вилами писано, судьбой предписано

Хёнджин молчит всего секунду; его прорывает на хихиканье. Он смеётся в голос, уже наплевав на рамки приличия. Какие, нахуй, русалки?! Какая нечисть?! Какой тут номер местной дурки? Чан просто наблюдает за ним с максимально расслабленным лицом, не пытаясь прервать дикий хохот или ещё что-то сказать. Застывший рядом Хан тихо пихает его в бок. — Ты думаешь, я страдаю от ритуалов?.. — спрашивает он одними губами, и Чан удивлённо пялится на него. — Нет?! — Ты бы хоть раз спросил, чудушко, — сочувствующим тоном раздаётся в ответ. — Нет. Всё прекрасно. — Спасибо, что сказал. — Эй, нечисть, — прерывает их любезности уже всхлипывающий Хёнджин. — Просто скажите, что вас подослал мой отец, и отпустите! Чан переглядывается с Ханом, к ним заглядывает Чонин и испуганно отшатывается от истерически взвизгивающего Хёнджина. Не сводя с него глаз, он осторожно уточняет: — Отец, с ним всё хорошо?.. — Договаривай, — ехидно подхватывает Хан. — С ним всё хорошо... сочетается в огне. — Он же из воды появился? — уточняет Чонин и поднимает руки в ответ на вскинувшиеся глаза Чана. — Что? Ты громко рассказывал, я подслушал. Не то чтобы мне было интересно, как вы с папой... — Чонин! — взрывается покрасневший Чан. — Иди посуду вымой. — Она чистая, — машинально отзывается Хан. — Поешь и ещё раз вымой, — тут же находится Чан и поворачивается к сползшему на пол Хёнджину. Тот уже не может смеяться и только стонет, содрогаясь животом. — Эй. Живой? — Да лучше б сдох, — хрипит Хван. — Куда я, мать вашу, попал... — Я же рассказывал... — Да заткнись ты про своё озеро!.. — взрывается Хёнджин, и его ослепляет мысль. — Где это озеро? Чан качает головой, уже заранее предрекая неудачу этой затее, но Хан радостно роняет: — Да прямо по дороге чеши, сразу увидишь. Хёнджин с трудом поднимается с пола; ему кажется, что тот ходит ходуном, а стены шатаются и вызывают головокружение. А если... Чан провожает его ковыляющую к выходу спину и укоризненно смотрит на брата. Тот пожимает плечами. — Что? Одни проблемы от него. — Чонин! — не слушая Хана, зовёт Чан. — Проследи, чтобы чужак не потоп. Снова. Ответом ему служит хлопнувшая входная дверь. Хёнджин бредёт куда-то по дороге вперёд, как и сказал Хан. Он видит вдалеке бескрайнее пространство, голое, унылое, безнадёжное. Совсем как он сам. Может, так ему и надо, что он оказался здесь?.. По бокам дороги образуются дома. Почти как те, что он видел в ту ночь в лесу, только... живые. Напитанные жизнью избушки, наполненные хаосом дворики с резвящимися детьми. Вспотевшие от кипящей работы на задних участках мужики, убирающие опавшую листву и обломки веток. Перекличка домашнего скота, кур, лошадей. Семенящие через тропинку плотные бабы, тащащие вёдра с водой и прикрикивающие на непослушную ребятню. Этот мир чужд для Хёнджина, и он понимает это с оглушающей ясностью. Неужели... он действительно умер и переместился в параллельную реальность?.. Или в персональный ад. Но для адского пекла эта славная деревня кажется чересчур яркой и хорошей. Песок на дороге почти слепит глаза, а ногам непривычно идти по неровной земле. Вместо суматохи мегаполиса — шуршание ветра и блеяние коз. Вместо неоновых огней и кричащей рекламы — лесные массивы и аккуратные холмики. Он доходит до озера, мрачного, серого, с нависшей над ним огромной дождевой тучей. Бредёт вдоль берега, пытаясь вспомнить, что было в ту роковую ночь до спасения Чаном, но воспоминания словно покрыты многовековой пылью, не добраться. Хёнджин тоскливо смотрит вдаль, замечает огромный высохший дуб на другом берегу, тянущийся когда-то кроной вверх. Теперь о его былом величии почти ничего не напоминает. Озеро тихо плещет внизу, приятно убаюкивает слух. Хван садится на холодную землю, практически у зарослей камыша, совсем близко к воде. Видит своё, но будто чужое, отражение. Сознание