вилами писано, судьбой предписано

— Кто вообще этот колдун? — А как вы с папой познакомились? Чан отшатывается от одновременно заданных вопросов, по инерции усаживает зад на табурет. Хёнджин и Чонин, замершие на пороге кухни, переглядываются. Хан, копошащийся у печи, закатывает глаза. — Я не хочу этого знать, — говорит он ворчливо и выходит в сени. Хёнджин думает, что в этом доме проще совсем не закрывать дверь, чем слушать её постоянные хлопки. Подумать только, он уже почти две недели находится здесь... И всё это время в мыслях крепко сидит этот загадочный колдун из леса. — Ох... — Чан вздыхает, обнимая ладонями уже остывшую чашку с чаем. — Это было давно... ...Канун ночи на Ивана Купалу наполняется восторженным гулом, восхищением и воодушевлением. Деревенские ждут, когда смогут выйти на берег Озера, искупаться под звёздным небом, развести огромный костёр, чтобы затем всю ночь устраивать вокруг хороводы и прыгать через огонь, взявшись за руки с наречённым. Старая забава, почти канувшая в Лету, но не в этой деревне. В эту ночь нечисть не смеет прерывать священный ритуал людей. Русалки не кажут носа из воды, лишь бередят поверхность Озера тревожными шёпотками. Черти уходят вдоль реки на своё кострище, веселиться от души среди огненных столпов и гари. Лесные жители и вовсе не покидают чащу, предпочитая скромно отмечать праздник на болотах или в окружении цветов. Ночь на Ивана Купалу — время раздолья молодости, страсти, такой, что подвластна лишь людям. Чан неспешно собирается из дома, оставляя своего отца на попечении бабули Сыльги. Он уже с утра приложился к стакану, опустошив практически весь запас своего самогона. Чан качает головой, наблюдая, как отец корчится от головной и душевной боли на диване в гостиной, но сопротивляться зову натуры выше его сил. С каждой минутой всё стремительнее набирает обороты его первая мания. Чану стукнуло девятнадцать аж прошлой осенью, а первая мания пришла лишь сейчас, к концу лета. Это так необычно, ведь он — альфа. Причём потомственный, о чём говорит его яркий голубой глаз — наследство от предков, волков, стало быть. По крайней мере, так говорил отец, пока... Чан чувствует, что прямо сейчас ему нужен свежий воздух. Он и рад бы принять участие в песнопениях на берегу, весёлых шатаниях по полянам в поисках папоротника, да даже не прочь и через костёр прыгнуть разок-другой. Но... он знает, что его наречённый, если таковой и есть, ещё не определился. Очевидно, что это какой-то омега, вероятно, цыганской натуры и горячей крови... однако у Чана нет того особого влечения, что бывает у истинных пар. И запоздавшая мания тому только подтверждение. Сердце глухо бьёт в грудную клетку, обтянутую чёрной отцовской рубашкой, — Чан уже давно вымахал в плечах, превратившись из стройного юноши в крепкого, мускулистого мужчину. Годы работы на поле дали о себе знать, и теперь он признаётся себе не без гордости, что является мечтой многих и многих омег. Он частенько ловит на себе заинтересованные, а порой и завистливые взгляды. Но... все чуждые ему запахи не привлекают нутро. Обострённое чутьё несёт его на Озеро. Как и всю неделю до сегодняшней ночи. Словно что-то берёт за ручку и ведёт Чана туда, к стелющемуся над водой туману и болотистым ароматам. И ещё издалека он понимает, почему его так тянет сюда. В камышах трепыхается русалка. Её длинные синие волосы запутались в зарослях, и это вызывает у неё злобное шипение. Чан застывает на берегу, вглядываясь, вслушиваясь, внюхиваясь. Нет, ему не может казаться. Это русал, да ещё и омега... Он невероятно красивый. Чан слышит его запах, простой, понятный, но от этого не менее желанный; сладковатый, травянистый, он щекочет язык и заманивает. Его собственное нутро чует: у этого омеги сейчас самый пик цветения. Ему сложно сопротивляться зову, такому приятному запаху; но он просто смотрит издалека, как пытается освободиться