вилами писано, судьбой предписано

Блики огня падают на сосредоточенное лицо Минхо, перебирающего струны. Все присутствующие вокруг костра послушно замирают, вслушиваясь в тихую импровизацию. Хан сидит рядом, задумчиво уставившись в его переносицу. Из-под пальцев Минхо раздаётся знакомая мелодия, лёгкие мотивы которой ложатся на сердце мягкой пушинкой. Хан закрывает глаза, отдаваясь внезапно нахлынувшему воспоминанию четырёхлетней давности. ...Минхо толкает Хана в тёмный сарай, оглядывается, не видит ли кто, и затворяет за ними дверь. Здесь пахнет сеном и керосином от подвешенной на гвоздик лампы. Хан мимолётно думает, какой же Минхо дурак, что притащил горелку в сарай, где всё вспыхнет за секунду, упади эта шаткая конструкция на дощатый пол. Минхо втягивает носом притягательный запах травянистой валерианы, закрывая глаза, раскрывая их с уже каким-то жадным и странным блеском за зрачками. Хан пятится к сеновалу, пока его сердце отчаянно бередит грудную клетку. Минхо так некстати застал его в самый разгар лихорадочной попытки сбросить напряжение из-за резких, волнообразных приливов вожделения. Пришлось наскоро умыться ледяной водой, чтобы успокоить пульс и всё, что ниже пояса. Кажется, не особо помогло; обострённый нюх альфы всё равно учуял чужие феромоны. — Минхо?.. — несмело тянет Хан, вытянув руку. — Ты... чего? — Ты цветёшь, Ханни, — низко доносится в ответ, заползает под кожу мурашками. — И пахнешь. Конечно. Ему ли не знать, что Хану только-только стукнуло девятнадцать. И прибило к земле ожидаемой, но горькой реальностью: омега. Стать омегой в семье, где доминирующим геном всегда был альфа?.. Везение так и не хочет принимать его сторону. Хан упирается спиной в сеновал: бежать дальше некуда. В этом сарае даже нет ни единого, хотя бы плохонького, окошка. Уж он бы постарался, если бы захотел, и выскользнул из загребущих лап Минхо. Захотел бы?.. Минхо движется на него, вдыхая глубоко и словно смакуя запах омеги у себя на языке. Хана мелко потряхивает; он не понимает, какого чёрта этот наглый кот загнал его в угол, как какую-то мышь под лавку. Хотя... догадаться несложно. — Ханни... — почти мурлычет Минхо, теперь вжимая его своей грудной клеткой в стог. — Ты помнишь моё обещание?.. — Обещание?.. — эхом вторит Хан, бессознательно пялясь в его хитрые глаза и плюхаясь на дно зрачков. — Да, Ханни. — Минхо утыкается носом в его макушку и вдыхает воздух. — Мы сделаем это вместе. Хан чувствует тревогу внутри, чует сладость парного молока и... явное, хоть и колеблющееся, желание — не своё. Он вскидывает голову, уставившись в изумлении на необычно серьёзного Минхо. У него... мания? — Как?.. — только и шепчет Хан, тычется носом в шею сбоку, трётся об неё. Терпкий запах кожи его не обманывает. — Хочешь, покажу кое-что? — журчит Минхо и одним лёгким движением подхватывает не ожидавшего подвоха Хана на руки. — Нет, отстань, — дрожащим голосом отзывается тот. Он чувствует под задницей чужое возбуждение, и это окатывает его горячей волной от макушки. — У меня дел хуева гора. Пусти. — У нас совпали мания с цветением, сладкий, — невыносимо жарко шепчет Минхо, целует за ушком, опускается ниже, легонько прикусывает кожу на шее. — Мы наречённые. — Да не ври, — неуверенно мямлит Хан. Тягучее тепло разрывает живот, перетекает ниже. Он сильно хочет, ему необходимо, он чувствует это своей промежностью. Но ни за что не признается в этом. Он тихо вскрикивает, оказавшись верхом на сене и с прижавшимся между ног Минхо. Минхо медленно ведёт ладонью по его тонкой талии, ослабляет завязку рубашки одной рукой, второй привлекает лицо Хана ближе, устроив пальцы на щеке. Этот чёртов искуситель умеет пользоваться сразу двумя руками, и это будоражит сильнее, чем что-либо ещё. Горячая ладонь ложится на плоский живот, гладит, скользит ниже, туда, где