вилами писано, судьбой предписано

Чан задумчиво хмурит брови. Его брат, сидящий рядышком за столом, скептически оглядывает распалённого рассказом о своей прошлой жизни Хёнджина. Хёнджин в секунду понимает, как он выглядит: ему ни капельки не верят. Воспоминания хлещут по вискам ужасной головной болью, так, что дышать на секунду становится тяжело. Он закашливается, скрючиваясь и хватая руками горло. — Н-да... — тянет Чан и отводит взгляд, стараясь не показывать своё недоверие. — Ты не совсем здоров. Отдыхай. Он выходит из кухни, хлопает входной дверью. Брат Чана, сложив руки на груди, смеривает Хёнджина настороженным взглядом. Затем вздыхает, грузно поднимаясь. — Как, говоришь, тебя зовут? — слышится от него, пока он роется в навесном шкафу. — Хван Хёнджин, — бурчит в ответ тот, ощущая вернувшееся привычное раздражение. — Я Хан, — бросает парень, залезая по пояс в старенький холодильник у плиты. — Позавтракаешь, уберёшь потоп. Целое ведро разлил, жопоручка. Хван хмыкает. Ещё бы он слушал приказы какого-то омеги... От Хана пахнет какой-то резкой, удушливой травой, которая явно говорит Хёнджину: не влезай, сука, убьёт. Но... и не таких ломали, уж он-то с высоты своего опыта может сказать это с уверенностью. Он рассматривает задницу склонившегося Хана с таким усердием, будто запоминает на будущее, чтобы было о чём детям рассказать. Если они будут, конечно. — Руки хоть вымой, — приказным тоном говорит Хан, оборачиваясь, и замечает пристальный взгляд туда, где секунду назад был его зад. — Мои глаза выше, альфа. Хёнджин усмехается, поднимаясь с места, и, как можно более вальяжно, проходит к раковине. Он выше Хана сантиметров на двадцать; и считает это своим преимуществом. Его рука уже тянется к кудрявой макушке, как вдруг омега увиливает в сторону, ставя что-то на стол, а Хван со всей дури ударяется ладонью об угол шкафа. — Ауч! — вскрикивает он, тут же наступая в холодную лужу на полу. — Да блять!.. Хан хихикает, словив глазами всю последовательность событий. Красноречиво указывает взглядом на злосчастную раковину и протягивает маленькое вафельное полотенце. Хвану ничего не остаётся, кроме как зло выхватить его и повернуть смеситель. По ладоням ударяет ледяная вода, прошедшаяся больным током по костям. Хёнджин упорно терпит, сцепив зубы, и полощет уже покрасневшие пальцы под мощной струёй. Когда надо, он может быть настырным; чего не отнять, так это сраных генов его папаши. — Садись уже, — поторапливает Хан, колдуя над плитой с большим эмалированным чайником на решётке. — У меня дел полно, ты только задерживаешь. Хёнджин плюхается на твёрдый табурет за стол и с осторожностью осматривает то, что Хан обозначил едой. Какая-то склизкая масса, только отдалённо напоминающая кашу, и кусок белого хлеба. Он переводит взгляд на уставившегося в никуда омегу и хмыкает, отодвигая тарелку от себя. — А нет ничего съедобнее? — как можно более милым голоском интересуется он, и Хан вспыхивает от гнева, одним шагом оказываясь рядом и шипя от злости. — Жри чё дали, — сердито выплёвывает он, теперь возвышаясь над ухмыляющимся Хваном. — А омега не покормит меня с ложечки? — самодовольно выдаёт Хёнджин. Взбешённый Хан молча забирает тарелку и демонстративно вываливает всю порцию в ведёрко рядом с раковиной; вероятно, с отходами. Внешняя уверенность Хвана мгновенно испаряется: есть-то хочется. Как раз вовремя возвращается Чан. Хан тычет пальцем в растерявшегося Хёнджина и жалуется брату: — Корми его сам. Он меня раздражает. — Хан?.. — тянет Чан, сощурившись, и переводит взгляд на уже сжавшегося от страха Хвана. — Он наш гость. Не будь... — Сукой? — подсказывает Хан и снова бесится. — Занимайся с ним сам! Я ушёл. Хёнджин делает самый невинный вид запуганной овечки, следя за нахмуренным Чаном. Тот складывает руки на груди, до упора натягивая