отказывается принимать горькую правду. Вся его прошлая жизнь кажется каким-то позорным клеймом, навязанным воспоминанием того, чего не было. Но ведь он же помнит... родителей. Бесконечное число безликих, но горячих омег. Реки бухла, дорожки Вайта, миллионы проигранных в казино вон. Все те шишки, что набивались им на протяжении десяти лет. Не могло же оно просто взять и исчезнуть?! Неожиданно на глазах Хёнджина выступают слёзы, болью горяча слёзные протоки. Он смотрит в заросли камыша и вдруг ловит краем глаза что-то странное. Словно под водой что-то промелькнуло и стремительно исчезло. Он напрягает взгляд, щурится, но тщетно: мимолётное видение остаётся в глубине. Сзади неслышно подходит Чонин, но Хёнджин чует его; болотистый запах, хоть и прекрасно сочетается с озером, всё же, отличим от него. — Возвращайся в дом, — звонко просит Чонин. — А есть смысл? — горько усмехается Хёнджин, подбирая с земли какую-то веточку и бросая её в воду. — Эй. Не загрязняй Озеро, — шипит ему рыжий. — Возвращаться смысл есть всегда. — Угу, — отзывается Хёнджин. Он обречённо понимает, что никуда не денется с этой подводной лодки. Только если ещё глубже на дно. — Оставь меня одного, ладно? — Давай ты пойдёшь один к дому, ладно? — поддразнивает его Чонин. — А я... прогуляюсь схожу. Чонин провожает обеспокоенным взглядом понурую спину Хёнджина, чувствуя к нему какое-то сочувствие. Оказаться неизвестно где, без друзей, родных, знакомых... Бр-р-р. Он передёргивается, на секунду представив, что остаётся без папы, дяди Хана, да даже отца, чего уж тут. Как бы ни противился Чонин его воспитанию, всё же сознательную часть его жизни тот был рядом, давал кров, пищу и знания. Задумавшись и бредя куда несут ноги, Чонин не замечает, как оказывается по другую сторону реки Гнили. Отец строго-настрого запретил соваться туда, к проклятому трухлявому колодцу. Чонин как ни старался, не мог выпытать причину; а раз не доказано, не волнует, что сказано. Он оглядывается, удостоверившись, что никто не плетётся вслед за ним, и спрыгивает с мостика на пожухлую, словно выжженную траву вокруг колодца. В этой части деревни всегда тихо, ни одна мышка не забредёт. То ли отец так всех запугал, то ли интуитивно все ощущают, как здесь не по себе. Или речка с характерными запахами отходов отбивает любое желание даже приближаться к ней. Чонин ёжится, оглядывая ворот колодца с оторванной ручкой. Зачем он здесь вообще нужен, раз эта дрянь всё равно бесполезна? Парень хватает с земли камушек, прицеливается и забрасывает прямо внутрь. Нерешительно подходит ближе, вслушиваясь, не раздастся ли булькающий звук. Ответом служит тишина, и Чонин кидает второй камень, уже побольше. Но теперь вместо ожидаемого «Бульк» слышит чей-то визгливый голос: — А по ебалу?! Чонин отпрыгивает в сторону, вскрикивая. Там, в этом колодце, кто-то есть, и проверять, кто именно, ему ну вот совсем не хочется. Прежде чем он успевает сообразить и сбежать, на сруб из колодца выползает, нет, даже вылетает парень в бордовой шёлковой рубашке. Его красные волосы так и кричат о том, что перед Чонином сейчас нечисть; пока неопознанная, но нечисть. — Чё бросаешься? — спрашивает парень, усевшись на самом краю колодца и болтая ногой в воздухе. — Ты чё там делал? — парирует Чонин, пытаясь скрыть страх. — Он проклят! — Да ты что, — усмехается тот и одним рывком оказывается совсем близко, так, что Чонин может разглядеть его прищуренные глаза и болтающуюся на шее золотую цепочку с числом тринадцать. — Удивил так удивил. — Хватит, — обрубает Чонин и отходит на шаг назад, обратно к покосившемуся мосту. Будто чувствует, что там он будет в безопасности. — Не подходи, чертила! — Как ты угадал, умница, — улыбается во все зубы парень из колодца и неумолимо движется на Чонина, даже и не думая оставаться там, откуда вылез. — Так ты всего лишь козлик драный? — тянет с