уже всё напряжено до влаги. — Минхо... — дрожит голосом Хан, неосознанно подаваясь вперёд. — Не надо... Вместо ответа Минхо поднимает взгляд. Без предупреждения падает на сжатые губы, раскрывает их языком, пóшло облизывает, хаотично прикусывает. Он всегда целует мокро, жарко, словно пытается поглотить; и Хану нравится, когда так. Он отвечает на поцелуй, дёргает рукой, и с плеча слетает рубаха. Минхо тут же припадает к выпирающей косточке губами. Он прерывисто выдыхает; Хан видит его красные щёки, лихорадочный взгляд, почти безумный. Да он хочет Хана до звона в голове, до искр из глаз. И всё равно выбирает нежно и долго ласкать его самого, вместо того, чтобы грубо сдёрнуть штаны и просто и бесхитростно овладеть. — Я не хочу делать больно, — словно читает его мысли Минхо, опускается поцелуями вниз по руке и щекочет дыханием. — Пусть это будет... — Особенным, — заканчивает за него Хан и раздвигает бёдра шире, приглашая прильнуть до максимальной возможности. Сопротивляться зову природы становится нестерпимо сложно. Минхо льнёт, целует, в этот раз осторожнее, будто пробуя реакцию. Хан выразительно стонет ему в рот, прикусывая нижнюю губу, жмётся ближе. Теперь он чует не только сладостный молочный аромат, но и приятный возбуждающий мускус. В пах выстреливает огнём, плавит кожу, когда Минхо высвобождает его член из штанов и нежно, медленно водит по всей длине пальцами. Его дыхание тяжелеет, и он избегает встречаться с Ханом глазами, впериваясь ими в происходящее внизу. — Минхо, — прерывисто шепчет Хан, уже не в силах сдерживать себя от жгучести вожделения. — Посмотри на меня. Минхо почему-то упрямится; тогда Хан осторожно поднимает его лицо за подбородок. Жадно обводит взглядом покрасневшие щёки, мокрые губы, перехватывает судорожный выдох ртом и отталкивает его язык своим. — Хочу смотреть, — твёрдо говорит Хан, пытаясь одной рукой стянуть с себя штаны. — Ханни... Руки Минхо обхватывает его тело, крепко удерживают, приподнимают, чтобы ненавистный кусок тряпки упал на пол. Он сам забирается следом, роняет Хана на щекочущие спину соломинки и нависает, вглядываясь прямо в глаза. Он уверен, что сейчас где-то там, в их глубине пляшут черти, зовут присоединиться к их безумному танцу, окунуться в грех. Пальцы аккуратно движутся по бедру вниз, легонько массируют, щекотят мурашками ниже, оказываются между ног, где замирают. Минхо нерешительно жуёт губу. — Эй, — мягко зовёт его Хан, обнимая ладонями за шею. — Мне не будет больно. Давай. — Откуда ты можешь знать... — сконфуженно бормочет Минхо, но уставший от промедления и уже елозящий в нетерпении омега хватает его за ворот, роняя на свои губы. — Мпхфм... Хан ладонями ползёт по его телу, наугад задирает рубашку, обнимает за оголённую талию и роняет прямо на себя. Пальцы забираются в брюки, тут же стягивая их вниз и высвобождая томящееся возбуждение. Минхо больше не медлит; приподняв поясницу Хана, он прижимается к нему, легко скользит по смазке внутрь, и Хан вскрикивает от неожиданности. Это... так странно. Горячее, твёрдое внутри слегка жжёт, заставляя всё пульсировать огнём; и, возможно, это всё-таки чуточку больно. Минхо припадает к нему, прижимается к разгорячённой коже своим телом, плавно покачивается, впитывает сознанием сладкие выдохи больше не девственного омеги. Резкий запах валерьянки притупляется, становясь просто травянистым, душистым, приятным, ненавязчивым. Хан мечется под ним, елозит, кусает губы в удовольствии, тихонько постанывает, будто боится, что их услышат. Минхо кажется, что он не сдержится, видя перед собой такого разгорячённого и жаждущего Хана. Его Хана, с которым они провели столько лет и росли практически бок о бок. — А-ох... М-м... А... да... да... — вдруг слышит Минхо, и это стреляет в голову горячим. Хан стонет в голос, движется