рубашку и обозначая рельеф мышц сильнее. Хёнджин чувствует укол зависти, оглядывая это непотребство. Как он ни старался, ему никак не получалось нарастить мышечную массу. Да кого он обманывает. Будто у него было мотивации больше, чем на пару сеансов в зале... Ведь есть намного более приятные занятия, заменяющие спорт. Чан ведёт носом, наконец распознавая запах Хёнджина. По его лицу нельзя сказать, доволен ли он этим фактом либо же просто учтив и вежлив к гостю. Очевидно, его голова занята сейчас совсем другими мыслями, нежели принадлежностью какого-то засланца к какому-либо полу. Хёнджин снова прокашливается и осторожно спрашивает: — Что это за место? — Мой дом, — следует незамедлительный ответ. — Содержательно, — тянет разочарованно Хёнджин. — А подробнее? Чан едва заметно хмурится, обозначая несвоевременность вопроса, но, глубоко вздохнув, поясняет: — Я местный барон. Ты сейчас в моём доме. Живу с братом Ханом и... В комнату забегает последний, в суматохе хватает ведёрко с раковины и снова убегает, крикнув напоследок: — Боми родила! — Да ладно?! — подхватывает Чан и выбегает следом, забыв и про Хёнджина, и про свой рассказ. Тот тоскливо окидывает взглядом кухню и осторожно выходит в коридор, соединяющий сразу несколько комнат. Хёнджин движется прямо, в арку, с которой свисают причудливые висюльки из деревянных бусин. Он проходит сквозь них, ловя лёгкий перестук деревяшек и колокольчиков, и оказывается в гостиной. Пропахшая еловыми ветками и едва уловимым спиртом, она явно указывает на принадлежность барону. Потрёпанный, бывший когда-то чёрным, диван, разложенные на полу красные бархатные подушки и цветастый ковёр на стене. Кто вообще в здравом уме будет вешать ковёр на стену? Для чего? Собирать пыль? Или ходить по стенам?.. И тем не менее, от комнаты веет чем-то неуловимо роскошным, несмотря на отсутствие хоть какой-то дизайнерской задумки и даже обоев; только голые брёвна да пенька между ними. Следом за Хваном в комнату вползает рыжий подросток. Он настороженно принюхивается и слегка морщит нос: ореховый запах Хёнджина резкий, терпкий, не каждому по зубам. Мелкий падает на диван и бесстыдно пялится на застывшего Хёнджина, разглядывая с ног до головы. — Ты кто? — беспардонно спрашивает он, щуря лисьи глаза. Хёнджин проглатывает наглость; он, всё-таки, на чужой территории, где, очевидно, работают совсем другие правила. Нервно поправляет белую рубаху — вероятно, щедро выделенную Чаном из своего гардероба, — и размышляет, отвечать или нет. Но тот словно и не ждёт ответа, продолжая болтать: — Отец тащит домой всякую срань, я уже привык. Я Чонин, кстати. — Отец? — недоверчиво выгибает бровь Хёнджин. Тот мускулистый альфа — отец этого подростка?! — Ну, да, отец, — кивает Чонин, подогнув одну ногу под себя. — Ты-то кто? — Я... Хван Хёнджин. — Хван... Хён-джин?.. — Чонин смакует имя на языке. — Не местный, чё ль? — Ещё какой, ты даже не представляешь... — бормочет себе под нос Хван. — Слушай, а вы... ну... кто? Чонин смотрит на него таким взглядом, будто он только что снял штаны и засветил причинное место. Нахмурившись, он кусает губу и трогает мочку уха. — Нам нельзя говорить об этом, — говорит тихо он, опуская глаза в пол. — Тем более чужакам. — Да Господи, просто скажи, кто вы такие! — взрывается Хёнджин, устав от недомолвок. — Актёры? Вас отец подослал, да? Ну? Наркоторговцы, цыгане? Чонин хихикает, глянув на раздражённого Хёнджина с задорными искорками за зрачками. Кажется, ему действительно искренне, без притворства, весело. — Да успокойся. Цыгане мы. У Хёнджина на секунду отвисает челюсть. Цыгане?.. Он безуспешно пытается соединить образ в принципе похожего на цыгана Чана и этого рыжего с бледной кожей. Да ну нет. Его точно где-то наёбывают. В комнату заходит Хан, мрачный, как туча, и невежливо тыкает пальцем в Хвана. — Я