вилами писано, судьбой предписано

— Хван Хёнджин, — разносится гулко по огромному залу. — Вы приговариваетесь к тюремному заключению. Сердце падает на мгновение, а затем заходится в панике. Отец непреклонно зачитывает приговор, стоя за судейским столом в мантии, сдвинув очки на нос. На лице — ни капли сочувствия, только холодная отчуждённость. Сзади ропщет толпа, неловкий шёпот перерастает в торжествующий гомон. Получи по заслугам, насильник! Хёнджин жадно смотрит на отца, надеясь нашарить в чужом взгляде хоть капельку заботы или волнения за сына. Бесполезно. Его громкий голос отлетает от стен и больно бьёт по ушам. — Понравилось, да? — усмехается отец, нависнув над сжавшимся Хёнджином. — Пап... — Пока ты трахал этого омегу, мы с матерью закрывали твои долги в казино. И ты смеешь называть себя нашим сыном?! Дыхание встаёт в глотке ужасно невыносимым комом, не дающим вдохнуть. Хёнджин хватает себя за шею, тупо раскрывая рот, как рыба на суше. — Ты — никчёмный сын, — жестокие слова сыпятся на голову, придавливая её ниже. — Ты никогда не должен был появляться! — Па! — захлёбывается в истерике маленький мальчик сзади Хвана, тянущийся ручками к отцу. — Папа! Сердце бьёт по барабанным перепонкам, причиняя настоящую, невыносимую боль. Хёнджин подскакивает на кровати, пытаясь отдышаться. Всего лишь сон... Сон. Он осматривает комнату. Всё та же, деревенская, с остаточным теплом протопленной накануне печки. Зашкаливший пульс постепенно успокаивается, притормаживает, восстанавливая дыхание. Может, оно и к лучшему, что он оказался здесь?.. Как минимум, так он сможет избежать наказания за то, чего не совершал. Почти. Иронично, он даже не может вспомнить лица того омеги. Да, от него пахло вишней, чем тот и привлёк к себе Хвана, но... Детишки нынче глупые, совершенно без мозгов. Додуматься до того, что существует секс на одну ночь, они не в состоянии; но пойти в суд, чтобы заявить о надругательстве?.. Хёнджина вдруг бросает в пот. Вчера, вот на этой самой кровати, он отсосал другому альфе. И помнит всё в мельчайших подробностях; и вкус, и запах, и свои ощущения. Затылок обдаёт ужасом: дичи хуже, чем эта, произойти попросту не могло. Его никогда не привлекали альфы, ни в качестве друзей, ни в качестве любовников. Их запахи слишком сильно режут нос и вызывают отвращение. Однако запах Феликса... Он другой. Приятный, притягательный, манящий. Хёнджин ведёт носом; ему кажется, или снова несёт лесом?.. Он поднимается, едва пошатнувшись и запоздало вспомнив про ломку, признаки которой почему-то больше не беспокоят. Неужели тот загадочный отвар колдуна и правда помог?.. Он поворачивает ручку. Кухня встречает запахами свежеиспечённого хлеба, смешанного с листвой. Как и в прошлый раз, у плиты шебуршит Хан в фартуке с цветочками, а за столом обнаруживается Феликс. Хёнджин неловко переступает порог, тут же становясь объектом внимания. — Доброе утро, — дружелюбно доносится от Хана, и Хёнджин давится воздухом. Эта колючка... что? — Чайник только согрелся, умойся. Щётку я тебе дам. Он ныряет в ящик рядом с раковиной, копошась внутри, а Хван растерянно чешет затылок. Язык выдаёт вперёд мозга: — А просто дашь?.. Феликс хихикает, но тут же сжёвывает смех, прикусив губы. Его запах колеблется от листвы к ели, оплетаясь какой-то сладостью поверх, и сердце Хёнджина почему-то стучит сильнее. — Ты с ним не шути, — доносится назидательно от колдуна. — А то... — Всем привет. В доме появляется ещё одно, нахмуренное и сосредоточенное, лицо. Минхо кивает Феликсу, плюхаясь на табурет напротив. Обернувшись и протянув щётку с пастой Хвану, Хан недовольно цокает. — Вы чё все притащились? — бурчит он. — У меня один подопечный, я его и