навстречу, так яростно, с таким рвением; будто это он сейчас ведёт, владеет. Его бёдра так красиво, призывно раскрыты, а губы обкусаны до маленьких ранок. Это будоражит куда больше, и Минхо с рычанием толкается глубже, сильнее. По венам бежит щекотный ток, заменяется пульсацией внутри. Хан вскрикивает, вцепляясь в плечо Минхо зубами. Двинуться — невозможно, глаза застилает мутная пелена удовольствия, а Хан всё ещё ёрзает под ним, пытаясь хоть как-то повлиять на ситуацию. Бесполезно. Теперь они прочно соединены. Минхо прижимается к нему, будто успокаивая, рука сама тянется к его паху, чтобы коснуться, погладить, подразнить. И тут же получает шлепок по ладони. — Отпусти, — шипит раскрасневшийся Хан. Его голос обрывается на полуслове, и он сам хватает себя внизу. — Ах-м-м... Тёплая жидкость ударяет Минхо по груди, и он припадает ко рту всё ещё стонущего Хана, слизывая капельки пота над его губой и дразнясь языком. По собственному телу бежит судорожная волна, наконец отпуская их обоих из плена. Он откатывается на сено рядом, нервозно хихикая. Уже пришедший в себя Хан лениво толкает его ногой. — Первый раз — и сразу такое, — недовольно доносится от него. — Не дай Велес я... — Не бойся, — успокаивающе говорит ему Минхо. — Я точно знаю, что ничего не будет. Скептический ответный взгляд застревает на опухших губах Минхо. Хан сухо сглатывает, осознавая, что он снова возбуждается, только лишь взглянув на капельки влаги в ложбинке между ключицами. И Минхо понимает его без слов; тянет на себя, усаживает на свои бёдра и, толкнувшись пару раз, задаёт верный путь. Хан усмехается. Собственнически хватает за шею, склоняясь к его лицу. Теперь в его глазах нет ни капли сомнения или страха. Его Ханни повзрослел. — Смотри. Минхо облизывается, и всего на какую-то долю мгновения его замутнённое желанием лицо смазывается дымкой, едва уловимой, но достаточной, чтобы разглядеть образ. Кугуар. Хан видит истинное обличие Минхо и хитро ухмыляется. Кто бы сомневался, что этот кот взаправду станет кошкой. Они взрываются в сеновал до тех пор, пока не перестаёт хватать сил. Пока все мыслимые и немыслимые жидкости не заканчиваются, пока дико не сушит рот. У Хана дрожат ноги; он пытается слезть самостоятельно, но оступается и летит прямо в объятия всё ещё голого Минхо. Он выглядит замученным; покрытый укусами и бордовыми пятнами по телу, которые сойдут ещё не скоро. И судя по выражению лица, он совсем не жалеет об этом. Чего греха таить: Хан тоже. Растрёпанные, в кое-как натянутой одежде, они плетутся в дом. Хан не чувствует себя способным продолжать какие-либо дела; усталость сковывает всё тело до пяток. Задница горит, как внутри, так и снаружи. Сильные ладони Минхо не церемонились, от души шлёпая по ягодицам. Он уверен, что там всё просто полыхает красным. На крыльце обнаруживается чем-то сильно обеспокоенный Чан. Молча осматривает взъерошенных малых, но ничего не говорит, только машет головой в сторону двери. Хан чует чужие запахи, уже ставшие родными. Родители Минхо. Он заходит в дом первым и уважительно кланяется. Женщина на кухне в длинной красной юбке радостно улыбается ему и кидается с объятиями, буквально душит ароматом липы, а лицо Хана утопает в её больших грудях, обтянутых белой льняной рубашкой. — Наш Ханни! — восклицает она звонко. — Ну, как ощущения? — Тётя Бёль, — морщится Хан, осторожно усаживаясь на краешек стула. — Вы... знали? — Что? — В её глазах пляшут искорки. — Что ты омежья сущность? Конечно, знала. Я же гадалка. Хан вспыхивает до кончиков ушей, и в промежности вдруг колет током. Чёртов Минхо. Так кстати в комнате появляется он сам в компании отца; он выглядит встревоженным, словно пару секунд назад вёлся напряжённый разговор. Минхо садится напротив Хана и еле заметно кивает отцу. — Хан, — мягко обращается мужчина к