вилами писано, судьбой предписано

Чонин накидывает на себя рабочую отцовскую рубашку, находит в сенях его же старые добрые говнодавы, повязывает на волосах платок. Чан продолжает с кем-то обсуждать прошлогодний урожай, ругаясь громко, зычно, монотонно. Чонин привык, это для него уже как фоновый звук, типа ржания лошадей в конюшне. Он глубоко вздыхает и выходит прямо через сени: щедрый подарок отца, чтобы не обходить аж целое крыльцо, чтобы добраться до скотного двора. Он заглядывает в коровник, убеждаясь, что каждая тёлка сейчас на выгуле; остались лишь две недавно отелившиеся коровы. По привычке оценивает, насколько здесь грязно и как быстро потребуется уборка, затем снова выходит на улицу. Характерный запах оседает в носу, заставляя поморщиться. Чонин не особо любит всю эту возню со скотом. Он бы предпочёл собирать яички у несушек, задавать корм коням. На крайний случай выступать пастухом на пастбище, что в этом сложного? Вальнулся в тюк соломы, травиночку в рот, да лежи отдыхай, пока скот пасётся. Отец часто так делает, он видел. Но нет, Батя в своём репертуаре. Работа должна работаться, каждые руки полезны, так он говорит. — Угу, поэтому Язва шатается без дела и говно пинает, — раздражённо бурчит Чонин под нос и чешет его кончик. Сквозь тяжёлый смрад навоза пробивается другой, еле заметный, но всё же, ощутимый запах. Чонин внюхивается, пытаясь разобрать его получше, ведёт головой в сторону и движется на него. Его рвущиеся и пропадающие ноты приводят к задней части двора, почти в тупик, где Чонин находит Сынмина и резко прячется за стоящую тут же доску. От чёрта пахнет жжёным деревом. Едва ощутимо, почти на грани с исчезновением, как... как дымка от костра. Чонин против воли снова втягивает носом воздух. Сынмин — точно такой же неопределившийся, прямо как он. Значит, тоже несовершеннолетний. Чонин не знает, что делать с этой информацией, поэтому просто тихо замирает, вслушиваясь в происходящее за его спиной. Сынмин что-то бурчит, елозит и хихикает; наверняка, опять затевает какую-то пакость, с него станется. — Такая ты хорошенькая, — вдруг доносится умилительное от чёрта, и Чонин роняет челюсть от удивления. — Ути-пути! Чонин борется с любопытством полсекунды и всё же выглядывает из-за доски, осторожно пригибаясь к земле, чтобы не выдать себя. Увиденное вновь повергает его в шок. Этот чертила сюсюкается с телёнком, видимо, улизнувшим с пастбища и заблудившимся. Чонину кажется, что он может видеть на его морде выражение вселенской грусти и немую мольбу «Отпусти меня, чёрт поганый!», что сам Сынмин упорно не замечает и продолжает поглаживать телёнка между ушами. Рассказать кому — не поверят. Чонин тихо хихикает, отходит подальше и громко кашляет. Он слышит, как чертила подпрыгивает на месте с кряканьем и отскакивает от телёнка в сторону, делая вид, что не при делах и вообще вот только-только подошёл. Чонин украдкой бросает на него взгляд и снова давится удивлением: тот красный, как созревший помидор. Запах тепла усиливается, подсказывая, что Сынмин волнуется. — Чё тут делаешь, Чертёнок? — дружелюбно интересуется Чонин, подходя ближе и приманивая телёнка. Тот медленно бредёт к нему, качая головой. — Телятинки захотел? — Фу, нет, — морщится чёрт. — Она заблудилась. — Она? — уточняет Чонин. Для него все эти коровьи дети на одно лицо. Точнее, морду. А смотреть с другой стороны или ниже ему незачем. Спариванием, к счастью, занимается отец. — Ты откуда знаешь? — Посмотрел, — показывает ему язык Сынмин, и его глаза хитро щурятся. — Хочешь, посмотрю твой