же сказал тебе убрать за собой потоп... — Хан-а, успокойся, — вырастает за его спиной Чан и кивает своему отпрыску. — Сына, убери, пожалуйста. Негоже гостя заставлять домашнюю работу делать. Чонин кривит губы, но послушно сползает с нагретого местечка и выпархивает на кухню, протиснувшись между всеми, как тощая глиста. Хан упрямо сверлит угрюмым взглядом Хёнджина. — Гость, ага, — фыркает он. — Надо было на растерзание русалкам оставить. Пользы больше. — Ру... русалки?! — Хёнджин опускается на диван в бессилии, совершенно не понимая, какого хуя происходит вокруг и что несут все эти люди. — Куда я попал?.. Чан улыбается, присаживаясь на подушки напротив. ...В канун Велесовой ночи Чан волнуется, как никогда. Весь табор копошится, зарываясь в суете по уши. А Хан необычно молчалив, послушно хлопочет по хозяйству и не дует губы от нежелания делать всю домашнюю работу. Он замешивает тесто для лепёшек, растапливает печь, натирает до блеска тазы. Его движения скучны, механичны, и Чан знает причину его покорного молчания. Он сам не в восторге от того, что творится накануне празднеств. И, как выяснилось, с недавних пор — ещё и в каждое полнолуние. Будучи старшим братом этого несчастного, Чан искренне сожалеет, что тому приходится терпеть всю эту жуть. Не будь он омегой... Кто знает, как бы всё сложилось? Ежегодный обряд, проводившийся не один десяток лет, почему-то бередит сердце меньше, чем предвкушение от долгожданной встречи. Будь то Велесова ночь, Ивана Купала или Перунов день, для него это значит лишь одно: Чан снова сможет обнять своего омегу. Сегодня все домашние дела заканчиваются рано, ещё до четырёх, чтобы к пяти успеть сесть за стол, а в девять, совершив необходимые ритуалы, уже видеть десятый сон. Так поступали и поступают все жители деревни без исключения. Кроме... нехристи. После полуночи им дозволено всё. Они свободно выходят из деревень, пускаются вплавь, ввысь или галопом, в зависимости от вида, и устремляются кто куда. Веселятся, пируют, творят различные пакости. Но с одним условием: вернуться до шести утра, иначе... Истинная форма потеряет свой облик, заперев нечистого в теле человека до следующего великого празднества. Или... навсегда. Чану тревожно внутри, что-то царапает грудную клетку, аж хочется сбросить с себя стесняющую рубашку и слоняться по избе без верха. Однако ходить в неподобающем виде перед братишкой и тем более сыном он считает неправильным и кощунственным. И почему-то именно сегодня ему нечем занять себя до полуночи; хотя нести на себе тяжкий, даже правильнее сказать, неподъёмный груз ответственности как барона всегда означает быть занятым. — Баньку стопить, что ль? — обращается он к застывшему в прострации Хану, и тот невпопад машет головой. — Хан-а, с тобой всё хорошо? — Да, голова болит. — Хан морщится. — Нормально. — Останься дома сегодня, а? — спрашивает Чан с надеждой, глубоко в душе понимая, что это невозможно. Его братишка всегда свято верен слову, данному альфе. Хлопает дверь в сени, и через секунду на кухне образуется счастливый до чёртиков Чонин. Чан привычно улыбается ему, тянется потрепать рыжую, не в его породу, гриву, но тот заразительно смеётся и увиливает от отцовской ласки. Ребёнок, что с него взять. — Рад поди, что сегодня в Озере поплещешься? — тихо доносится от Хана. — Ну! — кивает Чонин, хватает со стола свежую плюшку и роется на полках, выискивая что-то. — Я так-то папку своего вижу раз в сто лет! Скучаю! — Избаловал он тебя, — притворно хмурится Чан, а сердце бьётся быстрее. — Капризничаешь у меня. — Может, ему на годик в водичке пожить? — предлагает Хан, наконец улыбаясь. — По тебе скучать начнёт, паразит. Чонин показывает ему язык и вновь сбегает. В повисшей тишине слышно, как гудит старый холодильник и тихо мурлыкает какую-то песню себе под нос Хан. Всё такое