замершему парню. — У вас было слияние? Хан снова густо краснеет, смотря на Минхо весьма красноречивым взглядом. Он... ему рассказал? — Я же оборотень, — поясняет отец Минхо и успокаивающе гладит ладонь Хана на столе. — Я такие вещи чувствую. Дорогая, нам пора. Бёль выглядит удивлённой, переводит взгляд с него на Минхо, с Минхо на Хана. Кажется, она не уверена в том, что правильно понимает слова мужа. — Ханыль, дорогой, — обеспокоенно обращается к мужу она. — Ты уверен, что он готов?.. — Да, — звучит в ответ без колебаний. — Ему осталось только пометить. Они наречённые. — Вы о чём вообще говорите... — стонет Хан и хватается за живот. — Мне плохо... Минхо тут же резво подскакивает, падает перед ним на колени и пытается словить взгляд, но Хан упорно отворачивает горящее лицо от него. Невыносимо. — Минхо, ты теперь отвечаешь за ритуал, — говорит Ханыль, по-отечески гладя его спину. — Помни, чему я тебя учил. На следующее полнолуние... — Я понял, пап! — взрывается Минхо и нетерпеливо машет на него рукой. — На рассвете мы уйдём, сын, — говорит Ханыль. — Заботься о бабуле. — Да, пап. — Минхо осторожно кладёт ладони Хана себе на плечи, чтобы ухватить его поудобнее. — Идите домой. Я позабочусь о Хане. Не дожидаясь, пока они уйдут, он подхватывает Хана на руки и устремляется на второй этаж, в его комнату, чтобы уложить на кровать, укрыть одеялом и осторожно присесть рядом. — Минхо... — сипит Хан, придавленный событиями последних часов и тяжёлым одеялом. — Скажи, что всё это значит... — Позже, Ханни, — шепчет Минхо и, склонившись, оставляет лёгкий поцелуй на его лбу. — Спи. Я буду рядом. Закрывая глаза и проваливаясь в тёмное тепло, Хан уверен, что Минхо сдержит своё слово. Так и случается. Едва раскрыв глаза, он замечает прикорнувшего на краешке его кровати Минхо. Он сам сидит на полу, положив голову на сложенные руки, и тихо, еле слышно сопит. Совсем как кот. Впрочем, думает Хан, он теперь и есть кот. Только большой, хищный, опасный. До сегодняшнего дня он никогда не слышал про оборотней. Вернее, бабуля Сыльги рассказывала об этом вскользь, говоря что-то про них и луну. Это было настолько давно, что Хану и не припомнить. Сам Минхо молчал; молчал вплоть до совершеннолетия Хана, пока ему не стукнуло девятнадцать и не наступило первое цветение. Только тогда, после пробуждения пола и первого соития, цыганам дано видеть истинные облики нечисти. Своего рода дар? Или же проклятие?.. Хан не хочет думать, как много людей в деревне он перестанет воспринимать людьми. Чан никогда не рассказывает ему, кто есть кто; да и вообще, есть ли ему дело до жизни Хана?.. У него вон, дитё на руках неотёсанное, только-только вышедшее из-под стола. То ли ещё будет, когда у Чонина начнётся половое созревание... Минхо шевелится, причмокнув губами, и Хан двигает ногой, чтобы тот улёгся поудобнее. Теперь потоки мыслей меняют своё русло, и Хан задумчиво глядит на русый затылок Минхо. Друг детства?.. Названный брат?.. Как тебя теперь называть, кот-переросток? Хан улыбается, замечая едва различимую дымку аккуратных кошачьих ушек. Полупрозрачный, дрыгающийся на полу хвост даже веселит его, и он хихикает. Минхо тут же поднимает голову, приоткрывая один глаз. — Как ты? — журчит сонное, прерываясь долгим и смачным зёвом. — Выспался? — Угу. А ты? Минхо неопределённо машет головой и садится рядом, сплетая их пальцы. Хану кажется это до жути странным; конечно, они делали подобные вещи и раньше, но... Сейчас это смущает гораздо сильнее, если держать в памяти случившееся на сеновале. — Ты обещал рассказать, — тихо говорит Хан и опускает голову, не выдерживая внимательного взгляда в свои глаза. — Ну? Минхо глубоко вздыхает и ёрзает, чтобы устроить зад поудобнее; в конце концов Хан просто двигается к стене, и Минхо садится целиком на кровати. Его мягкий голос