пол? Не давая времени на ответ, чёрт бросается в его сторону и валит на аккуратно сложенные и прикрытые брезентом дрова. Его шаловливые пальцы пробираются под рубашку, щекотят бока, спину, заставляя Чонина в голос хихикать, неожиданно движутся вниз, нечаянно касаются паха. Оба замирают, уставившись друг на друга в неловком молчании. Сынмин глубоко вдыхает. — Черникой пахнет, — констатирует он. — Бета? — Сам такой, — бурчит смущённый Чонин и отпинывает его от себя. Сердце робко пропускает один удар. — Так я и не спорю, — пожимает плечами Сынмин, поправляя свою задравшуюся рубашку. — Я ещё не определился. — А сколько тебе? — с любопытством спрашивает Чонин и, хитро усмехнувшись, кивает на подвеску на шее чёрта. — Тринадцать? Сынмин резко перестаёт улыбаться и вновь набрасывается на ржущего Чонина, щипая его за проступающие рёбра и тыкая в них пальцем. К привычным звукам скотного двора примешиваются возня, ругань вполголоса и смех. — Чонин? — раздаётся строго за их спинами, заставляя обоих замереть. — Вы чем тут занимаетесь? — Отец. — Чонин сразу становится серьёзным и отпихивает от себя Сынмина. — Ничем. Сейчас пойдём коровник чистить. Чан удовлетворённо кивает и удаляется в дом, а Чонин снова хитро улыбается, глядя на Сынмина. И тот сразу понимает, что работать, всё-таки, придётся. Ну, хоть кто-то в этом доме не отлынивает от помощи по хозяйству... ...Хёнджин несколько дней сознательно избегает выходить на улицу. Ему страшно. Этот чёртов альфа, кем бы он ни был, наверняка житель деревни. Он использовал его тело в своих гнусных целях, чтобы пережить гон. Другой вопрос, а каким образом он это сделал?.. Хван не помнит, чтобы когда-либо готовился к такому виду секса, да и физически его тело не приспособлено к выделению смазки. Верно же?.. — И чё такого? Минхо громко фыркает, слушая бормотания Хёнджина в его комнате. Не то чтобы он жаждал стать свидетелем чужих метаний... Когда он чутка притопил Хвана в тазу с водой, тот едва не помер прямо на его руках, забившись в конвульсиях, как суслик в пасти волка. И потому сейчас ему приходится следить, чтобы он хотя бы не впал в истерику и не натворил ещё чего. Чан, сидящий рядом с кроватью страдальца на табурете, задумчиво хмурится. — У нас существуют такие пары, никто не помер ещё, — невозмутимо говорит Минхо, и Чан удивлённо пялится на него. — Кугуары почти все альфы. Чё им, ждать, пока их омега зацветёт?.. — Блять... — шепчет Хёнджин, и его лицо буквально зеленеет от отвращения. — Избавь от подробностей. Этот сраный альфа трахнул меня, как какую-то суку... Минхо не сдерживает ехидный смешок, и Чан качает головой. Хёнджин же не может отделаться от ощущения, что прямо сейчас он находится на приёме у психолога. Психолога, который безумней его самого раз в десять. — Знаешь, а вообще-то, поделом тебе, — говорит осторожно Чан, и его запах забористого алкоголя колеблется, заменяя себя чем-то ржаным, похожим на хлеб. — Если всё, что ты сказал про твой мир, правда... — Да отвечаю, правда! — вставляет Хёнджин. — Допустим, — кашляет в кулак Чан. — Ты там поступал точно так же с другими омегами. Это... — Карма? — невесело хмыкает Хёнджин. Какой-то жестокий урок получился. — Озеро издревле известно своей магической силой, — вдруг говорит Минхо серьёзным тоном, и это пугает Хвана даже больше. — Когда-то оно приманило сюда русалок... Истинное зло в чистом виде. — Это было давно, — возражает Чан, едва заметно краснея. — Русалки пришли на зов заблудшей души. Сейчас их почти не осталось. — Ой, — притворно всплёскивает руками