привычное, простое, родное сердцу, аж опять щемит в груди. Но есть и ещё кое-что, особенное, сокрытое ото всех и доступное лишь ему. Еле заметный, тонкий, как вуаль, аромат, пробивающийся сквозь запахи избы. Почти неуловимая сладость водяной лилии, что тянет за собой, во власть и плен страсти. Кажется, именно в этом и кроется причина неясной тревоги Чана, смешанная с предвкушением и врождённым страхом перед ночью разгула нечисти. — Ты там не задерживайся, ладно? — просит Чан Хана, прежде чем выйти во двор. — Ну, после ритуала. Он не слышит ответную фразу брата «Минхо защитит меня». Свежий воздух заполняет каждую клеточку тела спокойствием, умиротворением. Чан глубоко вдыхает его, а желание раздеться становится сильнее, даже несмотря на осеннюю прохладу. Горячая цыганская кровь внутри него, подпитанная существом альфы, никогда не даст ему покрыться холодом. Вечер плавно перетекает в поздний. Тьма окутывает дома, опускается на лес, доносит первые ночные шорохи. Деревня замирает, будто в ожидании; и Чан ощущает повисшее напряжение, чувствует колебания воздуха и робкий шёпот цыган за дверьми своих изб. Всем неспокойно, и он это знает; одни лишь люди, науськанные не выходить наружу после десяти, спокойно готовятся ко сну, читают при свете керосиновых ламп, убаюкивают малышей и рассказывают им сказки на ночь. Чан обводит взглядом прилегающие дома, что обозначают себя тусклым светом из окон. Его обострённый нюх чует тревожный страх сразу сотни людей; кисловатый, как пот, горьковатый, даже вяжущий, и это заполняет его нутро решимостью. Всё должно пройти гладко, как и всегда. Как и все годы прежде, пока он, потомственный альфа-цыган, находится во главе этой немногочисленной деревни Холь. На небо всплывает луна, выпутавшаяся из лохматых серых туч. Полнолуние, усиливающее магический символизм праздника. И взывающее все инстинкты к первородному, первобытному: похоти, жажде обладать и властвовать. Хлопает дверь, и к нему выходит Хан. Мокрые кудри обрамляют его лицо, делая похожим на домовёнка, а сам он поправляет какую-то висюльку на шее. Его цветастая рубашка, заправленная одним концом в расшитые цветами брюки, неимоверно раздражает Чана, но разве он может запретить ему? Каждый хочет выглядеть по-особенному в не менее особенный день — или ночь. Хан улыбается, теребит кольцо на пальце, и Чан знает, что тот волнуется. Не из-за удушливого травянистого запаха валерианы, нет. Встреча двух судеб всегда заставляет сердце трепетать от восторга и предвкушения. — Я пошёл, хён? — тихо журчит Хан, и Чан просто кивает. — Удачи. — И тебе, братик, — говорит ему вслед Чан, провожая его фигуру взглядом. В дом резвой ланью забегает Чонин, промелькнув перед глазами одним рыжим пятном. Тоже торопится, наверняка; этот пронырливый малый успел завести себе водных друзей среди нечисти. Чан не может злиться на него за это: бесполезно, его вторая сущность тянется к воде, как ни крути, а ограничивать его в этом — всё равно что забрать соску у младенца. — Что-то я о малых часто задумываться стал, — бормочет себе под нос Чан, чешет затылок и едва заметно краснеет. — Ну, нет, ещё одного я не вытяну. К чёрту! Вдалеке слышится треск сучьев. Первая нечисть выходит из лесов, зажигая костры и размахивая факелами. Чан и все, в ком течёт цыганская кровь, могут видеть истинный облик нечисти даже под личиной людей, но все они следуют негласному правилу: не замечать, не пялиться, не показывать, что ты всё знаешь. Он краем глаза ловит кучку из рогов, копыт, хвостов и горящих поленьев, и отворачивается в другую сторону. Ему тоже стоит поспешить. Чан приходит к Озеру сильно заранее, ведь он знает, что его ждут дольше. Сегодня волны неспокойны, бурлят, визжат, окатывают ступни пронизывающим холодом. Водную гладь будто что-то беспокоит, и ей вторит глумливый ветер, треплющий