мужское общежитие Слизерина и тихо, стараясь не скрипеть, прикрываю за собой дверь. В комнате темно, только слабый свет от подводного окна пробивается сквозь толщу воды, рисуя на полу причудливые зелёные узоры. Все спят — слышно ровное дыхание Нотта, Забини, чьи-то всхрапы с дальних кроватей. Никто не видит меня. Никто не видит, как я, в теле Драко Малфоя, прислоняюсь лбом к прохладной деревянной поверхности и растягиваюсь в самой дурацкой, самой счастливой улыбке, на которую только способно это аристократичное лицо. Воспоминания накрывают с головой. Его голос — мой голос, но с теми интонациями, которые делают его только его. Его слова, которые до сих пор отдаются эхом в висках: «Ты во мне — это самое красивое, что я когда-либо видел». «Я смотрю на себя и вижу тебя». «Это завораживает». Боже. Я чувствую, как по моей спине снова бегут мурашки, горячие, острые, сладкие. Как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Я что… влюбляюсь? Мысль приходит внезапно, как удар молнии, и я замираю, прижавшись лбом к двери. Влюбляюсь? В Драко Малфоя? В человека, которого ненавидела семь лет? В того, кто называл меня грязнокровкой, кто издевался над моими друзьями, кто… Мысли путаются, потому что следом приходят другие картинки. Как он сидел со мной в туалете Плаксы Миртл и держал за руку. Как он бросился защищать мою честь перед Маклагеном. Как он терпеливо, час за часом, учил меня летать на метле, не срываясь, не унижая, только подбадривая. Как он смотрел на меня в библиотеке — моими глазами, но с такой неподдельной, искренней теплотой, что у меня внутри всё переворачивалось. Я отталкиваюсь от двери и на ватных ногах бреду к его кровати. Третья справа. Уже привычно. Сажусь на край, снимаю обувь, забираюсь с ногами, укутываясь в одеяло, которое пахнет им. Этот запах — дорогой одеколон, чистая кожа, и что-то ещё, его, личное, интимное — сейчас кажется самым уютным в мире. Я ложусь на спину, смотрю в темноту балдахина и улыбаюсь. Улыбаюсь, как последняя дура, потому что внутри всё поёт, ликует, разрывается от этого невозможного, нелогичного, но такого реального счастья. — Грейнджер, ты идиотка, — шепчу я в тишину его голосом. — Ты просто идиотка. Но даже в этом шёпоте нет ни капли злости. Только нежность. Только удивление. Только принятие того факта, что моя жизнь никогда уже не будет прежней. Я закрываю глаза. И передо мной снова он. Его лицо — моё лицо — с этой его кривоватой, саркастичной улыбкой, которая теперь кажется мне самой прекрасной улыбкой на свете. Его глаза — мои глаза — которые смотрят на меня так, будто я — весь его мир. — Малфой, — шепчу я в темноту. — Что ты со мной сделал? Ответа нет. Только тишина, только ровное дыхание спящих, только моё счастливое, сумасшедшее сердце, которое бьётся в груди, принадлежащей ему. Я поворачиваю голову, и вдруг мой взгляд падает на его тумбочку, стоящую рядом с кроватью. Ту самую, где он хранит личные вещи. Ту самую, где лежит дневник. Тот самый дневник, который я больше не решалась прочитать дальше его «проклятия». Я помню тот момент. Тогда, в самом начале этого кошмара, я нашла его случайно, открыла, прочитала несколько первых записей, а дальше не решилась. Но теперь… теперь я решаюсь. Что-то внутри щёлкает. Любопытство? Желание понять его до конца? Или просто потребность знать, что он чувствовал тогда, до всего этого, до нас? Я включаю маленький ночник на тумбочке — мягкий, тёплый свет разгоняет темноту и стягиваю дневник с полки. Кожаный переплёт, тёмно-зелёный, с тиснёным драконом на обложке. Тяжёлый. Настоящий. Его. — Прости, Малфой, — шепчу я в пустоту. — Но ты сам виноват. Нечего было говорить такие слова. Сажусь на кровать, поджимаю под себя ноги, открываю дневник наугад, где-то ближе к середине. И начинаю читать. --- «Чёртова Грейнджер опять сидит в библиотеке в обнимку с книгами. Я зашёл якобы за учебником, а сам полчаса пялился на то, как она закусывает губу, когда читает. На её пальцы, которые