облегчением Чонин и смеётся. — Фу, я уж думал, сам Чернобог поднялся по наши души. — Козлик?! — Чёрт раздувается от злости, хоть в глазах и сквозит веселье. Вероятно, он пересидел на дне колодца и совсем зачах от одиночества, и теперь погрызться хоть с кем-нибудь ему только в радость. — А сам-то? Нехристь же, признайся! — Тебя не касается, козлик, — отзывается Чонин, останавливаясь на середине моста. Вода в реке идёт мелкой рябью, будто спрашивая, всё ли хорошо. — Иди обратно в свою будку. Я ухожу. — Стой, рыжик, — раздаётся за спиной отвернувшегося Чонина. — Отведи меня к цыганам. — Зачем это? — подозрительно спрашивает тот, обернувшись и сощурив глаза. — Тебя не касается, рыжик, — поддразнивает его чёрт. Чонин раздражается за мгновение, хватает зарвавшуюся нечисть за воротник и тянет за собой, не слушая возмущения и проклятья в свою сторону. Его не пугают черти, коими стращает всю деревню его отец. И в особенности такие, наглые и примерно его возраста. Что он ему сделает, в конце концов? В котёл затащит? Его, русала-полукровку? Смешно. Они идут вдоль деревни, собирая на себя любопытные взгляды. Спокойный как скала Чонин и трепыхающийся, но покорно плетущийся следом чёрт, не пытающийся активно вырываться, вероятно, переживая за сохранность своей рубашки. Ну, или обрадованный хоть какими-то событиями в его жизни, как знать. — Отец! — кричит Чонин из сеней, заволочив чёрта за порог. — Выйди на минутку! Чан выскакивает почти сразу и отшатывается, едва зацепив взглядом парня за спиной сына. Он отчётливо видит маленькие аккуратные рожки и болтающийся сзади тонкий хвост. — Ты кого привёл, Чонин?! — вскрикивает Чан, хватаясь за сердце; ну, или за свою грудь, учитывая, что сердце точно не справа. — Ты где его нашёл?! — В колодце, — отзывается чёрт и расплывается в довольной улыбке. — Здрасьте. — Хуясьте, — обрывает Чан и негодующе обращается к невозмутимому Чонину: — Отведи туда, где взял. Сейчас же. — Я чё, котёнок, чтоб меня за шкирку таскать туда-сюда, как на помойку? Папаша, расслабься, — снова скалит зубы чёрт, но на него со злобой оборачивается Чонин. — Завали пасть, чертила драный, — цедит он и отталкивает его. — Вали. — Так-так, мы не с того начали, — пытается успокоить их чёрт, поняв, что двое против одного расклад явно не в его пользу. — Меня зовут Сынмин. Мне нужно увидеться с цыганами. — Ну? — в один голос восклицают Чан с Чонином, уставившись на него. — А. Вы они и есть... — наконец допирает до того, и он хихикает. — Моя вина! Как говорится, от нашего дома вашему... Или как там. Короче... — А-а-а, я понял, — тянет Чонин, и в его глазах загораются хитрые огоньки. — Его из дома выгнали, отец. — Угу, — кивает Сынмин. — Сказали, на перевоспитание. Как-то так. Наверное. Чан просто закатывает глаза в раздражении. Стоило однажды помочь одному такому — и всё. Слухи разлетаются очень быстро, даже среди разных миров. В тот же момент на крыльцо вползает ослабевший от потрясений Хёнджин; наличие ещё одного лица на пороге нисколько его не смущает, и он валится прямо в ноги ошарашенных цыган с нечистью. — Голодный обморок, — заключает Хан, выглянувший на шум. — Сам виноват. ...Хёнджин приходит в себя уже в знакомой комнате. Он пялится в потолок и пытается справиться с шумом в ушах. Всё тело охватывает слабость, а сознание — лень. Хочется закрыть глаза, а потом проснуться и понять, что всё это — побочки Вайта; некачественная партия, отравление, передоз — Хёнджин готов поверить во всё, что угодно, если это впишется в рамки его мировоззрения. Деревня, окутанная нечистью со всех сторон, цыганский барон, русалки — всё это за гранью понимания Хвана. Да, он любил сказки в детстве. Но это было сто лет назад! И неправда. И всё, что есть в этих россказнях, — бред сивой кобылы, ржущей где-то за окном. Хёнджин поднимается, преодолевая тошноту. Это не может быть галлюцинацией: он слышит ржание лошади аккурат за занавеской. Он потихоньку подбирается к деревянному подоконнику и осторожно отодвигает тюль. На улице уже стемнело; где-то за голым полем он видит огромный, взметающийся языками пламени вверх, костёр. Дыхание спирает от ужаса и благоговения, а внутри чешется желание выйти и проверить, а может, даже подойти и протянуть ладонь. Или это зудит кожа, пытающаяся избавить организм от остатков наркотика. Где-то совсем рядом снова раздаётся фырканье, и Хёнджин видит крупного чёрного коня, верхом на котором восседает Чан. Хёнджин признаётся сам себе, что выглядит тот неимоверно круто; как король, осматривающий свои владения, что, в общем-то, недалеко от правды. Чан легонько хлопает лошадь по крупу, и та бодрой рысью устремляется к костру, где пасётся небольшое стадо. В комнате появляется Чонин с тарелкой и окликает Хёнджина: — Эй, чужак, перекуси и идём. — Куда? — сипит Хёнджин, впрочем, догадываясь, сопоставив увиденное за окном и встревоженное лицо подростка. — Отец созывает собрание. Вашу судьбу решать будут. — Нашу?.. Следом за рыжим появляется ещё один парень. Ухмыляющийся, красноволосый, он кивает Хёнджину и нагло обнимает Чонина за талию. Тот зло сбрасывает его руку, недовольно цокая. — Это Сынмин, — ворчливо говорит рыжий, мотает головой в сторону Хвана. — А это... не знаю. Хёнджин, пришёл из воды. — Русалочка, стало быть? — уточняет Сынмин, разглядывая замершего у окна Хёнджина таким взглядом, что тому становится жутко. — Русалочка рядом стоит, — всё же хмыкает он. — Сын русала и цыгана. Во дела!.. Сынмин оборачивается на Чонина, и Хвану кажется, что в его глазах на долю секунды проносится восхищение. Чонин едва заметно краснеет, прокашливаясь. — В общем. Приходите к костру. Не заблудитесь. Примостив тарелку на печи, он выходит, оставив после себя в воздухе слабый болотистый оттенок. Хёнджин усмехается, вновь отворачиваясь к окну. Пламя на другом конце поля его завораживает. Но есть, всё-таки, хочется сильнее. — Хуй тебе, — скалит зубы Сынмин, уже вцепившийся в тарелку с кусочками жареного мяса; вероятно, курицы. — Я первый увидел. — Слышь, как тебя там... — Хёнджин чувствует, что у него просто нет сил спорить; конечности слабеют, а желудок крутит. — Я в обмороке валялся. Мне нужнее. — А, ну раз так... — Сынмин весело хихикает и протягивает ему один кусочек. — Держи. Не обижу. Хёнджин внимательнее рассматривает этого парня. Хоть он и выглядит дерзким бунтарём, хорохорится и сквернословит, всё же по нему заметно, что он ещё совсем ребёнок. Где-то глубоко внутри пищит тоска; непрошенные детские воспоминания затапливают разум, бередят извилины и колют головной болью. Хёнджин морщится. — Если сдохну, мой труп повесят на тебя, — выдавливает он, борясь с головокружением. — И тебя посадят. — Куда посадят? — искренне удивляется Сынмин, перестав жевать. — На кол? — На хуй, — машинально отзывается Хван, и ему на секундочку становится лучше. Привычное амплуа саркастической суки не вытравишь за почти сутки пребывания в незнакомом месте. — Язва, — дуется Сынмин и суёт ему тарелку. — Аж есть расхотелось. — На то и был расчёт, — усмехается про себя Хёнджин, наконец вгрызаясь в мясо. Хоть еда и оказывается совсем простой, пресной, без специй, всё же, она успокаивает его бушующий желудок и стирает тошноту. Пока что. — А ты, ну, типа, кто? — любопытствует Сынмин, наблюдая за жующим Хваном. — Я не вижу тебя. — В глаза долбишься? — дружелюбно интересуется тот. — Альфа, в самом расцвете сил, мужчина. Красивый. — Фу, — морщится Сынмин. — Я имел в виду... Я вот чёрт, чистокровный, в каком-то там поколении. А ты? Просто человек? — Разочаровывает, да? — усмехается Хёнджин. Он уже ничему не удивляется. Зайди сейчас какой-нибудь человек-медведь и скажи, что является потомком императора династии Цинь, он поверит безоговорочно. Голова устала