Минхо, — я забыл, что твой омега из Озера. Прошу прощения! — Вот чему я не верю, так это вашим рассказам про нечисть, — категорично говорит Хёнджин, складывая руки на груди. — Пока не увижу... — Ты не цыган и не нечисть, тебе не дано их видеть вообще, — фыркает Минхо. — Если хочешь увидеть — выходи на улицу в полнолуние. Помрёшь сразу от испуга. — Вот спасибо, — бросает Хёнджин. — Хватило альфы в гоне... — Ты говоришь очень странные слова, Хёнджин, — говорит Чан и склоняется ближе. — Привыкай к нашему диалекту, чтобы от тебя люди не шарахались. Все твои «гон», «течка» и прочее — что-то из другого мира, ещё и звучит... по-животному. — А я говорил!.. — торжествующе восклицает Минхо, смеясь. — Да-да, я понял, что у вас это «мания» и «цветение», — бурчит смущённо Хёнджин. — Я так понимаю, «истинные» — ваши «наречённые». Я в эту чушь не верю... — Ага, сам без наречённого чалишься, потому и не веришь, — отзывается Минхо, и почему-то это коробит Хёнджина. — У Чана, вон, тоже его нет. Но... ничего, кувыркается с русалом по праздникам... Жив, рад, доволен. Даже дитёнок есть. — Фу, — кривится Хёнджин, мысленно снова представив это зрелище. — Даже знать не хочу... Впрочем, желая того или нет, он уже давно в курсе всех деталей; в голове попросту не укладывается, как он оказался прямиком в сказке из его детской книжки. Честно говоря, всё происходящее до сих пор кажется ему сном, ужасно долгим, глупым, непрекращающимся, вызванным всё тем же некачественным Вайтом. Кстати, о нём... Ломка, исчезнувшая в ту ночь, больше не давала о себе знать. Ай да колдун!.. При воспоминании о Феликсе Хёнджин вновь ощущает невесомый запах леса. И, судя по шуму за дверью его комнаты, не просто так. Через секунду в спальню заходит, нет, даже вплывает, сам Феликс. В своей неизменной мантии с капюшоном, с косичками, в которых звенят монетки и ещё что-то неопознаваемое. Повисшая тишина давит на уши; Феликс вопросительно выгибает бровь. — О чём разговор? — роняет он низким голосом и ставит что-то на печь. Очередной бутылёк с волшебной жидкостью. — И чего все замолкли? Обо мне трещали? Минхо хихикает, а Чан закатывает глаза; повисшее напряжение враз лопается, разлетается по комнате теплом и едва заметным ароматом свежей травы. Какой же, всё-таки, многогранный запах у этого альфы. Хёнджин мысленно признаётся себе, что вообще впервые сталкивается с таким. — Да вот, чужак в нечисть не верит, — кивает Чан на сжавшегося на кровати Хёнджина. — Ещё говорит, что той ночью... — Не надо!.. — вскрикивает Хёнджин, краснея так сильно, что лицо уже готовится взорваться. Не хватало только, чтобы кто-то ещё узнал об этом позоре!.. — Я... сам разберусь. Пойду прогуляюсь. Хёнджин рывком вскакивает с постели и выбегает из комнаты, промчавшись по кухне мимо не успевшего сообразить Хана, болтавшего с Чонином. В сенях он сталкивается с ещё одной фигурой, но с облегчением узнаёт в ней Сынмина. Тот стоит, вплавившись в тёмный угол и не подавая признаков жизни, и Хван тихонько машет перед ним ладонью. — Ты... чего? — Наказан, — тихо шелестит в ответ, и Хёнджин щурится. — За что?.. — За это! — вдруг вскрикивает Сынмин нечеловеческим басом и делает шаг в сторону Хвана. В проблесках света от малюсенького окошка Хёнджин видит то, от чего мурашки улепётывают в пятки вместе с животным ужасом и страхом. Лицо Сынмина изменилось. Черты лица — острые, бледные, как у статуи, с резко проступающими скулами. На голове — маленькие аккуратные рожки, совсем как у чёртиков из сказок, а глаза полыхают алым пламенем. Хёнджин кричит во