плавно шелестит, даря ощущение безопасности, хотя история наводит жути. — Ты же знаешь, у нас в деревне живёт нечисть. — Хан кивает. — Они ведут обычную, людскую жизнь. Содержат быт, растят детей, резвятся, гуляют... — К чему это? — непонимающе бурчит Хан. — Примерно раз в месяц, — продолжает Минхо, — им нужно сбрасывать с себя личину людей и выходить на улицу в истинном облике. Понимаешь? — Да, я знаю, — уже раздражённо отзывается Хан. — Каждое полнолуние и каждый праздник нечисть гуляет по улицам, а люди сидят по домам. Старая байка. — Это не байка, Ханни, — тепло улыбается Минхо. — Таков порядок. Он поддерживается уже много лет, и мы, оборотни, тесно с этим связаны. — Мы?.. — несмело уточняет Хан. — Отец, — поясняет Минхо. — Он тоже кугуар. И до сегодняшнего дня за ритуал отвечали они с мамой. — Ритуал?.. — Ритуал раскрытия врат между мирами. Каждое полнолуние и каждый праздник. Хан захлопывает рот, передумывая спрашивать. Кажется, он догадывается, к чему клонит Минхо, но пока не совсем понимает. И тот продолжает ровным голосом: — Ритуал — это слияние двух душ под ветвями священного дерева. Проще говоря... — Секс, — заканчивает глухо Хан, сглатывая сухой комок в горле. Пиздец. — Прости, Ханни, — искренне говорит Минхо и тянется к его лицу, чтобы погладить по щеке, но тот уворачивается, и его взгляд стекленеет. — Сегодня я выбрал тебя как своего союзника в ритуале. — Это... нельзя вернуть?.. — тихо спрашивает Хан. Почему-то сейчас в его душе разливается чёрная, пугающая пустота. — Нет, всё произошло при слиянии, — виновато отзывается Минхо. — Ханни, это ничего не поменяет между нами. Клянусь. Хан горько усмехается. Конечно. Они, наречённые альфа с омегой, останутся друзьями после всего. Ухохочешься, как забавно. — Я... Мне надо побыть одному, — выдавливает с трудом Хан и ложится на подушку, отвернувшись. — Уходи. Минхо без лишних слов исчезает из комнаты, забрав с собой аромат парного молока и последние капли душевного спокойствия. Следующие пару дней Хан не ищет встречи с Минхо и даже сам сбегает, завидев его где-то поблизости от своего двора. Он знает, что у Минхо полно дел; в деревне долгое время не было гадалок, а теперь в его доме не протолкнуться. Все, от мала до велика, держат свой путь на крыльцо потомственного цыгана-гадальщика в надежде узнать свою судьбу. Ну, или отыскать пропавшее золото или сбежавшую козу. Минхо обычно грустно говорит, что его работа в кузнице не приносит ему столько вёл, как предсказания будущего... Хан сглатывает. Кажется, он начинает скучать. Он не хочет испытывать это чувство; вообще никаких, если быть честным, но сердцу не прикажешь. Близится полнолуние и этот чёртов ритуал. Бабушка Сыльги мягко, долго, размеренно говорит с ним, объясняет, что отказаться от наречённой половинки нельзя. Это как вмешаться в природный порядок, пошатнуть чашу весов. Союзы, созданные самой судьбой, разрушать опасно. — А вплетать в дружбу секс не опасно... — бурчит под нос Хан, заплетая бабуле косы. Несмотря на весьма преклонный возраст, эта старушка ещё может похвастаться густой, хоть и практически полностью седой, копной волос. — Зачем оно мне надо... — Внучок, — скрипит бабушка. Да у неё ещё и отменный слух. — Не противься высшим силам. Минхо тебе писан по судьбе. — Вы как гадалка сейчас говорите? — уточняет у неё Хан, улыбаясь. — Или как заинтересованный в потомстве родственник? — Всё сразу, — хихикает бабушка. — Получилось? Хан подаёт ей зеркало, чтобы та оглядела результат его стараний. Довольной улыбки на сморщенном лице ему достаточно; он и сам улыбается в ответ, слыша за спиной возню. И по проявившемуся запаху понимает, кто это. — Ханни, — тихо зовёт его Минхо. — Поговорим? Хан оборачивается с усталым вздохом. Куда ж он денется, особенно теперь. Он медленно плетётся вслед за