воспринимать весь этот сюрреалистичный бред. — Просто человек, из кожи, плоти, волос... — Значит, не видишь нечисть... — задумчиво тянет Сынмин. — Вот тебе хитрость, так и быть, дарю. У нежити волосы цветные. — Вау, — безэмоционально отзывается Хёнджин, заканчивая трапезу. — И что мне с этим делать?.. Бежать, не оглядываясь? — Мы безобидные, — возмущается чёрт. — Пока не разозлишь, и пальцем не тронем. — Хорош лясы точить. В комнате появляется Хан в облаке из запаха душащей сладкой травы. Хёнджин мажет по нему взглядом, отмечая нарядную рубашку в цветах и широкие брюки в пол. Заметив пару цепочек из золота на шее и кольца на пальцах, он закрепляет за этим вредным омегой звание местного модника. Хан вопросительно машет головой, отгибая воротник и без того распахнутой рубахи. — Чё пялимся? Ноги в руки и за мной. Хёнджин переглядывается с притихшим Сынмином, и они друг за дружкой выходят вслед за Ханом на улицу, сунув в сенях ноги в старые калоши. Кажется, Хёнджину достаётся обувь сильно не по размеру; но кто ж его спрашивает? Во дворе уже пахнет горелым деревом и травой. Запах вплетается в холодный воздух, добавляет ароматы прелой листвы и мокрой земли, и это снова кружит голову Хёнджину. Привыкший дышать выхлопными газами и прочей дрянью, он пресыщается свежим воздухом настолько, что почти захлёбывается его чистотой. В спину неловко тычет Сынмин. — Чё толкаешься? — вяло возмущается Хёнджин, но послушно плетётся дальше, к костру, где уже собралось достаточно людей, и ещё издалека Хван замечает: все цыгане. Несколько мужчин в рабочих рубахах, пара женщин в платках и длинных юбках, двое или трое парней его возраста. Всего Хёнджин успевает насчитать десятерых, помимо сидящего в середине Чана; Хан указывает им на бревно, куда оба и приземляются, поелозив по жёсткому дереву. Хан же усаживается рядом с парнем в похожей рубашке. Хёнджин вспоминает слова чёрта и вглядывается в волосы парня, смерившего его подозрительным взглядом. Золотисто-русые, как выцветший светло-каштановый. Нечисть?.. Костёр приятно согревает кожу, и Хёнджин даже разнеживается, понемногу впадая в полусонное состояние, которое усиливает треск горящих сучьев. В кучке сидящих проносится робкий шёпот, и Хёнджин предполагает, что он и является темой обсуждения, но сейчас ему всё равно. Вздымающийся далеко вверх огонь теплом щекочет ему лицо, отправляя россыпь мурашек по шее. Он осторожно щупает людей взглядом, невольно задерживаясь на щебечущем Хане. Блики огня красиво играют на его смуглой коже, а улыбка идёт ему куда больше, чем постоянное выражение раздражённого злюки. Парень рядом с ним вдруг замолкает и смотрит прямо в глаза поперхнувшегося Хвана, будто спрашивая, какого хрена ты пялишься? — Минхо... — шепчет ему Хан и дёргает за рукав, переключая внимание на себя. Чан осматривается, словно выискивая кого-то, и через мгновение к их неровному кругу присоединяется невысокая фигура в длинном плаще с капюшоном. Хёнджин без особого интереса мажет по ней взглядом, но глаза задерживаются чуть дольше на чужом лице. Круглое, бледное, миловидное, оно кажется ему знакомым. Парень сбрасывает капюшон, освобождая копну длинных блондинистых волос, с мелькающими между тонкими косичками. Он осматривает всех присутствующих и садится ровно напротив уставившегося на него Хёнджина. Хван сглатывает. Похожего омегу он трахал незадолго до того, как... Как попал сюда. Сходство кажется Хёнджину поразительным и нереальным. Единственное, что их отличает, это сосредоточенное выражение со сдвинутыми к переносице бровями. Ну, и крайний перебор в одежде. — Это Феликс, — представляет его Чан, сдвинувшись. — Он наш знахарь, повитуха, лесной сторож и так далее. — Проще говоря, колдун, — фыркает Минхо. — С ним лучше не шутить. — Перестань, — доносится низким, чуть хриплым голосом от Феликса. Хёнджина мурашит; это кажется