одаряю вниманием. Пшли вон! Минхо недобро сощуривает глаза, переводя взгляд на замершего в замешательстве Хвана. Тот смотрит в ответ с явным ответом в глазах: «Чувак, он ещё вчера меня хуями крыл, я сам не знаю». Феликс вновь издаёт смешок. — Я вам принёс отвары на следующее полнолуние, — поясняет он и кивает на не замеченные Хваном бутылочки на столе рядом с тарелкой ароматных булочек. — До него ещё ползти, как под мост кверху задом, — отзывается Минхо. — К чему так рано? Феликс пожимает плечами. Складывается ощущение, что ему всего лишь нужна была причина прийти в этот дом, и Хван улыбается, догадливо хмыкая. Ситуация, конечно, как в одном видеоролике: три альфы, один омега. Его пробирает на смех, и все трое поворачивают на него головы. — Ты как? — спрашивает его Феликс, словно только-только заметив. — Стало лучше? — Если ты про ломку, то да, всё заебись. — Хван сглатывает, ненароком вспомнив вчерашний вечер. — А если... Ну... Феликс нетерпеливо машет головой, показывая, что понял, и встаёт с места. Протиснувшись мимо Хёнджина в коридор, он как специально шумно выдыхает воздух рядом с ним и улыбается. Еловые иголки снова щекочут нутро, и Хван глотает дыхание. Слишком сладко. — Ты хоть рубашку смени, — тихо, чтобы другие не услышали, шепчет Феликс, прежде чем уйти. — Я издалека вижу на ней своё семя. Хёнджин заливается краской, но не успевает возмутиться: колдун выходит, хлопнув дверью. Хан красноречиво прочищает горло. — Иди умывайся, — мягко говорит он. — А то вода остынет. Хёнджин подчиняется скорее на автомате, завершая утренние ритуалы под тяжёлым, почти сжирающим взглядом Минхо и вдыхая феромоны альфы. Его рецепторы не могут интерпретировать, что это вообще такое; абсолютно все в этой деревне с какими-то странными, несочетаемыми запахами. Все, кроме Феликса. — Надеюсь, сегодня не придётся оставлять тебя без завтрака? — уточняет Хан, ставя перед Хваном тарелку с рисовой кашей. — А ты сегодня покормишь меня? — ухмыляется Хёнджин. Минхо вдруг громко, раздражённо выдыхает и, схватив со стола булочку, резко запихивает её Хвану в рот. Тот успевает только пикнуть, послушно вцепившись зубами в хлеб. Хан хихикает, шлёпая Минхо по плечу. — Отстань ты, — игриво доносится от него. Неужели... у Хёнджина появится шанс?.. Не то чтобы ему прям интересен этот вредный омега, но внутреннего альфу потешить хочется. Да и подразнить Минхо, если говорить честно. Его выражение готового к драке кота веселит Хёнджина; он чуть не давится кашей, сладкой, молочной, ощущая на себе полный пренебрежения взгляд. Хван ведёт носом: к дому приближаются двое, алкаш и болотная фея. — О, проснулся! — Чан кажется единственным, кто искренне рад Хёнджину. — Как поешь, Чонин проведёт тебя по деревне. А потом начнёшь помогать в доме. — У вас совсем нет выходных? — жалостливо стонет Хван. Аппетит мгновенно пропадает вместе с хорошим настроением. — Есть, воскресенье, — ровно отзывается образовавшийся рядом Чонин. — Вы звери, — огорчённо выдавливает Хван, поднимаясь из-за стола. Хан зачем-то подбегает к нему, хватая и придерживая за руку. Его ладони оказываются холодными, как лёд, и влажными от нервозного пота. — Ой... — Чай будешь? — спрашивает Хан. Поняв, что Хёнджин заметил его волнение, он отдёргивает ладони и прячет их в карман своего милейшего фартука. — Чай? — фыркает Хёнджин. — У меня в венах вместо крови бухло. Чай, серьёзно? — Ты просто чай нормальный не пробовал, — качает осуждающе головой Чан. — Он у нас свой, выращенный. — Я не сомневаюсь, — усмехается Хёнджин. — Просто воды достаточно. И, Чан... Цыган оборачивается на замявшегося Хвана с любопытством; все присутствующие пялятся на него точно так же. Хёнджин неловко