запутавшийся русал. Впрочем, надолго его не хватает: кожу покалывает в ясном желании. Чан скидывает ботинки и заходит в воду. Русал замирает, почуяв чужой запах, втягивает его носом и чуть ли не захлёбывается воздухом. Он тоже чувствует манию; их запахи скрещиваются, смешиваются во что-то необычное, не существующее в этом мире. — Привет? — говорит негромко Чан, осторожно приближаясь с поднятыми руками, показывая, что безобиден. — Тебе помочь? — Было бы как раз кстати, — отзывается омега, и его голос сладко ласкает слух. Чан знает, что русалы опасны по своей сущности. Это водные хищники, заманивающие в своё логово заблудших прекрасной гортанной трелью, а затем пожирающие их плоть наживую. Но... что-то в этом юноше кажется Чану прекрасным, совсем не опасным, скорее наоборот. Несмотря на сердитое выражение лица, его щёки вызывают умилительное желание ущипнуть их. — Я... прости, придётся отрезать волосы, — осмотрев со всех сторон омегу, говорит извиняющимся тоном Чан. — Если ты... — Да режь уже! — почти выстанывает русал, и Чан понимает: омежье начало рвётся наружу. Так же сильно, как его животная альфа-натура тянется навстречу ему. Чан достаёт из кармана на штанах складной ножик, одним лёгким движением обрубает длинную шевелюру и сразу отходит подальше, ненароком любуясь. Тело русала, что видно над водой, такое тонкое, хрупкое, как веточка. Кожа словно светится под луной, а может, то просто капельки воды, застрявшие на груди. Оставшиеся волосы обрамляют круглое личико, и Чану оно кажется милым, особенно с этим румянцем на щеках. Омега выдыхает и одним махом оказывается рядом, выпрямляясь во весь рост. Его хвост испаряется, оставляя после себя розоватую пену, тут же исчезающую в прозрачной глади воды. Русал смотрит прямо в глаза Чану, посылает свои феромоны, кусает нижнюю губу. Осматривает точно так же, жадно, оценивающе, с головы до паха. Омега чует в этом мужчине цыганскую кровь, альфу, они смешивают его алкогольный шлейф в убойную смесь, кружащую голову. И так хочется коснуться пухлых губ, ощутить, каковы они на вкус; так же они терпки, как и его запах? Чан едва не плюхается в воду, когда бывший русал нападает на него, вжимается своим разгорячённым телом, плещет на него водой. Шёлковая рубашка тут же намокает, облепляет его торс, заставляя им любоваться. — Как тебя зовут? — спрашивает русал, ведя прохладными пальцами по оголившейся груди Чана вниз. — Я Бин. — А... Чан. И этого достаточно. Бин приникает к нему, раскрывает его губы своими и втягивает в поцелуй. Запах проникает внутрь Чана, будоражит сильнее, заставляет кровь бурлить. Этот омега... так сладко и так мучительно приятно цветёт... У Чана сводит живот, когда Бин разворачивается к нему спиной и льнёт к его груди лопатками, как какой-то зверь, ищущий ласку. Его задница трётся о промежность Чана, и в его штанах всё моментально твердеет, не оставляя надежды сбежать. Он будет совсем глупым, если упустит такой шанс и откажется от омеги, что так бесстыдно предлагает себя ему. Он впивается ногтями в его ягодицы, прижимает сильнее, чтобы тот ощутил его возбуждение. Штаны мгновенно намокают от чужой смазки, и Чан легко спускает их вниз, прямо в воду, охлаждающую их лодыжки. И столь замечательный контраст усиливает только шумное дыхание Бина, уже ходящего по грани собственного вожделения. Он елозит, безмолвно умоляя, но всё же тихо вскрикивает, ощутив в себе пальцы. — Первый раз? — шепчет ему на ухо Чан, лижет мочку, целует в шею. — У меня тоже. — А-ах... — раздаётся в ответ глухое и тут же стирается стоном удовольствия. Натура вновь берёт вверх, не давая разумно мыслить и действовать осторожно. Впрочем, Бин вовсе не против, даже подаётся навстречу, сам насаживается, изгибается. Его спина влажная уже от пота; Чан языком ведёт от шеи на плечо, оставляет лёгкий укус. И снова инстинкты диктуют свои правила, требуют впиться в шею