ветви деревьев. Подступает зимнее время, и сейчас как никогда ощутима эта неожиданная разница. Чан всматривается в лунную неровную дорожку на воде. Она рябит, заставляя щуриться в поисках источника этих беспокойств. И он находит: водные потоки расступаются перед человеком, выходящим, нет, выплывающим из глубины. Чан столько лет видит эту картину, но каждый раз цепляет взглядом, как в первый. Он жадно поглощает глазами явление стража Озера, его омеги Чанбина. Он ступает медленно, размеренно, зная, что за ним наблюдают. Чешуйки слетают с тела, превращаются в лёгкую разноцветную пыль и растворяются в воде. По всей груди и рукам Бина расползаются серебристые ветви, светятся лепесточками в бликах луны. Он полностью обнажён; а как иначе? Русалки не носят одежду. Чан замирает на берегу, вслушивается в свист ветра, вдыхает такой знакомый и такой родной аромат кувшинки, и кровь мгновенно закипает в венах. Он сбрасывает с себя одежду, не сводя взгляда с приближающегося Бина, заходит в Озеро и движется навстречу, разбрызгивая ледяные капли. И даже откровенно ужасная погода не способна остановить зов инстинкта внутри Чана. Запах становится всё сильнее, сплетается с его, гипнотизирует и манит. Бин поёт. Тихо, почти так, чтобы никто не услышал, не узнал, не откликнулся на зов. Его вокализ томный, переливающийся длинными гласными. Он предназначается лишь одному, тому, кто и без всех этих ухищрений готов броситься в самую глубину, только пальчиком помани. Это больше как часть их ритуала, обозначение роли, когда один зовёт, а второй подчиняется. Жар внутри разгорается сильнее, становится ощутимее, тяжелее, а знакомые глаза, прикрытые синей чёлкой, — ближе. Уже не столь важно, что вода сводит зубы, ветер пронизывает до костей, а губы синеют. Животная натура побеждает, как и всегда, раз за разом, год за годом. Бин раскрывает объятия, принимая в них Чана, вжимается в его грудь, сильно, до боли, до мурашек. Он сам горячий, как печка, пусть и словно вышел изо льдов. Тепло двух тел сплетается воедино, соединяет запахи. У Чана — крепкий алкоголь, с нотами ржаного хлеба, и Бин действительно пьянеет от каждой встречи. Его собственный сладковатый запах разбавляет крепость, остужает резкость, делает простым, понятным. Они совсем не наречённые, но как же им наплевать. Бин вплавляется в сильные руки, позволяет поднять себя и обхватывает талию Чана ногами. Та роскошь, что дозволена им так до безумия редко. — Скучал, — просто выдыхает Бин в его ухо, щекотя дыханием. — Справишься? Я пару кило набрал. — Я же альфа, — усмехается Чан, и доказывает свои слова, сжимая чужую задницу ладонями сильнее. — Видишь? Бин забирается пальцами в его кудряшки, привлекая лицо к себе, и жадно целует. Его рот пахнет конфетами, отдаёт сладостью и просто сводит с ума тем, что творит этот непотребный язык. Узоры на плечах и груди вспыхивают алым, что служит знаком: омега готов. Чан хочет растянуть их церемонию лаской, нежностью, что непросто посреди Озера по пояс в воде. Он качает Бина на руках, и это так смешно, до нелепости странно, что оба смущённо хохочут. — Как насчёт переместиться на берег? — предлагает Чан. — М, — просто отзывается Бин, через секунду взвизгивая от неожиданности. Чан перехватывает его поудобнее, чтобы донести до чернеющей полоски земли. Вода перед ним расступается ровно так же, как перед Бином минутами ранее, и это так волнительно, что спирает дыхание. Словно ему дали коснуться идола, не иначе. Они устраиваются на подстилке из еловых веток, накрытых простецкой холщовой тканью. За годы проведённого вместе времени Чан успел выучить все предпочтения Бина, теперь хвастая своей внимательностью и заботой. И тот с удовольствием подмечает все такие, даже самые незначительные мелочи. Он раскрывает рот в призыве, раздвигает ноги, где уже всё пульсирует