ему до жути сексуальным. — Я и мухи не обижу. — Ну, муху да, — соглашается Хан, хихикнув. — А нас — ещё как. Феликс шумно выдыхает, сдерживая смех, и на его пухлых губах мелькает тень улыбки. Хёнджин, жадно вцепившийся глазами в колдуна, залипает на его рот. Против воли. Он чувствует слабый лесной запах от Феликса, различая в нём альфу, но... Необъяснимому влечению внутри него как-то поебать. — Чан, какова причина собрания? — становится серьёзным Феликс и снова хмурится. — Ещё и так внезапно? Чан глубоко вздыхает и жестом приказывает Хёнджину и Сынмину встать со своих мест, чтобы показаться всем остальным. Кряхтя, как нагруженный осёл, Сынмин поднимается с явным хрустом в коленях. Хван фыркает, легко подскакивая следом, но его тут же ведёт от резкой темноты и мошек в глазах. Поторопился, кажется. — У нас двое новоприбывших, — говорит громко Чан, и теперь и без того еле слышные перешёптывания прекращаются. Каждый внемлет словам барона. — Один — нехристь, второй — вроде человек, но несёт какую-то чушь про другой мир... Феликс вдруг сощуривает глаза, безошибочно впериваясь ими в придавленного смущением Хёнджина. Сынмин, к удивлению, тоже заинтересовывается и смотрит с хитрым прищуром на совсем растерявшегося Хвана. Ему кажется, что эти двое ему если не верят, то, по крайней мере, что-то знают. — Чёрта нам не прогнать, его свои же выгнали за... — Чан обращается к Сынмину. — За что? — Да не выдержали, — радостно отзывается Сынмин. — Они скучные. — Ясно, — нервно выдыхает Чан и переводит взгляд на Хвана. — Ну, как бы то ни было, тебе мы помочь не сможем. Ты прибыл из Озера, и мы не знаем, как и по какой причине, поэтому... Чан переводит дыхание и на пару секунд залипает на огонь. — Вы остаётесь жить в моём доме. — Услышав это, Сынмин весело подмигивает Хёнджину. — Но на моих правилах. Отныне вы не гости, а полноправные члены семьи. Соответственно... — Отлынивать не получится, — мстительно хмыкает Хан, и это подхватывает Минхо. Они переглядываются, улыбаясь друг другу. — Да плевать ваще, — беззаботно отзывается Сынмин. — Мне в радость. — Чан, — вдруг доносится скрипуче с самого края круга, и все теснятся, давая пространство сморщенной седой женщине. — Чертёнка под мой настав. Чан уважительно кивает. — Да, бабушка Сыльги. — Женщина кивает в ответ, кутаясь в цветастый платок на плечах, и её широкие густые брови расслабляются, делая лицо дружелюбным. — Сынмин, ты под присмотром бабули Сыльги. Выполняй все её поручения и помогай по хозяйству. — И не вздумай ничего выкинуть, — тянет угрожающе Минхо, что совсем не сочетается с его мягким, плавным голосом. — Она моя бабуля. И если хоть один волос... — Бла-бла-бла, — поддразнивает его чёрт и отпрыгивает в сторону от дёрнувшегося Минхо. — Да хорошо, хорошо, я старых не обижаю. Хёнджин под шумок присаживается обратно на бревно, ощущая слабость в ногах и вернувшуюся тошноту. Кажется, скоро начнётся ломка, и тогда ему пизда. Без нужных препаратов его вряд ли здесь откачают. Быстрее выбросят обратно в Озеро. И сладкий Хан будет победоносно улыбаться, смотря на его корчащееся в муках тело на воде. Повисшее ненадолго молчание прерывает до боли знакомый, но давно позабытый звук. Гитара. Хёнджин шарит по кругу в поисках источника, и он обнаруживается в руках Минхо. Тот медленно перебирает струны, подбирая мотив, пока все остальные, затаив дыхание, ожидают. Хёнджин неосознанно подаётся вперёд, жадно вслушиваясь. Кажется, прошло сто лет с того момента, как он вживую слышал игру на гитаре, да и вообще, любые музыкальные инструменты. Из-под умелых пальцев цыгана льётся незамысловатая, но приятная мелодия, будто сочетаясь с потрескиванием дерева в огне; кто-то из круга начинает потихоньку мычать, вплетая в музыку разных тонов. Минхо затягивает до боли печальную песню, и с каждой строчкой к нему присоединяется всё больше людей.