Минхо, сдерживая себя от желания пнуть того под зад. Вроде и можно, а вроде и не за что... — Завтра полнолуние, — без предисловий говорит Минхо, едва оказавшись в тёмной прохладе сеней. — Ты готов? — К такому вообще можно быть готовым? — ворчит Хан в ответ. — У меня же всё равно нет выбора... Минхо вдруг подаётся вперёд и хватает его в свои тёплые, успокаивающие объятия. Молча, без слов, только поколебав собственные феромоны сладостью. Хан просто глотает выдох, вплавляясь в его грудную клетку, и замирает. В руках Минхо тепло. Уютно. Сонно... — Нам надо сходить к Феликсу, — шепчет ему в макушку Минхо. Его голос приятно мурчит, убаюкивая. — Придётся пить отвары, чтобы... Ну... Хан краснеет, пихая его в бок, чтобы не продолжал. Он ещё слишком молод, чтобы становиться родителем. Хватило живого примера перед глазами в виде его брата, обзавёдшегося дитём в свои двадцать. А у наречённых шансы получить ребёнка на свои головы ещё больше. Входная дверь хлёстко ударяет стуком по ушам, и они отпрыгивают друг от друга, морщась от залившего сени солнечного света. На пороге показывается вспотевший Чан без рубахи. Минхо усмехается, оглядев его испачканный в мазуте живот, и Хана колет мимолётной ревностью. Он, верно, сходит с ума, если допускает такие мысли в свой разум. — Хан-а. — Во взгляде Чана ровно столько же доброты, как и дружелюбия в сторону щурящегося Минхо. — Затопи баню, будь добр. — Чан, — вдруг обращается к нему Минхо, делая шаг вперёд. — Выйдем на разговор. Это важно. Хан просто скрывается в доме, не желая слышать ворчания брата и сладкие увещевания Минхо. Этот чёрт, если захочет, даже с Велесом договорится, и Хан уверен в этом, как никто другой. Он не успевает даже залить в чайник воды, как слышит отборную цыганскую ругань с крыльца. В сознании на долю секунды проносится злорадство, и он ухмыляется. Бабушка Сыльги замирает в своём кресле, будто вслушиваясь в разговор. Хану же совсем не интересно. Как бы ни противился Чан, ему придётся уступить. Ибо сделанного не воротишь, а нечисть держать под уздцы не просто желательно, а обязательно. — Велесовы дети! — улавливает Хан краем слуха. — На сеновале?! У тебя совесть есть?! Джя дрэ бул! Бабушка хихикает, прикрыв рот сморщенным кулаком, и тут же делает вид, что ничегошеньки не слышала. Следующий день проходит чересчур стремительно. Кажется, Хан смог покемарить часа три, не больше; потом заворчали петухи, и сон просто исчез, как корова слизала. Он бродил по дому бледной тенью себя самого, выполняя все домашние дела бездумно, по привычке. Кишки крутило в какой-то непонятной, необъяснимой тревоге до самого вечера, пока не появился Минхо и не потащил вяло отмахивающегося Хана за собой к колдуну. Бежать уже поздно. — Ханни... — оборачивается на него Минхо в замешательстве. — Ты дрожишь... — Парень волнуется, его понять можно. — Феликс появляется на крыльце неслышно, держа в руках три маленькие бутылочки. — Тут всё, что нужно. — За... зачем? — тихо выдыхает Хан, уставившись пустым взглядом на склянки. — Так много... Феликс качает головой, и Хан замечает лёгкую улыбку у того на губах. Едва осязаемый запах еловых веток усиливается, проникая через глотку внутрь, и сердцебиение словно замедляется. Минхо дёргается, морщась. — В зелёной — от сноси, в красной — для тебя, Хан, — поясняет Феликс, указывая на бутылочки. — Чтобы волнение прошло. В синей просто спирт. Ну, мало ли... Минхо цокает, всучивая её обратно, и Феликс хихикает. — Ласицы всё приготовили. — Колдун задумчиво смотрит на вершину Дуба, вздыхая. — Начните заранее. Часа за два хоть. Минхо густо краснеет, только сейчас понимая, что именно имеет в виду Феликс. Он кивает ему и, осторожно подхватив Хана под руку, устремляется к своему дому. Хан, пребывающий в своих мыслях, едва ли замечает, как оказывается в обители чужих