огнём и жаждет чужих ласк. Чан льнёт ближе, опускаясь губами на живот, покрытый узорами, и целует каждую веточку, полыхающую огнём. Мокрые поцелуи простреливают током: так Бин нетерпеливо требует внимания, пользуясь своей силой контроля жидкостей. Чан ползёт выше, находит обкусанные, налитые кровью губы, проникает языком меж ними; отвлекает, чтобы извивающийся под ним Чанбин не ощутил последующего приступа боли. Глаза напротив широко раскрываются, меняя цвет с лазурного на простой и понятный карий. Наконец-то инстинкты срабатывают как надо, заземляя их и приравнивая друг к другу. Бин часто дышит; его грудь, сейчас чистая, с белоснежной кожей, в момент покрывается испариной, и Чан тянется слизать капельки пота. Неосознанно толкается глубже, сильнее, и его оглушает крик удовольствия. Русалочья натура берёт верх, превращая стоны в сладкую песню с переливами полутонов, и это плавит Чана в кашицу. Он не двигается, а плывёт, качается, и бушующие волны за его спиной вторят его движениям, шипят, плещутся. Кажется, он даже ощущает мимолётные капельки на лопатках; но это и неважно. Водная стихия полностью поглощает его в своё естество, а он и рад. Ветер, наконец, стихает, и концентрированный запах облаком окутывает их, сплетённых в одно целое. Сильные бёдра сжимают Чана, вынуждая сменить темп, и он подчиняется, ускоряясь. Жар в его венах медленно течёт по телу, горяча сильнее и сильнее, с каждым выдохом, стоном. И конечно, он не сдерживает ни себя, ни рвущееся наружу животное начало. Он заканчивает первым, замирая, и нависает над всё ещё жаждущим Бином, накрывает его пах ладонью. Абсолютно глупая, странная привычка; он же альфа, в конце концов, а не может сдержать себя рядом с ним, своим ненасытным и настырным омегой. Его ладонь широкая, красивая, да ещё и умелая, доводит Бина быстро. Он содрогается всем телом, изливаясь, и утыкается в плечо вспотевшего Чана, дыша жаром в его грудь. — Когда ты меня пометишь? — тихо спрашивает Бин. Они лежат рядышком, держась за руки, как тогда, семнадцать лет назад, и смотрят на уже тускнеющие звёзды. Времени до оборота остаётся ничтожно, жалко мало. Чан удивлённо смотрит на него, округляя рот. — Ты... хочешь? Не то чтобы он сам не хотел, нет. Будучи в долгой разлуке по причине разных видовых принадлежностей, они понимают, как сложно сохранять верность друг другу; потому они договорились ещё тогда об отсутствии жалоб по этому поводу. Каждый волен выбирать себе постоянного любовника. Помимо друг друга, конечно. — Ну... — тянет Бин, глядя на успокоенное, как его нутро, Озеро. — Возможно. — Бинни... — Чан садится, чтобы взглянуть прямо в его глаза. — Я не умею читать твои мысли. Что тебя беспокоит? — Тебя устраивает, что мы встречаемся так редко? Обсудить, как дела у сына, поспорить, с кем он будет жить зимой, возлечь и снова разойтись? — вдруг на одном дыхании выдаёт Бин. — Я... хотел быть рядом, когда он взрослел. — Ты был, Бинни, — нежно говорит Чан и обхватывает его пухлые щёки пальцами. — Он же полукровка, часто тут резвится. И пусть ты редко показывался, он всегда знал, что ты рядом. Бин молчит, утирая украдкой выступившие слёзы. Затем облегчённо смеётся, наконец смотря прямо в наполненные любовью глаза Чана. — И вообще, он тебя больше любит, пакостник, — ворчит Чан. — Мол, папа ничего не запрещает! А отец... отец, Бинни, я что, семидесятилетний пердун? Отец! Чанбин уже в голос смеётся с возмущений Чана, поглаживая его пальцы, сплетая со своими и забирая яркое тепло кожей. — Звучит очень властно. Отец, — улыбается Бин. — Он тебя уважает. Чан категорично качает головой. Его даже собственный брат не уважает, не то что семнадцатилетка. Он выдыхает, вроде с грустью, а вроде бы и нет. Вся его жизнь крутится вокруг деревни и её обитателей с их проблемами, когда тут думать о чём-то другом?.. — Да-да, я