основательно, оставить несмываемый след, пропитать это девственное тело собственным ароматом. Но он сопротивляется, яростно вбивается, хрипло выдыхает, почти рычит. Мягкие стоны Бина звучат в такт, а сам он едва держится на ногах, и Чан разворачивает его к себе, поднимая на руки. Глаза омеги расширяются в удивлении и восторге; он держится ногами за талию альфы, пока тот заходит дальше в Озеро, чтобы вода качала их на волнах, задавая нужный темп: медленный, мягкий, дразнящий. Губ снова касается мокрая сладость, передаёт жаркий стон между. Чан не ощущает усталости; лишь желание, плещущее внутри, мотает его состояние от нежности до необузданной похоти. Ещё и Бин горячит своей жаркой инициативой, забираясь языком в его рот. Душа будто рвётся на части и стремится покинуть тело вместе с жидкостью. Чан горячо выдыхает в подбородок Бина, продолжая удерживать его на руках. Глаза напротив округляются в ужасе. — Ты... что сделал?.. — шепчет он еле слышно. — А как ты думаешь? — ехидничает Чан. — Не бойся. Мы разные виды, ничего не будет. Услышав это, Бин снова расслабляется, и Чан, поднакопив силы, перехватывает его поудобнее, чтобы отнести на берег. О, они ещё далеко не закончили; взволнованные волны за его спиной клокочут от предвкушения, вторя его замыслу. Однако планы восхитительно ломаются, когда Бин властно роняет его на траву и седлает бёдра, сам начинает движения. И Чан вливается, крепко держит его за талию, легонько постанывает через прикушенную губу. Запахи сладкой водки мешаются внутри с ароматом клевера, что примят его спиной, подгоняют желание по кровотоку, толкают внутреннего зверя высвободиться поскорее. Но как он может, когда его руки обнимают такое податливое тело? Когда горячие пальцы касаются его лица, а большой прокатывается по губе? Когда тихие стоны мешаются с громкими выдохами и застревают в разгорячённом воздухе между? Когда они изливаются за ночь столько раз, что и подумать страшно... Омега оставляет его на рассвете, вытянув все силы по капле, во всех смыслах. Уставший, но довольный своим первым сексуальным опытом, Чан медленно бредёт домой, любуясь восходом. Всё тело налито приятной истомой, а в голове — удивительно легко, пусто. Однако на пороге дома его охватывает тревожное волнение. В окне гостиной колеблется неровный свет, будто отец так и не ложился спать. Чан тихо заходит в дом, на цыпочках проходит мимо прикорнувшей в его спальне бабули, попадает в пропахшую спиртом комнату. Кажется, этот запах прочно впитался не только в стены дома, но и в него самого, обозначив его феромоны для всех. Отец, судя по всему, даже не двигался с момента, как Чан оставил его вечером. Его седые, совсем не по возрасту, кудри лежат на покрытом испариной лбу. Глубокие морщины испещрили когда-то бывшее суровым лицо, теперь уже бледное и худое. После смерти папы отец старел всё быстрее, угасая, как прогоревшая свечка. — Отец?.. — зовёт его Чан. Мужчина приоткрывает один глаз и глухо стонет от пронзившей всё тело боли. — Ты как?.. Мужчина не отвечает. Его взгляд упирается в стену позади Чана, мутнеет, а на глазах застывают слёзы. Внутри Чана всё переворачивается, отвратительным комом смешивая внутренности в один жгучий комок ужаса. — Ан... — шепчет одними губами мужчина, и его ладонь на ощупь ползёт к руке Чана, холодными пальцами сплетаясь с его. — Чан... — Отец?.. — В голос пробирается дрожь. Как бы ни храбрился Чан, он не может сопротивляться нахлынувшей горечи. — Отец!.. — Береги... Хана... сын... — выдавливает из себя отец, в последний раз взглянув на мокрое от слёз лицо Чана. Отец умирает, держа своей безжизненной рукой горячую ладонь уже рыдающего во весь голос Чана. На звуки плача прибегает проснувшаяся бабуля и сразу понимает, в чём дело. Она обнимает осевшего на пол Чана, приговаривая какие-то глупости ему в плечо, поглаживает по голове и успокаивает, совсем как ребёнка. Как несколько лет назад, когда умер папа... ...