прокашливается и тихо просит: — Можно мне другую рубаху?.. Чан смеётся, исчезая в одной из спален, а Минхо вполголоса требует у помрачневшего Хана чай. Нехотя, тот всё же готовит ему большую чашку пахнущего травами напитка, плюхает две ложки сахара и почти не глядя всучивает её ему. Минхо делает глоток. — Тьфу!.. — Он сплёвывает обратно и удивлённо таращится на застывшего в недоумении Хана. — Ханни, а ты чего мне соль положил?.. — Да где... — Хан внимательно осматривает сахарницу, осторожно пробует на зубок и тоже сплёвывает. — Чё за шуточки! Чонин прыскает в кулак. Он догадывается, чьих нечистых рук это дело. Встав ночью попить воды, он заметил скрывшегося в темноте сеней чёрта, но не особо обратил внимания; подумал, что тот вышел по нужде. Что ж... По всей видимости, нужда была только напакостить. Он дожидается, пока Хёнджин сменит одежду и перебросится любезностями с дядей Ханом. Затем без единого слова выходит во двор, подразумевая, что чужак выползет за ним на осмотр владений. Так и происходит. Хёнджин кряхтит, дуется, но всё же, хоть не без труда, спускается с крыльца, приземляясь на мостки задницей. Чонин бессовестно хихикает и легко спрыгивает следом. — Учись под ноги смотреть, чужак, — весело говорит он, но подаёт руку, помогая подняться. — Тут может быть мно-о-о-ого опасностей... Чонин мысленно спорит сам с собой, наступит ли в лепёшку чужак сегодня же или... Ладно, сегодня. Хёнджин покрывает отборным матом всю эту деревню, эти сраные мостки и всех животных вместе взятых. Чонину же весело от этого дурачка; словно городской пижон впервые оказался на дикой природе. Что, в общем-то, недалеко от правды. Если верить всей той чуши, что этот простофиля нарассказывал отцу. — Смотри. — Чонин обводит рукой широкое пространство заднего двора. — Тут у нас участок. Огород, здесь хлев, рядом коровник. Дальше, за домом, пастбище, где весь скот гуляет. Конюшня чуть дальше, у нас пока всего три лошадки. — Цыгане без коней были бы удивительнее, — фыркает Хван. — Стереотипы, ха. — Я не знаю, о чём ты, — хмурится Чонин. — Круглый год мы занимаемся своим хозяйством. Раз в три-четыре месяца отец ездит на рынок вместе с Минхо и дядей Ханом. — Дядя Хан... Так мило, — вдруг щебечет Хёнджин, и его взгляд мутнеет, вперившись вдаль. — Ты не пытайся даже, — мягко предупреждает Чонин. — Они с Минхо... ну... Наречённые. — Что это?.. — Пара, созданная на Небесах. — К их разговору присоединяется взлохмаченный чёрт, очевидно, получивший разнос за пакость с солью. Он не выглядит нисколечки пристыжённым, наоборот, весь светится от удовольствия. — Бабуля мне все уши прожужжала про них. — Конечно, Минхо же её внук, — отвечает Чонин, а в грудь едко колет это «Бабуля». — Ей весьма выгоден их союз. — Ой-ой, у бабули в доме и так полно котов, куда ей ещё? — фыркает Сынмин. — Наплодят котят-оборотней... — Дядя человек! — не на шутку злится Чонин и хмурится, глядя прямо в глаза Сынмина, явно веселящегося с их разговора. — У них не могут родиться котята. — Так Минхо же оборотень, значит, и дети такие же будут, — спорит чёрт, распаляясь всё сильнее. — Оборотень?.. — слабо пищит Хёнджин и хватается за живот. — Чё вы вообще несёте... — Минхо пума, — довольно доносится от Сынмина, и Чонин чувствует, что должен вступиться. В его понимании прямо сейчас это звучит как оскорбление. — Фу, — морщится Хёнджин. — Надеюсь, он приучен к лотку?.. Сынмин ржёт в голос, и это оскорбляет Чонина ещё больше. Как они смеют говорит в таком ключе о его семье?! Он громко цокает и устремляется к огороду, намереваясь прекратить этот бесполезный разговор, но следом увязывается Сынмин. — Чертила, у меня нет настроения... — Да ладно тебе, Русалка, — беспечно