знаю, что ты занятой настолько, что количество встреч тебя полностью устраивает, — с долей обречённого смирения вздыхает Бин, поднимаясь. Вдалеке уже несмело плещется первый рассветный проблеск. — Мне пора. Чан вскакивает следом и с яростной жадностью припадает к его губам. Под пальцами на талии уже отчётливо прощупываются чешуйки, щекотя подушечки. Не разрывая поцелуя, Чан подхватывает Бина на руки и заходит в воду. Всего за секунду ноги русала, окутавшись серебристыми потоками, превращаются в хвост. Игривые розовые плавники всегда умиляют Чана; ему кажется, что они должны быть мягкими и даже плюшевыми, однако он знает, что это не так. — До полнолуния? — шепчет он, прежде чем отпустить своё сокровище обратно в его владения. — До полнолуния. Секунда — и о присутствии Бина напоминает лишь мокрое пятно на ткани их ложа, пахнущее сладкой водкой. Несмотря на расставание, в душе Чана спокойно. Кусающая его весь вечер накануне тревожность отпускает, как груз с плеч, плюхается в воду и растворяется в пене. Он выходит на сушу, одевается, разминает руки. Да, этот русал не соврал: он действительно поднабрал. Чан неспешно двигается вдоль Озера, по привычке вглядывается в прозрачную гладь. Тишина, покой. Прошла Велесова ночь, вся нечисть вернулась на свои места. Пожалуй, ему можно поспать пару часов. Его внимательный взгляд цепляет чьё-то присутствие на другом берегу. Не раздумывая, Чан бежит туда со всех ног и видит обнажённого мужчину, даже юношу, мертвецки бледного и едва дышащего. Не колеблясь, он подхватывает бессознательное тело на руки и устремляется к дому. На пороге он застаёт вернувшегося Хана, растрёпанного, с порванной рубашкой, но такого до странности счастливого, что даже не хочется ругать за неподобающий внешний вид. Он окликает брата, и выражение томлёной неги на его лице тотчас же сменяется испуганным бельчонком. Он бездумно смотрит на тело в руках Чана и без лишних вопросов раскрывает дверь. Едва войдя в дом, Чан по привычке втягивает носом воздух, с облегчением чувствует едва заметный болотистый оттенок и спешит в дальнюю комнату за кухней. Бедолага на его руках трясётся как осиновый лист, клацая зубами и постанывая вполголоса. — Хан, топи печь, — приказывает Чан брату, аккуратно укладывает юношу на лавку и залезает в шкаф за тёплым одеялом. Хан, хоть и будучи сонным и уставшим, молча сбрасывает с себя рубашку и выбегает в сени за дровами. — Потерпи. Сейчас согреешься. В комнату вновь резво вбегает Хан с охапкой щепы, плюхается на колени перед печью и украдкой посматривает на манипуляции брата, пытающегося отогреть незнакомца хотя бы тёплыми вещами. — Может, Феликса позвать?.. — осторожно предлагает Хан, чиркая спичкой. В топке несмело занимается огонёк, жадно хватая древесину и пожирая её. — Вдруг помрёт? — У него мания, забыл? — кидает Чан. — Даже если захотим, не добьёмся. Придётся своими силами. Согрей воду, буду обтирать. — Как же ты любишь всяким юродивым помогать... — ворчит Хан, подкладывая кусочки бересты в огонь. — Озеро тоже часть нашей деревни, — укоризненно отвечает Чан. — Как я мог его оставить там умирать? — Да сожрали бы русалки и всё, делов-то, — невозмутимо бросает Хан, открывает задвижку на трубе и выходит на кухню. — От кого ты только этого понахватался... — бурчит Чан и закусывает губу. Точно... Юноша вдруг раскрывает глаза и срыгивает воду рядом с лавкой на пол. Откашлявшись, он падает обратно, укутавшись посильнее в накинутые на него одеяла. Его бледная кожа без каких-либо признаков загара смутно говорит Чану, что этот человек точно не из их деревни. Но... он не был бы бароном в таборе, если бы бросил человека на произвол судьбы, особенно на смертном одре. — Ладно... — Чан грузно поднимается с лавки, неуклюже подоткнув одеяло лежащему юноше. — Даст Велес, и ты на ноги встанешь.