Деревня погружается в скорбь. В каждом доме слышны плач, причитания, мольбы за ушедшего барона. Даже несмотря на то, что все дела в деревне давно пришли в упадок после смерти Ана, всё же, жители чтили и уважали барона Кана. Никто не считал их виноватыми за то, что оба пали жертвами жестокого родового проклятия. Чан впервые пробует огненную воду на вкус, когда тело его отца погружают на самодельный плот и обливают горючим, чтобы затем поджечь и отправить вверх по реке Нави. Старейший ритуал, призванный освободить страдающую душу от грехов, который Чан наблюдал с малолетства, теперь невыносимой болью оплетает сердце. Языки пламени жадно пожирают дерево, добираются до обмотанного простынями тела. Маленький Хан, обнимающий Чана за талию, зажмуривается и отворачивается. Запах жжёной плоти тошнотворно крутит внутри, и плещущийся в желудке спирт просится наружу. Горящий плот ускользает по течению вдаль. К ним подходит заплаканная, но не упавшая духом Бёль под руку с Ханылем. Они осторожно забирают дрожащего Хана, уводят за собой, ни слова ни говоря. Чана колет запоздалое чувство вины: братишка ни в чём не виноват. Ему пора вернуться... Он хочет, чтобы теперь семья воссоединилась под одной крышей, но горько осознаёт, что это невозможно. Скопившиеся за несколько лет деревенские заботы теперь ложатся на его плечи. Неугасающая печаль висит над деревней тёмной, тяжёлой тучей, что копит в себе влагу для последующей бури. Огороды приходят в запустение один за другим, скот жалобно блеет в загонах, а праздники больше не вызывают восторга и интереса. Люди прячутся по домам, шепчут молитвы Велесу, проливая слёзы в свете неровного пламени свеч. Одна и та же ошибка повторяется вновь: жители, сами того не зная, обрекают деревню на худшее. На запах страданий и навстречу унынию приходит всё больше нечисти. Они питаются чужими слезами, вдыхают запахи нервозного пота, купаются во вселенском горе. Им уже всё равно на установленные порядки; кугуары не успевают очищать священный Дуб от приливов чёрной, гнетущей силы нечисти. Вечнозелёная верхушка дерева начинает угасать, исчезает его тёплый свет, а сам ствол гниёт, сохнет, разрушается. Озеро, пресыщенное слезами жителей, выходит из берегов. Теперь люди просто боятся появляться на улице. Бессовестная нечисть творит всё, что ей вздумается: портит вещи, зарубает скот, сношает всех без разбору. За столь короткое время едва промелькнувшая надежда Чана на восстановление деревни вновь умирает, падает на дно стакана со спиртом. Он не может смотреть в глаза Хану, что ждёт его каждый вечер в доме Бёль; бабуле, что отвечает за всё его хозяйство; даже Бёль, что незримо присутствует рядом и молчаливо поддерживает. Он едва-едва перенял обязанности барона, но не смог их удержать. Всё рушится, так и не успев обрасти чем-то хорошим. Его дом, бывший когда-то пристанищем веры, куда приходили за советом и добрым словом, опустел. Совсем как душа Чана. Очередной день в его безрадостном существовании начинается... странно. Вся деревня будто замирает, устало засыпает; не слышны тихие перешёптывания за дверьми, да даже нечисть прячется, не хулиганя на улицах и не пугая оставшихся животных. Чан выходит на крыльцо, морщась от яркого света. Он не видел солнца уже давно: небо покрыто серыми, косматыми тучами, сейчас ещё и яростно плывущими в сторону Озера, подгоняемыми холодным ветром. Мимо мостков проносится стайка ласок, юркает между деревьями и скрывается в лесу. Чан переводит взгляд на возвышающиеся далеко за домом деревья. Он перестал гулять по лесам и наслаждаться девственной природой ещё тогда, когда папа Ан носил под сердцем Хана. Да и к чему, когда лесную чащу уже сто лет как населили лешие... Запутают тропки, заведут в самую глубь, заметут следы — и поминай как звали. Теперь же туда не пробраться: всё поросло густым кустарником, чертополохом