отзывается чёрт, и Чонин вспыхивает. — С Язвой скучно. Он всё ещё в ахуе, пусть там побудет. А с тобой... — Что со мной? — вскидывается Чонин. — Щас пойдёшь листву убирать, раз тебе скучно. Сынмин медленно стирает улыбку с лица, и по мере её угасания веселеет сам Чонин. Он движется к сараю между хлевом и коровником, чтобы найти там грабли и вилы, всучивает всё это добро чёрту и приглашает за собой на пустые грядки. Пока двое копошатся в огороде, Хёнджин медленно приходит в себя. Мысли о том, в какую жопу он попал, уже прописываются на подкорку и сидят там, жужжа навязчивым фоном. Впрочем, пока здесь его не могут достать загребущие руки правосудия и собственного отца, перетерпеть можно. Другой вопрос, что ему теперь придётся помогать здесь... Хёнджин, ни разу в жизни не державший ничего тяжелее телефона и своего члена, — и помогать по хозяйству. Да он быстрее ляжет между грядами и вгниёт в землю, чем станет лопатой убирать чужое дерьмо и чистить стойла. Всё, что он знает о сельском хозяйстве, это что там грязно и воняет. И то, что ему совершенно не хочется становиться частью этого. Он выходит со двора, толкая скрипнувшую калитку, и ноги сами несут его к Озеру по знакомому маршруту. Всё те же аккуратные домики, те же копошащиеся люди, суета, деревенские шумы. Где-то в глубине души, Хёнджин нехотя признаётся себе в этом, эти окружающие звуки ему нравятся больше городских. Никаких пердящих машин, носящихся по ночам. Свежий, не считая примеси от жизнедеятельности животных, воздух. Да даже странная цыганская семейка кажется ему ближе своей собственной... Где-то совсем рядом журчит вода, и Хёнджин вступает на мостик узенькой речки, разделяющей два берега небольшой территории. На противоположном берегу он видит резвящихся детей, и сердце всего на секунду замирает. Когда-то... он тоже был таким. Беззаботным, весёлым, думающим только о том, что сегодня будет на ужин и какую игрушку купит мама завтра... — Ты чего ушёл? К нему подбегает даже не запыхавшийся Чонин и показательно хмурит брови. Хёнджин не верит ему: наверняка, тот сам рад избежать любой работы, иначе бедный Чертила сейчас не потел бы с граблями в огороде. Хван усмехается и просит милым голосом: — Покажи мне, что у вас где. Куда можно ходить, куда нельзя... — Да ходи куда хочешь, — отзывается Чонин весело и тянет его за собой дальше, вдоль Озера. — Тебя никто не тронет. Все друг друга знают. — Вот именно... — тянет задумчиво Хёнджин. Каково это, жить почти на виду у всех?.. Как будто ты какой-то айдол под прицелами камер. — А ты... ну, реально русал? — А ты... ну, реально дурачок? — бросает Чонин, не оборачиваясь. — Тебе же всё рассказали. Хёнджин вспоминает рассказ Чана про его возлюбленного русала, и его передёргивает. Он на секунду представляет это зрелище: беременный мужик с хвостом... Дичь. В своём мире он не обращал внимания на обрюхаченных омег; по большей части, рожали женщины. Словно мужчин в положении сразу по истечении пяти месяцев забирали в специальное учреждение и запирали вдали от чужих глаз, как каких-то уродцев. Ну да, ну да, снова ехидничает подсознание, как ты мог видеть беременных мужчин, когда всё время проводил в клубах или казино?.. Хорошие семейные люди туда ни за что не сунутся, особенно с целью трахнуть первого попавшегося омегу и свалить в закат, оседлав пакетик с Вайтом. — О, а ты умеешь на лошади кататься? — хватается за последнюю свою разумную мысль Хёнджин, пока воспоминания не унесли его куда-то не туда. — Не особо, — морщится Чонин и добавляет почти горделиво: — У меня Батя больше по этому делу. Ты бы видел, как он сидит в седле!.. — Да я видел... — бурчит Хёнджин, рассматривая окрестность. Озеро, сегодня