Там звёзды не греют в тёмной воде,

И шепчет камыш про боль и обман.

Там сердце моё растоптал, не жалея —

Мой свет, моя боль, мой сладкий дурман.

Хёнджин задерживает дыхание от восторга. Это... так странно. Живое пение у костра, чистое звучание гитары, стройный хор голосов — он точно не спит?.. Желудок снова даёт о себе знать, плеская кислотой на язык, и Хван резво подскакивает, чтобы убежать к ближайшим кустам. Кажется, никто не замечает его побега; песня льётся дальше над полем, пока он сплёвывает остатки не переварившегося мяса и желчи на траву.

Я шла за тобой, как тень за огнём,

Гадала судьбу по ладоням и снам.

Будь проклят навеки холодным дождём,

И счастье твоё пусть смоет волна.

Живот скручивает болью, кожа чешется, зудит; Хвана бросает то в пот, то в жар, то в холод. Голова раскалывается на кусочки, а тело трясёт крупной дрожью. И всё это великолепие накрывает разом, резко, как штормовой волной. Ебучая ломка. Сзади кто-то неслышно подходит, кладя ладонь ему на спину. Хёнджин поворачивает бледное лицо к Феликсу. Тот просто протягивает ему какую-то бутылочку, молчаливо намекая, что это нужно выпить, и Хван подчиняется. Глотает что-то горькое, травянистое, от чего голову кружит только сильнее. Феликс отходит обратно к костру, убедившись, что Хёнджин может стоять на ногах и хоть что-то соображать.

Пусть дом твой наполнится холодом тьмы,

И тени мои не отпустят из мглы.

Будь проклят; ни счастья, ни вечной любви —

Лишь горечь утраты в разбитой груди.