весь голос и в панике выбегает на улицу. Он бежит прочь со двора, с этого проклятого дома. Он хочет думать, что это тупой розыгрыш и не более того, однако что-то внутри настойчиво убеждает, что это не так. Что же, получается, они ему не врали?.. Но... как?.. Уже у Озера Хёнджина нагоняет Феликс. Он щёлкает пальцами, и склонившаяся к земле ветка дерева больно хлещет Хёнджина по щиколоткам, сбивая с ног. Он падает на задницу прямо в грязь, продолжая стонать от ужаса и всхлипывать. Рядом на корточки приземляется колдун и одним движением поднимает стенающего Хёнджина с земли. — Ты чего орёшь? Чёрта увидел? — ироничным тоном спрашивает Феликс. — Всю деревню распугаешь. — Так... так... — Хёнджин задыхается, ощущая, как к горлу подбирается паническая тревога. — Это... правда?! Феликс цокает, тряхнув головой. Монетки в его волосах бренчат, переманивая всё внимание на себя. Хёнджин машинально рассматривает шевелюру колдуна, постепенно остывая и замечая аккуратно вплетённые травинки и засохшие цветочки. Вот не лень же кому-то такой хренью заниматься... — Конечно, это правда. Феликс садится рядом на траву, смотря куда-то вдаль, на Озеро. Его запах снова окутывает Хёнджина, как коконом, успокаивая и будто бы даже согревая. А может, то ему только кажется, и его щёки жарит от быстрого бега и испуга. Колдун вздыхает, колупает песок пальцем, и в ту же секунду Хёнджин с удивлением обнаруживает появившегося из ниоткуда зверька. Ласка легонько хватает зубами палец Феликса и по руке забирается на его плечо. Хёнджин смотрит прямо в маленькие глазки хищника, боясь пошевелиться и спугнуть... а что это вообще? Наваждение? Обман его поехавшего мозга, или на него действительно прямо сейчас с интересом смотрит маленькая ласка на плече колдуна? — Нечисти не разрешено показываться вне полнолуний, — говорит тихо Феликс. — Таков порядок этой деревни уже... лет семнадцать? С тех пор, как Чан стал бароном. — Он настолько старый? — дрожащим голосом спрашивает Хёнджин, только чтобы неловко не молчать. В уме пока что не соотносится, как почти совершеннолетний подросток может быть сыном внешне ещё молодого альфы. — Он рано стал отцом, — усмехается Феликс, всё ещё не смотря на него. — В двадцать. Примерно тогда, когда я... Колдун глотает конец фразы и замолкает, словно погрузившись в воспоминания. Ласка перебегает с его плеча, теперь восседая прямо на голове Феликса, и Хван не сдерживает смешок. Звук его голоса выводит Феликса из размышлений, и он продолжает, глядя в никуда: — Местная нечисть живёт в человеческом обличии от полнолуния до полнолуния, от праздника до праздника. Но Сынмин прибыл позже этого запрета, поэтому... — На хую вертел ваши законы, — заканчивает за него Хёнджин. — А... ну, другая нечисть не приходит к вам в деревню? — Нет. У нас своей хватает, да и запрещено это... — Феликс морщится. — У меня сейчас голова лопнет, честное слово, — выдыхает Хёнджин. — Я не хотел становиться частью этого... — Чан говорил, что нашёл тебя на берегу Озера, — резко переводит тему Феликс, оборачиваясь на опешившего Хёнджина и даже слегка пугая его. Ласка юркает в слетевший капюшон, замирая там. — Что ты помнишь о той ночи?.. Хёнджин чувствует, как щёки вместе с ушами опять заливает обжигающей краской. Ему совершенно не хочется распространяться о нежелательном половом акте, тем более — какому-то колдуну. Он мотает головой, опуская взгляд вниз, на пожухлые листья. Задницу постепенно начинает пощипывать холод. — Меня утопили в моём мире. В ночь на первое ноября. Весело, да? — усмехается