тихое, спокойное, выглядит бескрайним, уходящим далеко вперёд; так, что практически не видно, что там на противоположных берегах. Хёнджин видит лишь всё тот же дуб, высохший, но от этого не менее величественный. Чонин, проследивший за его взглядом, останавливается и вздыхает, глядя на воду. Кажется, будто что-то его тревожит, о чём он не решается сказать вслух. — Из Озера выходят четыре реки, — говорит русал тихо, опустив голову. — Гниль — самая грязная. Туда раньше смывали нечистоты, пока не стали устанавливать специальные штуки для сброса. — Канализацию? — хмыкает Хёнджин. — Я вижу, водопровод-то у вас есть... — А-а-а, ты про это, — хихикает Чонин. — Только у нас в доме вода идёт сразу из колодца под землёй. Батя ездил куда-то в город и отдал кучу вёл за это чудо. Остальные по старинке, вёдрами. — Нихрена себе, — уважительно присвистывает Хёнджин. — Один хуй, вода холодная, как... — Рядом с этой речкой лучше не находиться, — продолжает Чонин. — Там обычно вся нечисть в полнолуния собирается, вон, даже кострище видно. Ну, и колодец этот рядом... Откуда чёрт вылез. — Подожди... что? — Там, правее, вторая речка, — проигнорировав вопрос, продолжает русал. — Это Навь, она уходит далеко за пределы деревни. Там тоже лучше не ходить... — Что, сожрут страшные злые волки? — хмыкает Хёнджин, за что получает полный пренебрежения взгляд. — Это священная река. В ней живут души усопших. Чонин идёт дальше, вдоль кустов и деревьев, что окружают Озеро. Здесь отчётливее становится его болотистый запах, и к нему примешивается прелая листва, которую и пинает словно отчего-то погрустневший парень. Хёнджин молча следует за ним, наблюдая. Его рыжий затылок почему-то безумно хочется взворошить, растрепать волоски, лишь бы тот улыбнулся. Хван встряхивает головой. Слишком быстро затягивает его это всё... Как в болото. — Мы живём между Навью и Явью, — снова доносится глухой голос. — Только что прошли Явь. Считается самой чистой. В ней раньше деревенские стирали, купались, пока не научились бесовкой пользоваться... — Это ты про стиралку? — хихикает Хёнджин. Его удивляет соседство глубоких традиций и вполне себе современных технологий; одно радует, руками стирать ему точно не придётся. — А телефоны у вас есть?.. — Нет нужды, — пожимает плечами Чонин. — Нам проще сходить к соседу, чем звонить. Здесь связь плохая, радио еле-еле работает. И электричество постоянно отключается... Старые добрые свечи и лампы выручают. — Странные вы, — бормочет Хёнджин. — Уж либо никаких благ, либо всё. Нельзя было так? — Ты меня спрашиваешь, чужак? — недоверчиво спрашивает Чонин, уставившись на него. — Я родился, когда ещё даже электричества не было, всё детство при свечах. Лично я благодарен и тому, что есть... — Ладно, веди дальше, Русалка, — хмыкает Хёнджин. — Левее течёт Правь, — послушно диктует Чонин и машет рукой на тот берег, с которого виден лишь густой и тёмный лес. — Она идёт по периметру леса, в лесу живёт Феликс. Ну, ты знаешь. При упоминании колдуна сердце Хёнджина опять пропускает удар. Да что за ёбаный пиздец?.. Этот альфа тебе не интересен, равно как и то, что у него между ног. — Дальше мы не заходим, там уже поля, где раньше беглые цыгане жили, — говорит Чонин и упирает руки в бока. — Ну, что ещё? Идём обратно? Хёнджин просто молча кивает, боясь, что если откроет рот, то ляпнет что-нибудь не то. Например, спросит дорогу к дому колдуна... Чонин внезапно замирает посреди дороги и хихикает. — Пап. Я всё Бате расскажу. — Это ты щас с кем... болтал? — осторожно интересуется Хёнджин, на всякий случай отходя подальше от Чонина. — С папой, — весело отзывается Чонин и продолжает путь, оставив без пояснения свой прикол. Уже в доме