Хёнджин возвращается, когда уже догорают последние ноты песни, и без сил плюхается рядом с Сынмином. Притупившаяся было боль в животе вдруг вспыхивает с новой силой, заставляя скрючиться прямо так и обхватить себя руками. Чёрт брезгливо отодвигается, будто боясь подцепить заразу, а цыгане в кругу вновь перешёптываются на своём языке. Зрение заволакивает дымкой, по телу бежит волна дрожи. Запахи присутствующих альф подавляют Хёнджина на физическом уровне, и хочется унести отсюда ноги поскорее. Дежавю... ...Хёнджин чувствует слабость, не держится, падает на кровать. Кровать? Как он сюда попал?.. Он точно помнит, что шёл к... Куда он шёл?.. Мысли путаются, кружат вихрем и не дают ухватиться ни за одну, и Хёнджина это раздражает. На языке проявляется вкус горечи, сплетающийся с кислым. Его тянет уложить голову на жёсткую подушку и покемарить часок. Сонливость и дикое расслабление вгоняют его в мощнейшее состояние апатии. — Ты как? — раздаётся шелест, и в дверях комнаты показывается Феликс. На этот раз без своей чудной накидки с капюшоном, в простой майке и брюках. — А? — Хёнджин мажет по нему взглядом, с заторможенным удивлением цепляя открытые взору небольшие, но явные мышцы бицепса. — Чё со мной... — Наркотик, — ухмыляется Феликс и садится рядом, поколебав воздух лесным ароматом. — Тебе плохо стало. — О, — тянет Хван, вспоминая наконец, куда и зачем шёл. — Ломка ебаная... Я ж наркоман, блять... — Вот я и дал тебе отвар, — не слушая его, продолжает колдун. — Чуть поваляешься в бреду, должно помочь. — Ха, — кидает Хёнджин, чувствуя внутри внезапный прилив игривости. — Когда я в таком состоянии, мне обычно отсасывают... Феликс громко усмехается. На его лицо заползает скептическое выражение, одна бровь приподнимается. Он наклоняется к разнеженному Хвану и низко шепчет: — Ты думаешь, я опущусь перед тобой на колени? — Если это не помнёт вашу мантию величества, господин Колдун ебаный, — язвит в ответ Хёнджин. — Нет, конечно. Я же не наивная овечка. Феликс снова усмехается, выпрямляясь. На секунду Хёнджину кажется, что в его глазах он видит хитрое пламя, потушенное только силой воли. Мгновение — и Феликс уже стоит обнажённый от пояса, выжидательно смотря на охреневшего Хвана. Мол, что ты будешь с этим делать, попаданец несчастный? — Эй, — неуверенно окликает его Хёнджин, невольно уставившись на пах с уже занимающимся возбуждением. — Ты что задумал? — Покажи, как тебя ублажают в дурмане, Хёнджин, — ровно говорит Феликс, подходя ближе, теперь упираясь вставшим членом ему в подбородок. — И может, я подумаю над взаимностью. — Ты... ты серьёзно?! Ответный взгляд и короткий выдох показывают уже взволнованному Хёнджину, что да, этот колдун ещё как серьёзно и сбежать уже вряд ли получится. В животе растекается тепло, вытесняет боль и тошноту. Он глубоко вздыхает, кладёт дрожащую ладонь на пах Феликса, неосознанно привлекая его самого ближе. Макушкой ощущает презрительный взгляд, и это бесит. Но встать и врезать, как он обычно делает, не получится, даже если захочет. Этот гондон, хоть и слабо верится, обладает какой-то магией. И кто знает, каков он в гневе... — М? — виляет тот бёдрами навстречу, словно напоминая о потребности. — Мы закончим или ты продолжишь? «Мы можем просто закончить?» — думает Хван, поднимая глаза. «Нет», — категоричное во взгляде сверху. Маленькая ладонь зарывается в его волосы, шебурша там пальчиками, и Хвану в момент словно становится спокойно, хорошо, уютно. Запах еловых веток в воздухе умиротворяющим облаком окутывает его сознание, и он опускает губы на горячую кожу. Он ни разу не умеет сосать кому-то, особенно под пристальным наблюдением и почти что принуждением. Движется в приятном ему самому темпе, вспоминая обрывками все случайные перепихоны в клубах. Находит и обхватывает языком особо ощутимую венку, проходит по ней языком, уже даже с интересом облизывая всё основание. Тихий, почти шелестящий стон заставляет кровь броситься вниз, а лицо залиться краской. Запах колдуна меняется на что-то... мокрое? Листва? Аромат уже пробирается в глотку, заставляя судорожно выдохнуть; Феликса слегка ведёт вперёд. Хёнджин смотрит на него снизу вверх. Его шумное дыхание заставляет сердце стучать сильнее, прикушенная губа вызывает стойкие и самые пошлые ассоциации, а раскрасневшиеся щёки даже умиляют. Этот колдун чертовски, просто нереально красив. — Быстрее, — стонет Феликс, и Хёнджин послушно ускоряется. Он и сам на грани, что совсем не типично для него; стоит чуть коснуться напряжённого паха, и он точно взорвётся. Его губы уже горят, а изо рта вязкой струйкой стекает слюна. Но... как же сладок на вкус этот чёртов Феликс... Тот резко отстраняется, изливаясь на плечо и грудь Хёнджина. Ноги не держат его, и он падает на колени рядом с кроватью. Хван, заворожённый моментом, просто впитывает кожей притягательный аромат, в котором намешано столько всего, что даже разобрать сложно. Он проникает через грудную клетку и плавно течёт по венам, разливая за собой дразнящий огонь. Феликс, уже пришедший в себя, осторожно тянет пальцы к выпирающему через штаны члену Хёнджина, освобождая его. Размазывает капельки выступившей смазки, большим пальцем массирует самую вершину, уже пульсирующую от рвущегося наружу вожделения. — Хочешь... — шепчет Феликс, склоняется ближе и ловит поплывший взгляд. — Хочу, — стонет в ответ Хёнджин. Пальцы уверенно обхватывают его и массируют, сжимают, ласкают раздразнённую кожу. Хёнджин не сдерживает громкие стоны, кусает большой палец и с трудом подавляет желание толкнуться навстречу. Феликс дрочит ему так восхитительно хорошо, что ни один минет от самого горячего омеги в его жизни не сравнится с этим. Маленькая ладошка ловит побежавшую дрожь. — Хороший мальчик, — усмехается Феликс, оглядев испачканную руку. — Отдыхай. Через секунду о его присутствии уже ничто не напоминает, кроме осевшего в лёгких елового запаха. В разом опустевшей голове бьётся лишь одна мысль: что это, блять, такое было?!