и высокой травой, не протиснуться. В груди скрежещет лёгкий испуг; кажется, что там, за деревьями, кто-то есть. Он наблюдает за домом, выискивает слабые места, чтобы позднее напасть и вгрызться в самое больное. Чану не по себе: его чутьё не может обманывать, он ощущает чьё-то присутствие за кромкой леса. Додумать не даёт подошедший к дому Ханыль. — Чан. — Его голос встревоженный, полный участия. — Как ты? Чан машет головой, тут же стрельнувшей болью в виски. Сколько он выпил накануне?.. Ему страшно, что он превращается в своего отца... — Нечисть совсем распоясалась, Чанни, — мягко продолжает Ханыль, подходя ближе и втягивая воздух носом. — Нам нужно с этим что-то делать... — Я... — Глотка пересыхает: он разучился разговаривать с кем-то, кроме себя. — Я никудышный барон, Ханыль. Я не могу держать всё в своих руках!.. — Ну-ну, — качает головой мужчина и усаживает Чана на крыльцо. — Не горячись. Всегда можно найти путь... Вокруг повисает тишина. Напряжённая, непривычная; даже лошади не переговариваются в стойлах, а несушки на заднем дворе не кудахчут друг на друга. Природа словно погружается в сон... Чан чувствует, как по спине бегут мурашки. Ветер меняет направление, теперь бросается в сторону леса и шебуршит там в кронах деревьев. Ханыль тоже замечает перемену и хмурится. — Неспокойно сегодня... — говорит, глядя на дорогу к Озеру. — Волны бушуют. Скот тише воды, ниже травы. Даже... — Нечисть не слышно, — заканчивает Чан. Неужели... грядёт что-то ещё хуже?.. Вечер наползает на притихшую деревню медленно, словно нехотя; мол, я здесь только ради встречи с полной луной над Озером. Чан плетётся по берегу, шатаясь из стороны в сторону и размышляя, появится ли сегодня знакомый русал. Однако волны лишь накатывают друг на друга, не давая однозначного ответа. Вероятно, то была первая и единственная их встреча... Обострённый тревогой слух альфы чует чужое приближение. Чан резко оборачивается, и внезапно пропадают все прочие звуки. Волны, успокоенные неведомой силой, больше не бьются о берег, пытаясь поглотить больше суши. Ветер не обрывает листву с деревьев. Чан видит перед собой незнакомца в длинной накидке с капюшоном, что стоит под склонившейся перед ним ветвью. — Ты... кто? — несмело спрашивает Чан, чтобы скрыть прокатившийся по всему нутру страх. — Моё имя Феликс, — низко проносится над землёй, бередит мурашками под кожей. — Я услышал ваш зов о помощи. Голос незнакомца полон силы; той, которую трудно объяснить так, чтобы не сойти с ума. Чан замечает под капюшоном голубые глаза, будто светящиеся под светом луны. А может, ему всё мерещится от похмельного дурмана и всплеска чувств. Незнакомец делает шаг вперёд, и ветер доносит до Чана его запах. Лесной, многогранный, почти что окутывающий и переносящий в чащу из зеленеющих стволов. Он проникает в каждую клеточку души, зовёт с собой, и ему попросту невозможно сопротивляться. Чан мотает головой, силясь прогнать наваждение, но получается с трудом. Незнакомец не даёт ему избавиться от своего навязчивого присутствия, лишь усиливая феромоны. Этот альфа слишком силён... — У меня достаточно сил, чтобы справиться с нечистью, — снова говорит он, и Чану слышится в его голосе журчание воды. — Если вы позволите... — Как долго ты здесь? — спрашивает Чан, рассматривая Феликса во все глаза. — И как много знаешь?.. — Недолго, — отвечает тот, сбрасывая капюшон, и Чан видит его длинные белые волосы. — Но достаточно, чтобы принять решение помочь. — Ты... нечисть? — осторожно уточняет Чан. — Нет. Ну, если магия здесь считается проявлением нечистой силы... — усмехается Феликс. Он делает взмах ладонью, и по его ноге ловко взбирается маленькая ласка, юркая в широкий рукав мантии. — Колдун, значит... — тянет Чан, наблюдая за происходящим. — Так значит, ты можешь помочь? А... что потребуешь взамен?.. — Дом, — раздаётся незамедлительный ответ. — Я... потерял