Хёнджина словно отпускает эта навязчивая потребность увидеть другого человека. Застрявший на языке лесной запах испаряется вместе с тем, как он всё же пробует расхваленный местный чай на травах вприкуску с теми же булочками. После перекуса его тут же загоняют помочь в бане: вымести мусор и натаскать воды с дровами. Чувствуя приятную сытость и дикую лень, Хёнджин нехотя, но выходит на улицу. В огороде обнаруживается всё ещё трудящийся чёрт, и это даже удивляет Хвана. В его представлении черти — существа бунтарские, не способные к подчинению. Но завидев хитрый блеск в глазах, Хёнджин понимает, что тот уже где-то заложил свою бомбу замедленного действия. На всякий случай смотря под ноги, он осторожно движется по мосткам к виднеющейся неподалёку бане, обходит кучку листьев и... С размаху получает черенком грабель по плечу, наступив на скрытые в листве зубцы. — Чертила драный! — орёт Хёнджин, отпрыгивая в сторону, слыша удаляющееся ехидное хихиканье. — Попадись мне, скотина!.. — Чё орёшь? Хёнджин оборачивается и замечает кутающегося в старую рубаху Хана. Лёгкий ветерок треплет его очаровательные кудряшки, и Хван чувствует острую необходимость его обнять. Прям до трясучки. Однако появившийся следом чужой запах разом остужает все желания и портит настроение. — Он везде за тобой таскается? — бурчит Хёнджин, кивая на подошедшего Минхо. — А если я захочу... — Перехочешь, — обрубает Минхо и всучивает ему два железных ведра. — Вали на колодец. Воды надо много, мыться все хотят. Мыться... Только сейчас Хёнджин понимает, что провёл без любимых водных процедур больше суток. Ещё и спал с чужой спермой на рубахе... Он передёргивается, забирает вёдра и идёт вслед за Минхо за ворота, по направлению его руки куда-то примерно к тому месту, где и находится тот самый колодец. Впрочем, деревянную крышу над кирпичной кладкой он верно интерпретирует как искомое и уверенно движется туда. Спиной ощущает чужое присутствие и резко оборачивается. — Ты чё тут делаешь? — на автомате роняет он, осматривая Феликса. Тот снова залез в свою мантию с капюшоном, чтобы окончательно закрепить за собой звание чокнутого пришельца из леса. — Я так-то живу здесь, чужак, — хмыкает тот. — Тебе помочь? — А ты можешь? — радостно уточняет Хёнджин. — Я понятия не имею, как этой штукой пользоваться. Феликс с видом охуенно умного взрослого хватает ручку колодца и крутит на себя. Ржавая цепочка медленно движется наверх, пока Хёнджин следит за Феликсом. Его напряжённые мышцы на руках вызывают определённые мысли, за которые Хвану хочется уебать себе по лицу. Либо он окончательно поехал головой, оказавшись вдали от цивилизации, либо... С ним что-то происходит. Лесной запах проникает в грудную клетку, снова и снова заставляя глотать рваные выдохи. По ведру плещет вода; Феликс переливает её, не сводя взгляда с Хёнджина, будто собираясь что-то сказать, но передумывает и вручает ведро Хвану. — Теперь сам. Учись, если собираешься тут остаться. — Подожди, — останавливает Хёнджин уже дёрнувшегося уходить колдуна. — Слушай... Вчера... Феликс хихикает, отвернувшись, но Хёнджин ловит эту улыбку и бесится. Ведро, запущённое силой, летит в колодец, громко плюхаясь на поверхность, и колдун вздрагивает. — Не воспринимай это как что-то серьёзное, — цедит Феликс, и Хёнджину ясно видно, как он нервно сглатывает. — И не думай, что я теперь тебе что-то должен. Ты же кончил? Кончил. Значит... — Как ты можешь говорить такие вещи!.. — возмущённо вскрикивает Хван, ощущая, как щёки заливает краской. — Или это задело твоё альфа-эго? — с любопытством уточняет Феликс и подходит ближе. Его взгляд кажется заинтересованным, но никак не издевательским. Древесные ароматы вокруг