Хёнджин. — В твоём мире тоже была Велесова ночь? — внезапно заинтересовывается Феликс. — Интересно... — У нас это Хеллоуин, но неважно... — бормочет Хёнджин. И почему у него стойкое ощущение, что колдун ему верит?.. — Получается, Явь-таки открывает врата... — бубнит себе под нос Феликс, рисуя на земле пальцем какие-то каракули. — Только не в мир нечисти, а в... — Мне не интересно, что ты там несёшь. — Хёнджин встаёт, осознавая, как сильно затекла задница. — Я хочу домой. — Боюсь, в свой дом ты попадёшь ещё нескоро... Хёнджин не может разобрать интонацию, с которой это было произнесено. Феликс поднимается следом, не сводя с него внимательного взгляда. Он вдыхает запах Хёнджина, и на секунду его лицо морщится. — Орех, — констатирует он зачем-то, заставив Хвана фыркнуть. — Как тебя только терпят... — Меня не терпят, Колдун, — игриво тянет Хёнджин. — Обычно я трахаю и исчезаю. Феликс криво усмехается, словно принимая правила игры, и шагает вперёд, теперь оказавшись почти нос к носу с Хёнджином. Ну, без учёта их разницы в росте, но даже будучи ниже Хвана, Феликс кажется более уверенным и будто нависает над ним, прижимая того к земле одним лишь насмешливым взглядом. «А теперь тебя трахнули и исчезли, — прорывается через внутреннее смущение ехидный голос подсознания, кидая дровишек в огонь. — Ирония, а?» — Понятно, почему ты оказался здесь, чужак, — хмыкает Феликс. — С таким отношением к жизни... — Что ты... Хёнджин не успевает возмутиться: по лодыжкам снова хлёстко бьёт ветка дерева, заставляя его взвыть и отпрыгнуть в сторону. Хёнджину кажется, что он видит в капюшоне удаляющегося колдуна показывающую ему язык ласку. Какой-то сумасшедший дом!.. Тем же вечером несколько семей вновь собираются у костра. Хан любезно поясняет, что у цыган особое, трепетное отношение к огню, как к священному обряду или типа того. Хвана всё же припахивают хотя бы натаскать сухих веток и сложить на кострище рядом с пастбищем; если судить по раздражённому лицу Хана, справляется он весьма посредственно. Хёнджин стоит в сторонке, пока Чан раскладывает дрова, а Минхо помогает ему развести огонь. Он наблюдает за этой размеренной суетой, пытаясь вспомнить подобные эпизоды из его жизни с родителями, однако... Ничего. После определения Хвана они даже перестали ужинать за одним столом, не то что собираться вот так и заниматься каким-то делом сообща. В грудину обжигающе, физически ощутимо ударяет тоска. Дыхание спирает, и Хёнджин безуспешно пытается сделать вдох; колкая боль между рёбрами не позволяет, вынуждая согнуться и схватиться за грудь. — Хиленький ты, чужак, — хмыкают сзади, и обоняния касается уже знакомый еловый аромат. — Что ни день, то какая-то болячка. Что болит? — А ты что, медсестричкой жаждешь поработать? — не сдерживается от колкости Хёнджин, но тут же охает от взрыва боли за грудиной. — Ох, мамочки!.. Тёплая ладонь ложится на спину, прямо туда, откуда исходит болевой поток; пальцы резко сдавливают рёбра, и Хёнджин несдержанно вскрикивает. Все оборачиваются на них, но Феликс машет головой, мол, всё хорошо, и теперь аккуратно поглаживает то место, куда только что нажал. Удивительно, но... боль мгновенно исчезает. Хёнджин оборачивается, теперь рассматривая колдуна с недоверием во взгляде. — Как ты это делаешь?.. — нечаянно падает с губ, и Феликс искренне улыбается. — Я же знахарь, — говорит он весело. — Сядь поближе к огню, чтобы... — Сожгло меня нахуй?.. — усмехается Хёнджин. — Язва, — возмущается Феликс, складывая руки на груди. — Тепло убирает болевые ощущения. Тебе прогреться