перелистывают страницы. На выбившуюся прядь, которую она всё время убирает за ухо. Боже, Малфой, ты больной. Ты пришёл издеваться над гриффиндорской зубрилой, а вместо этого стоишь как идиот и любуешься. Нужно срочно что-то с этим делать. Может, завтра придумать какую-нибудь особо изощрённую гадость? Чтобы напомнить себе, кто она такая. Чтобы перестать видеть в ней… её». Я переворачиваю страницу. «Я лох. Я просто лох. Придумал «изощрённую гадость» — подсунул ей жвачку, которая приклеивает волосы к парте. Она просидела пол-урока, пытаясь отодрать эту дурацкую прядь, а Поттер с Уизли ржали как кони. Доволен? Должен быть доволен. А вместо этого я смотрел, как у неё на глазах выступают слёзы от боли, и чувствовал себя последним мудаком. Да что со мной не так?». Я сглатываю. Читаю дальше. «Сегодня был квиддич. Я поймал снитч на глазах у всей школы. Обычно после такой победы я чувствую только триумф. Но сегодня я поймал себя на том, что ищу глазами её. Грейнджер. Сидела на трибунах с этой своей вечной книжкой, даже не смотрела на поле. А когда наши взгляды случайно встретились, она так презрительно закатила глаза, что я захотел её убить. Или поцеловать. Чёрт, я запутался». Переворачиваю. «Я дрочу на неё. Это унизительно, но это правда. Представляю, как она злится, как спорит, как закусывает губу, когда не может найти нужный аргумент. Представляю, как эти губы… Блять. Я схожу с ума. Грейнджер сводит меня с ума. Если кто-нибудь узнает — мне конец. Но, кажется, это единственное, что держит меня в этом чёртовом Хогвартсе». Страница переворачивается. Я вчитываюсь в его острый, летящий почерк, и каждое слово отдаётся эхом внутри. «Сегодня она снова смотрела на Поттера. Ну как смотрела? Сверлила взглядом, полным той самой гриффиндорской преданности, от которой меня тошнит. И я поймал себя на мысли, что завидую этому придурку. Не потому что он «Избранный». А потому что на него она так не смотрит, как на меня — с ненавистью. А хочется, чтобы смотрела. Хоть как-нибудь. Хоть с чем-нибудь, кроме этого грёбаного презрения». Страницы мелькают одна за другой. «Опять дрочил на неё. В который раз. Лёжа в этой кровати, представлял, как она сидит у меня на коленях, как эти её строгие юбки задираются, как я запускаю руки ей под блузку, как она стонет моё имя. Боже, какой же я извращенец. После такого я проснулся с диким стояком и чувством, что я предаю всё, во что верил. Она же враг. Но её тело… её запах… эти глаза…». «Снейп опять ставил её в пример. Сказал, что её зелье — единственное достойное упоминания. Я сидел и смотрел, как она довольно улыбается, и думал о том, как бы поцеловать эту улыбку. А потом она повернулась ко мне и сказала: «Малфой, может, хоть раз в жизни сделаешь что-то правильно?» И я сорвался. Наговорил ей гадостей, назвал её «сучкой». Она побелела, сжала кулаки и ушла. А я остался и ненавидел себя так, как никогда никого ненавидел». Я листаю дальше, и буквы начинают расплываться перед глазами. «Ночная дрочка с мыслями о ней становится ритуалом. Сегодня представлял, как мы ссоримся. Как она злится, кричит на меня, а я прижимаю её к стене и затыкаю этот крик поцелуем. Как она сначала сопротивляется, а потом отвечает. Как мы падаем куда-то, переплетаясь телами, и я чувствую её кожу, её запах, её вкус. Боже, Малфой. Ты совсем ебнулся? Она же тебя ненавидит. Она права». Я перелистываю дальше, находя записи с самыми разными днями. Вот он злится на отца. Вот пишет о страхе перед богартом. Вот снова обо мне с такой тоской, с такой болью, что сердце разрывается. «Она не знает. И никогда не узнает. Потому что если бы узнала, то возненавидела бы меня ещё сильнее. Хотя куда уже? Но иногда, в темноте, я позволяю себе представить, что всё могло бы быть иначе. Что мы встретились не в Хогвартсе, не врагами. Что я могу подойти к ней и сказать… Но это глупости. Малфои не мечтают. Малфои получают то, что хотят. А я хочу её. И никогда не получу». Слёзы наворачиваются на глаза. Я моргаю, чувствуя, как по щекам текут горячие дорожки. Это не просто пошлые записки извращённого ублюдка. Это он. Настоящий. Уязвимый. Тот, кто годами прятал всё это за маской высокомерия и цинизма. «Сегодня она опять проходила мимо. Я смотрел на её ноги, на её бёдра, на эту чёртову идеальную задницу, и думал: «Малфой, если ты сейчас не подойдёшь и не скажешь ей хоть что-то нормальное, ты будешь последним трусом». Я подошёл. Сказал: «Грейнджер, у тебя ручка потекла, вся рука в чернилах». Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей выпить яд. Вытерла руку платком и ушла, даже не поблагодарив. Я идиот. Я всегда был идиотом. А завтра я снова буду дрочить на неё, ненавидеть себя и хотеть её. И так до бесконечности». Я стираю слёзы тыльной стороной ладони, переворачиваю страницу. И то, что я читаю дальше — приводит меня в шок, потому что это не возможно. «Проклятый день. Я в теле этой… Грейнджер. Я не знаю, как это произошло, но если я узнаю, кто виноват, я убью его медленно и с особой жестокостью. Её тело — пытка. Лифчик, юбка, эти чёртовы каблуки… И самое страшное — я вижу её лицо в зеркале каждый раз, когда смотрюсь. Моё лицо теперь носит она. И она… блять, она смотрится в нём так, будто это нормально». Как он мог писать, если он с того момента больше не был в этой комнате? Рядом с ним не было дневника… Это же… Господи. Это мысленный дневник… «Сегодня я впервые залез под её юбку. Нет, не с целью извращения — с целью проверки. Убедиться, что это реально. Увидел персиковые кружева и… меня накрыло. Это было так… чертовски красиво. У Грейнджер… у неё идеальное тело». Страница за страницей. Его злость сменяется раздражением, раздражение — любопытством. Он думает (пишет) о том, как впервые увидел моих друзей моими глазами, как понял, что Поттер не такой уж придурок, как Уизли не такой уж тупой. Пишет о том, как бесится, когда я в его теле делаю что-то «не так» — хожу, неправильно смеюсь, смотрю на кого-то слишком долго. А потом — перелом. «Сегодня она заперла меня в кладовке. Сумасшедшая. Я сидел там в темноте и… думал о ней. Не о том, как отомстить, а о ней. О её глазах. О том, как она злится. О том, как пахнут её волосы. Это пиздец. Я схожу с ума?». Дальше — больше. «Я не должен был этого делать. Я не должен был вестись. Но когда я сидел на ней, когда её пальцы… блять, я не могу это описать. Это было не просто сексуально. Это было… правильно. Как будто наши тела всегда должны были быть вот так — переплетены, вместе, как одно целое». Страницы становятся более нервными, почерк — более резким. Он явно думал это в сильном волнении. «Я ревную. Я, блять, ревную эту дуру, когда она смотрит на кого-то другого. Даже когда она просто разговаривает с Ноттом или Забини в моём теле, у меня внутри всё закипает. Это ненормально. Это неправильно. Но это есть». И последняя запись — сегодняшний день: «Сегодня в библиотеке я понял. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Не потому, что это моё лицо. А потому, что это она. Она во мне. Её жесты, её мимика, её голос. И это — самое красивое, что я когда-либо видел. Я люблю её. Чёрт возьми, я люблю Гермиону Грейнджер. Ту, которую должен был ненавидеть. Ту, которая стала мной. Ту, без которой я уже не представляю своей жизни». Я закрываю дневник. Руки дрожат. По щекам текут слёзы, которые я теперь даже не пытаюсь вытирать. В груди разливается такое тепло, такое счастье, что, кажется, ещё немного — и я взорвусь. Внутри — буря. Любовь, нежность, боль за него, за нас, за всю эту дурацкую, невозможную ситуацию. — Глупый, — шепчу я в темноту. — Глупый мальчишка. Я здесь. Я рядом. И я… Я не договариваю. Потому что боюсь произнести это вслух даже здесь, наедине с собой. Я прижимаю дневник к груди, закрываю глаза и позволяю себе просто быть. Быть счастливой. Быть той, кого любят. Быть его. И в этой тишине, в этой спальне, в этом чужом теле я вдруг понимаю: я дома. Я там, где должна быть. Рядом с ним.