него колеблются, покрываются чем-то сладким, и Хёнджин неосознанно втягивает носом эту смесь. — Интересно... Хм. Не говоря больше ни слова, колдун разворачивается и уходит, оставив Хвана с немыми вопросами в глазах и матами в мыслях. Ему кажется, что с этим ебучим колдуном он ещё хватанёт проблем в будущем. Но, по крайней мере, для него тот отсос не был чем-то странным или страшным... Хёнджин не знает, успокаивает его это или же пугает. Он переводит взгляд на ведро и глухо стонет. Придётся работать. Спустя бесконечное количество походов к колодцу и обратно Хёнджин чувствует себя максимально разбитым. Мышцы не то что ноют, а просто разрываются от непривычной нагрузки. Чонин ходит вокруг него, хихикая, а Хан просто кидает сочувствующие взгляды. Будь Хёнджину не так херово, то он бы задумался, с чего вдруг этот омега сменил гнев на милость, но сейчас его устраивают любые жалкие крохи внимания к собственной персоне. — Хан, а не помнёшь мне мышцы? — канючащим голосом обращается он к моментально застывшему омеге. — Пожалуйста?.. Хан упрямо мотает головой и зажигает газ, чтобы подогреть воду в чайнике, и Хёнджин вздыхает. Специально драматично, чтобы тот понял, как ему грустно и одиноко. Что, в общем-то, не срабатывает. В кухню заглядывает Чан. — Ребятня, я так думаю, в самый жар никто не пойдет? — Получив в ответ вялые кивки, он хмыкает. — Отлично. Мы с чёртом тогда первые. — Вы о чём? — всё ещё плавая где-то в своих мыслях, роняет Хёнджин. — Мыться, дурачок, — с теплом в голосе, как маленькому ребёнку, поясняет Чан, только что по головушке не гладит. — Бывал хоть раз в бане?.. — Нет... — бормочет Хёнджин, добавляя следом игриво: — А можно я с Ханом?.. — Ага, щас, — тут же появляется на пороге Минхо с охапкой каких-то веток. — Со мной пойдёшь. Ханни с Чонином. Хёнджин просто обречённо выдыхает. Попытаться стоило. Пока рядом с этим омегой ошивается вездесущий Минхо, обхаживать его не получится, и это он понимает так же ясно, как и то, что боится оставаться наедине с этой пумой. ...Минхо с какой-то кровожадной улыбкой раскрывает перед Хваном дверь; подозрительно осмотрев темнеющий проём, тот медленно заходит, ожидая подвоха. Однако всего лишь щёлкает выключатель, и маленькую комнату с двумя лавками и зеркалом заливает тёплый свет. Хёнджин сгибается, чтобы не задевать горячую лампу на низеньком потолке головой, бросает вещи на лавку и усаживается рядом. — Это что такое? — спрашивает он, осматриваясь. Ноги щекочет грубо сотканный из какой-то пакли коврик, а спине почти что больно касаться разогретых досок на стенах. — Это называется предбанником, — усмехается Минхо и в момент оказывается без одежды. Как ни старался Хёнджин, не смог отвести взгляда от потягивающегося парня и от его форм. — Раздевайся. — Я... — Хвану тотчас же становится неловко, чего никогда не случалось при виде мужского голого тела. — Я тебя тут подожду. — И откажешь мне в удовольствии отхлестать тебя? — хмыкает Минхо, хватая за рубашку опешившего Хвана. — Раздевайся, или прямо так закину. Резче. Хёнджин не видит смысла спорить и медленно стягивает с себя одежду. Привыкшее к ежедневному душу тело содрогается; Хёнджин чувствует запах собственного пота, и уши вновь обдаёт смущением. Минхо распахивает вторую дверь, и комнату заливает горячий влажный воздух. Хёнджин глохнет на секунду и глотает воздух не в то горло. Он будто прилёг на разогретый на солнце песок; только мокрый и жаркий, как сам огонь. Минхо радостно охает и смело заходит внутрь. Хван пытается подняться, но наверху дышать ещё тяжелее. Он заползает в баню почти на корточках, поглощая остатки прохлады с пола. — Чё как девка, поднимайся, — глумится над ним Минхо и ошпаривает