не помешает. Лучше в бане. — Нет уж, спасибо, — тянет Хёнджин, вспоминая, как его накрыло тем жутким воспоминанием. Кажется, теперь он нескоро решится повторить этот незабываемый опыт. Ну, или хотя бы не с психопатом Минхо. А вот если с милашкой Ханом... — Айда к огню! — прерывает их разговор зычный выкрик Чана. У костра вновь шумно и многолюдно; Хёнджин замечает знакомую бабулю и ещё парочку примелькавшихся лиц. Чонин плюхается слева от бабули, смеривая ревнивым взглядом усевшегося по другую сторону Сынмина. Тот что-то щебечет морщинистой женщине в ухо, заставляя её улыбаться, и Чонину это явно не нравится. Хёнджин улыбается своему наблюдению. Дети... Рядом с Хваном осторожно садится Феликс, нечаянно задев его ногу своей. Сплетаясь с дымком от костра, его запах меняется на что-то совершенно иное, что Хёнджин не может интерпретировать. А может, запахи всех присутствующих мешаются в невыносимую кашу и подавляют всю сущность Хвана на физическом уровне, как знать... Осторожное касание пальцев до его руки словно стирает все триггеры, и Хёнджин медленно поворачивается. Лицо колдуна сосредоточено на огне и кажется отстранённым; в бликах огня на коже Хёнджину видятся еле заметные конопушки. Он ведёт плечом. — Хватит на мне свои фокусы проверять, — цедит он тихо, склонившись к Феликсу. — Ты очень интересно реагируешь на мои феромоны, — в лоб кидает ему колдун, сбрасывает с головы капюшон и открывает вид на свои косички. — Прости. Больше не буду. — Ты каждое утро себе эти космы плетёшь? — бурчит Хван, кивая на волосы Феликса. — Нет, это ласицы, — хихикает тот. Хёнджин не понимает, этот колдун серьёзен или обладает дурацким чувством юмора; додумать не даёт Чан, начавший свою речь про деревню и планы на будущее. Абсолютно все, замерев, слушают барона, почтительно склонив головы и раскрыв рты. Все, кроме неугомонного чёрта, уставившегося прямо на Хёнджина красными глазами. Отблески огня в его зрачках не на шутку пугают Хвана, и он содрогается от ужаса. Бабуля строго одёргивает Сынмина, и цвет его глаз меняется обратно на обычный. — ...И раз нечисть теперь строго под замками, — говорит Чан, красноречиво глянув на Сынмина, — мы должны поддерживать этот порядок и впредь. Все поняли? По кругу разносится неровный шёпот, переросший в согласный гомон. Откуда-то сзади слышится нестройное ржание лошадей, словно вторящее уговору. Сынмин теперь выглядит погрустневшим, особенно на фоне приободрённого Чонина. Хёнджин залипает в точку между ними, больше не слыша фоновых разговоров и шума. Кажется, его охватывает умиротворение, какого он не ощущал довольно давно. Тепло от огня, жужжащие на неизвестном языке голоса, обдувающий волосы свежий ветер... И пусть он далеко, скорее всего, многим дальше, чем он может себе представить, и от родителей, и от своего мира... Наверное, где-то глубоко внутри он даже постепенно смиряется со своим положением. — Феликс, ты что-то зачастил к нам, — шепчет Чан на грани слышимости, но Хёнджин всё равно ловит его шёпот. — Раньше всё у себя сидел... — Да? — искренне удивляется Феликс. — Мне казалось, я у вас на каждом собрании... Да неважно. Их перешёптывания исчезают в мягкой песне, что затягивает Минхо под гитарные переливы. И Хёнджину хочется вступить в хор цыганских голосов, разделить это таинство с ними, но... Он не знает слов этой глубоко печальной, но прекрасной песни о проклятии любви. И ему даже всё равно, что его плеча касается чужое, худощавое; ведь он может на него положиться и расслабиться. Хотя бы сейчас, всего лишь на этот вечер...