свой. Чан считает лишним спрашивать больше и согласно кивает, протягивая ладонь. Бледные маленькие пальцы обхватывают его, загорелые и мозолистые, скрепляя сделку. И в этот же самый момент раздаётся раскат грома, и нависшая над Озером туча прорывается проливным, но тёплым дождём. Феликс держит своё слово, данное в ту ночь на берегу. Всего спустя каких-то две луны он, Чан и Ханыль втроём отлавливают и запирают всю до единой нечисть в лесу, откуда и пришёл этот загадочный колдун. Он создаёт магическую защиту, что сдерживает нехристь и всплески её нечистой силы, пока Чан созывает собрание оставшихся старейшин для решения дальнейшей судьбы нечистых. — Изгнать! Сжечь! Убить! — звучит со всех сторон. Приободрённые жители потихоньку приходят в себя, возвращаются к хозяйству. А как иначе! По улицам теперь можно ходить без опаски. Дворы постепенно наполняются позабытыми звуками возни, перекличкой скота, неловким смехом детишек. Озеро больше не плещет пеной на берег, реки успокоены и тихи. Деревня очень медленно, но хотя бы внешне возвращает себе свой прежний вид. — Я думаю... — говорит бабуля Сыльги, выставив вперёд руку. — Им следует дать второй шанс. — Какой шанс? Они напали на нас в самый уязвимый миг! — восклицает старик, сидящий справа от Чана. — Ты погляди, во что Холь превратилась! — Они же не виноваты, что их приманивает горе, — мягко возражает Сыльги, смотря прямо на Чана. — Дуб для них — что свет для мотыльков. — Да и поделом, пусть сгорят! — раздаётся чей-то злостный выкрик. — Мы не хотим повторения истории с Аном!.. Голос внезапно смолкает. Его обладатель понимает, что ляпнул лишнего, и опасливо смотрит на Чана исподлобья, но тот, кажется, даже не слышит, размышляя о своём. Спиной он ощущает присутствие Феликса, замершего за дверью гостиной, и машет рукой, призывая колдуна присоединиться. — Что ты думаешь, Феликс? — обращается к порхнувшему внутрь колдуну Чан, не обращая внимания на съедающие их любопытствующие взгляды. Феликс ёжится; очевидно, он не привык быть у всех на виду. — Как нам поступить с нечистью? Феликс несмело оглядывает всех присутствующих. Цыгане смотрят на него выжидательно, не шевелясь, вверив свои судьбы в его руки. Он глубоко вздыхает. — У вас два пути, — выдаёт он низко. — Либо вы их запираете, либо... Убиваете. — Мы их запирали, и к чему всё привело? — снова возмущается кто-то из круга, и начавшийся гомон голосов перекрывает зычный выкрик бабули Сыльги: — А вы их спросить не хотите, как нам с ними поступить? — Её глаза темнеют, полыхая от ярости. — Они тоже живые существа! — Я уверен, что они примут наш выбор, — говорит ровно Феликс. — И потому рискну высказаться за всех. Вам нужен иной ритуал. Абсолютно все замолкают, теперь таращась на излучающего уверенность колдуна во все глаза. Тот указывает пальцем на сидящего в сторонке Ханыля и говорит: — Вам не нужно пожирать нечистую силу. Это забирает ваши силы, и поэтому кугуары меняются раз в год. Они быстро выдыхаются. — И... что ты предлагаешь? — слышится несмелое из угла, на что Феликс даёт незамедлительный ответ: — Ужесточить. Раньше они гуляли так, как им вздумается. Я могу очистить Дуб от тёмной магии, чтобы запереть их в человеческом обличии навсегда. — Нельзя, — вновь возражает бабуля Сыльги. — Им нужно бывать в истинном облике. Хотя бы в полнолуния, таков порядок их мира. — Так неправильно, — спорит старик. — Они гости в нашем мире, почему мы должны им уступать? — Если возьмёте грех на душу, то прошу, — резко кидает Сыльги. — У них тоже есть семьи. Дети. Сёстры, братья. В других мирах, да, но если они выбрали нашу деревню для жизни, это что-то да значит. Моё слово таково. Все присутствующие замолкают и выразительно смотрят на Чана, ожидая его окончательного слова. Тушуясь с непривычного внимания, он встаёт с места и кивает Феликсу. — Делаем так, как сказал колдун. Ты сможешь запечатать их силу? Феликс