кипятком замоченные в тазу веники. — Хотя, наши девки тебя мощнее будут... Даже омеги. — Я альфа! — вскидывается Хёнджин с обидой, наконец поднимаясь с колен и морщась от огненного тепла. — Маловат писюн для альфы, — беспардонно заявляет Минхо, бесстыдно осмотрев промежность Хёнджина внимательным взглядом. — Тебе холодно, Белоснежка? — Тупые шутки, — бурчит Хёнджин, краснея. Куда ему тягаться с оборотнем в размере гениталий... — Ложись, — приказывает Минхо, окатывает полку холодной водой и плескает ею на камни. Те шипят, заливая всё вокруг паром. Хёнджин задыхается. Куда сильнее-то? И так всё тело мокрое от невыносимой влаги и жара, ещё и этот... Но послушно ложится животом на обжигающие доски. Минхо водит вениками в воде, распаривает их, встряхивает, расправляет; а затем без предупреждения охаживает Хёнджина по спине. Тот еле слышно вскрикивает. Что за дикие бдсм-приколы?! Помещение заполняется запахом листвы и совсем едва-едва — мяты. Минхо со знанием дела мягко оглаживает его спину ветвями, периодически шлёпая от всей души куда придётся: когда по ногам, когда по ягодицам, когда по лопаткам. К концу этой замечательной пытки Хёнджин даже втягивается, а мышцы, загруженные за день, расслабляются, как после хорошего массажа. — Полежи немного и окатись, — говорит ему вспотевший Минхо и поливает на себя из ковша, встряхиваясь всем телом, как большая кошка. Хёнджин наблюдает за всем, что делает Минхо, запоминает этот ритуал на будущее. Как знать, как долго ему придётся торчать в этой... этой... — А что значит «наречённые»? — лениво спрашивает Хёнджин, ощущая себя какой-то тряпочкой. — Ну, что-то вроде «одна душа в двух телах», — отзывается Минхо, разбавляющий кипяток холодной колодезной водой. — У таких пар мания с цветением всегда совпадает, не ошибёшься. — А это ещё что?.. — Ты как с неба упал, ну, — кидает осуждающий взгляд на Хёнджина Минхо и плещет водой на его задницу, заставив слабо вскрикнуть. — Мания — когда альфу манит запах омеги. Цветение — когда омега привлекает альфу своими... — А-а-а, я понял, — тянет Хёнджин. Ему кажется, что ещё чуть-чуть, и он отрубится прямо здесь, на этой полке, задом кверху. — Гон и течка, значит... — Это совсем уже что-то из животного, — возражает Минхо. — Ты реально как дикарь какой-то. — Я-то? — хмыкает Хёнджин и с трудом садится. Голова тут же начинает кружиться. — Это ты как дикая пума своего омегу охраняешь... Боишься? — Чего? — усмехается в ответ Минхо, и Хёнджин видит, как напрягается его живот и на лице играют желваки. — Я? Боюсь? — Ну и не крутись вокруг него тогда, пусть победит сильнейший, — отзывается Хёнджин и пробует подняться, но взбесившийся за секунду Минхо толчком отправляет его обратно и хватает за шею. — А-а!.. Тяжёлая ладонь сжимает его горло, а физических сил тупо не хватает, чтобы расцепить сильные пальцы. Хёнджин пытается сбросить его руку с себя, но ослабевшие конечности шлют его на хуй. Панический ужас скручивается в животе и вгрызается в желудок, когда всё ещё заведённый Минхо рывком окунает его голову в таз с водой. Мгновенная вспышка ослепляет всё сознание, и Хван даже перестаёт вырываться. Ощущение дежавю больно бьёт по телу, а в мыслях проносятся обрывки воспоминаний. Бушующие волны... Далёкий тёмный берег... Жуткое ощущение холода, одиночества и бесполезности... Головная боль, исчезнувшая почти сразу, как только его коснулась чья-то ладонь... Хёнджин уже не слышит, что ему втолковывает Минхо, полностью отдавшись во власть плывущих перед глазами картинок. Он задыхается от осознания произошедшего пиздеца. В ту ночь на озере его, как ебливого омегу, трахнул какой-то альфа. И ему совершенно не хочется знать, кто именно это был.