запахов. Минхо плюхается на диван и усаживает его к себе на колени, обнимая за талию. — Ханни, выпей сейчас. — Он суёт красный бутылёк омеге. — Чтобы... — Процесс запомнить? — горько усмехается Хан, но послушно выпивает содержимое бутылочки, на удивление, сладкое, а не горькое, как обычные настойки Феликса. — У нас их впереди ещё столько будет... — Что с тобой? — взволнованно спрашивает Минхо. — Для меня каждый раз будет особенным. Хан не отвечает. Он попросту не знает, что чувствовать; кроме захватывающего предвкушения от соития с... другом. Другом. Сейчас такое простое, доброе слово режет по сердцу ножом, сильнее некуда. Их первый раз был ничем иным, как исполнением обещанного несколько лет назад. Хан поднимает взгляд и целует Минхо. Без предупреждения. Отчаянно, жадно, вкладывая в поцелуй всю свою боль. Поначалу опешивший Минхо осторожно подхватывает его под задницу, чтобы встать и тут же уронить на подушки, вжать в диван, опалить дыханием и подразниться возбуждением. Кажется, живительная настойка Феликса начинает действовать: по всему телу разносится приятное, щекочущее тепло, в паху нагревается жар. Хан отпихивает от себя взбудораженного Минхо и предлагает: — Может, пойдём к Дубу?.. Всего через какие-то жалкие минуты они оказываются вдали от домов, в тени и прохладе раскидистых ветвей, на ложе из веток и тряпок. Феликс не соврал: его обученные зверьки сготовили для них целую кровать для возлежаний. Несмотря на волнение, Хан хихикает, плюхаясь на подстилку с разбега; следом падает и Минхо. Еловый запах окутывает их, на какую-то долю мгновения скрывая тревожность. — А нас... не увидят? — осторожно интересуется Хан, осматривая округу. — Это же Дуб, — отзывается Минхо. — Он закрыт от человеческих глаз магией, дурашка. Хан недоверчиво смотрит на него, невольно скользя взглядом по распахнутой на груди рубашке. Бордовый так идёт Минхо и сочетается с цветом его волос, что Хана пронизывает дрожь. Вечерняя темень понемногу окутывает их, доносит с Озера прохладу. Минхо снова раскрывает объятия, согревая и баюкая Хана, как ребёнка. — Точно, — вспоминает он и тянется за своей бутылочкой, одним глотком осушая её. Хан не ждёт, пока Минхо начнёт действовать; роняет его на спину, седлает бёдра, двигает своими и глотает удивлённый выдох в свой рот. Он больше не ощущает ни стеснения, ни тревожности; только жгучее желание. Он трётся о Минхо через одежду, смотрит прямо в расширенные от восторга глаза и залезает руками под рубашку. — Ханни... — шипит Минхо, почувствовав ладонь в своих штанах. — Что ты... Он в мгновение оказывается без одежды. Хан осматривает его голодным взглядом, водит ладонью по груди, наклоняется и повторяет весь её путь языком, заставляя Минхо передёрнуться. Нравится, да? Наглый кот. Он проталкивает пальцы себе между ног, собирает вязкую влагу и, усмехнувшись, мажет ими по губам Минхо. Тот слизывает капли, втягивает в себя валериановый запах и наконец выходит из оцепенения; сразу врывается в манящий жар, прижимая Хана ближе и утыкаясь щекой ему в живот. Хан стонет, не скрываясь, не стесняясь, двигается, крутит бёдрами, хватается за взмокшую спину Минхо. Мыслей не остаётся; остаётся только животное начало, победившее в схватке с чувствами. Минхо гладит его внизу, пытаясь делать приятно, но Хан просто смыкает его ладони своими и снова роняет на спину, снова мокро целует, ложится сверху. Теперь каждый выдох, каждый стон оседает на шее Минхо, горяча и щекотя влажным дыханием. Оттого и ожидаемо, что он заканчивает быстрее. Хан едва успевает отскочить и вжаться в ствол дерева спиной. Минхо, секунду назад выстанывающий его имя, оборачивается большой рыжей кошкой — кугуаром. Вильнув хвостом и издав животный рык, он исчезает среди ветвей дерева. — Кошка... — шепчет Хан, одеваясь. — Я буду ждать тебя, Минхо.