уверенно кивает. По толпе сидящих проносится неровный шёпот, а затем негромкие хлопки. — Я очищу Дуб, и теперь не будет нужды поглощать тёмную силу среди его ветвей, — говорит Феликс, и его голос словно плывёт над головами. — Всё, что останется, это снятие завесы, скрывающей магию. — А это... — подаёт голос Ханыль, наклонившись вперёд и сощурившись. — Всё как раньше, — слегка усмехается Феликс. — Только теперь в полнолуния. Раз в тридцать дней. — И праздники, — смело вставляет Сыльги не терпящим возражения тоном. — Да, — кивает Феликс. — В полнолуния они смогут являть истинный облик и выходить гулять по деревне. Исключительно ночью. А в праздники... Он задумывается, сморщив нос, и Чана озаряет идея. — Наш народ верит, что реки — проводники в другие миры, — говорит он, понизив голос почти до хриплого шёпота. — А что, если в праздники они смогут уходить в свои миры по воде? Ну, увидеться с семьёй, обняться и тому подобное? — Я попробую, — решительно говорит Феликс и окидывает всех взглядом. Не встретив в ответных ни возражений, ни других предложений, он кивает. — Я видел у вас избушку в лесу... — Она твоя, — машет ему рукой Чан. — Раньше там жил местный знахарь, но теперь... — Я могу быть лекарем, — тут же отзывается Феликс, расплываясь в улыбке, и Чану чудится еле уловимый аромат садовой вишни. — Я пошлю людей убрать оттуда хлам и старые вещи, — говорит барон, расправляя плечи. Теперь ему видится, что в глазах всех остальных он действительно становится таковым. Что ж. Пора приниматься за дела... ...Чан замолкает, выдохшись от долгого рассказа, и замирает, уставившись в одну точку. Хёнджин переводит взгляд на окно, замечая, что уже темнеет. Воздух рядом невесомо колышет травянистый запах. — Ты... не рассказывал мне об этом... — тихо говорит подошедший неслышно Хан. Чан вздрагивает, стряхивая с себя картинки захватившего память прошлого. — Про отца... — Он умер с твоим именем на губах, Хан-а, — тепло говорит Чан, и его взгляд вновь заволакивается дымкой, устремляясь в никуда. — Может, так не казалось, но он любил тебя... По-своему, но всё же. Хан фыркает, исчезая в одной из комнат, а Чонин подозрительно шмыгает носом. Чан поворачивается к нему с умилительной улыбкой и тянется ущипнуть за щёку; заворожённый рассказом, тот даже не сопротивляется, только шипит в недовольстве. Наблюдая за этой маленькой семейной перепалкой, Хёнджин чувствует себя до одури странно. Он... завидует?.. — Да уж, — тянет он, прокашлявшись и заставляя альфу отлипнуть от своего сына. — Как говоришь, ваше Озеро зовётся?.. — Да никак, оно единственное в деревне, — пожимает плечами Чан. — У меня есть название, — хмыкает Хёнджин. — Блядское Озеро. На нём все сношаются, блять. Чонин хихикает, но тут же сжёвывает смех под строгим цоканьем отца, а сам Чан возмущённо оборачивается на довольно лыбящегося Хвана. — Ты мне мелочь не учи всякому... — тянет он показательно угрожающим тоном, но Хёнджин слышит в его голосе тщательно скрываемую смешинку. — Понахватается ещё всякого, не дай Велес. — Отец, единственное, чего я здесь понахватаюсь, это... — Сынмин! — вдруг орёт из другой комнаты Хан, выбегая с бешеным блеском в глазах. — Я пришибу этого чёрта поганого! Он хватает кочергу и выбегает из дома, роняя отборные цыганские ругательства. Оставшиеся на кухне переглядываются, и Чан осторожно поднимается с места, чтобы посмотреть, чтó так сильно взбесило брата. Заглянув в спальню, он тут же срывается в дикий хохот, вынуждая Хёнджина с Чонином с любопытством заглянуть следом. Прямо посреди комнаты красуется аккуратная свежая лепёшка из навоза, заботливо уложенная на любимую косынку Хана. — Ну, Чертиле пизда, — констатирует Хёнджин с ухмылкой, однако Чан возражает: — Бабуля Сыльги не даст его в обиду. И Хёнджин отчётливо видит, как Чонин мгновенно мрачнеет и стирает веселье с лица. Кажется, этот чёрт только что развязал войну.