вилами писано, судьбой предписано

С самого утра Хёнджин слышит мерзкое хихиканье над ухом, но не может заставить себя раскрыть глаза. Ему так хорошо под тёплым одеялом, а мягкая подушка кажется чуть ли не самым приятным, что вообще когда-либо было в его жизни. Он уже не помнит, когда в последний раз вырубался хотя бы до полуночи. Отсутствие интернета и других развлечений, помимо работы мальчиком на побегушках у двух братьев, вынуждает ложиться и просыпаться рано. Нагруженный даже самыми простыми делами по дому, Хван к вечеру ощущает дикую усталость и сонливость. То ли тепло от печи так сильно плавит мозг в кашицу, то ли активный каждодневный физический труд не даёт даже времени на то, чтобы соскучиться по привычным занятиям... Хёнджин точно не знает. Одно он знает точно: ему придётся несладко, когда снова начнётся так называемая мания. Сейчас он в окружении огромного количества альф, и вряд ли ему здесь помогут. Хёнджин научился предсказывать свою похоть сильно заранее, но здесь, в этом мире, все его радары сломались к хуям сразу после того, как... Воспоминания о той несчастной ночи будят Хёнджина мгновенно, по щелчку. Он подскакивает на уже ставшей родной кровати, замечая огромный след от пота на подушке. Ладонь забирается в волосы, но он не может пропустить прядки между пальцев. Теперь они все спутаны, кое-где заплетены в неаккуратные, неуклюжие косички. Значение утреннего смеха приобретает смысл. Чертила не оставляет своих привычных шалостей. Хёнджин поднимается с постели, с хрустом потягивается, втягивает запах деревенской избы носом. Кажется, он начинает привыкать не только к режиму, но и к этим необычным ароматам, обитающим во всём доме. За стеной он слышит возню Хана, громкие переругивания мелких, тихий смех Чана, и... это что, колдун снова заявился?.. Хёнджин осторожно выглядывает из комнаты, хватая голыми лодыжками прохладный воздух: на кухне с вечера не топилась печь, ибо Хан исчез накануне на таинственный ритуал полнолуния. Хёнджин застывает на секунду; прошёл месяц, как он попал сюда... подумать только... Целый месяц вдали от семьи и привычной жизни... Сказал бы ему кто года два назад, что он сможет так долго протянуть без телефона и регулярного секса, на смех бы поднял всех этих идиотов. Однако ж вот... — Чертила, не действуй мне на нервы! — вскрикивает Чонин и со всей силы пихает Сынмина в грудь, так, что тот отлетает прямиком в объятия Хана. — Куда ты дел гребень моего папы?! — Да на чердаке он, тысячу раз повторил тебе! — теперь кричит уже сам чёрт, разозлённый не на шутку. — Где-то между кучами хлама кинут, я больно смотрел, куда бросал! — Что это с ними? — тихо спрашивает Хёнджин спину Чана, подкрадываясь сзади. — Развлекаются, — пожимает плечами Чан, вздыхая. Его лицо на секунду озаряется. — Ребятня, я придумал вам занятие. — Ну, не-е-е-ет, — синхронно выдавливают мелкие, и Хван хихикает. — Пойдите оба на чердак и найдите гребень. Заодно приберётесь, я туда лет десять на заглядывал, — выдаёт приказным тоном Чан и довольно потирает руки. — Чонин, ты за старшего, выкинь всё, что посчитаешь ненужным. — Ага, начну с Чертилы, пожалуй, — хмыкает коварно Чонин и поворачивается к тут же улизнувшему Сынмину. — Сюда иди, чёрт поганый!.. Он вбегает по шаткой лестнице на третий этаж, потревожив старые половицы своей бушующей силой. Внутри крутится настоящий ураган эмоций. Как этот чёрт прознал, что вот именно сегодня ночью Чонин захочет взять с собой на Озеро старый гребень папы, и так искусно, пусть и на отвали, спрячет среди скопившегося на чердаке мусора?.. Этот посланник из Подземья давно напрашивается на хорошую взбучку!.. Чонин осторожно вползает на чердак, внимательно осматриваясь в полумраке. Сквозь заколоченное окошко, хоть и совсем плохонько, но пробивается солнечный свет, и в его лучах пляшет многолетняя пыль. На первый взгляд комнатка кажется пустой, но Чонин ведёт носом и ловит совсем едва заметный запах жжёного дерева. Слева. Он резко хватает темноту рукой, напарываясь пальцами на чужое тело, и вытаскивает на свет тихо смеющегося Сынмина. Впрочем, улыбка исчезает сразу, как его спина оказывается вжатой в груду сложенных друг на друга коробок. Чонин от души шлёпает его по плечу, не скрывая своей злости. — Ищи гребень, Чертила, — доносится грозно от него. — Как скажешь, Русалка, — поддразнивает его Сынмин и на ощупь ползёт по хламу вперёд, послушно ощупывая каждый предмет, каждую соринку. — Помогай, цацка-то твоя. — А по чьей милости она здесь оказалась? — бурчит уже остывающий Чонин. Его рассеянный взгляд скользит по коробкам, мешкам, кускам досок, цепляет трухлявый комод в самом углу. Рядом валяется куча какого-то тряпья, вероятно, старая одежда Бати. Обоняние ловит присутствие ещё нескольких живых существ, и аккуратные кучки их экскрементов подсказывают Чонину их вид. Он ухмыляется и вскрикивает, пугая дёрнувшегося чёрта: — Крысы! О Велес, как страшно! Вопреки ожиданиям, Сынмин не сбегает, сверкая пятками, обратно в дом. Вместо этого он всматривается в темноту, вслушивается, затем кивает. — Они безобидные, — говорит он ровным, странным тоном. — Ты что, боишься этих маленьких зверёнышей?.. — Чертила, я тебя не понимаю, — тянет Чонин с подозрением в голосе. — То телёнка обнимаешь, то с крысами разговариваешь... — Ты видел? — вдруг смущается чёрт, чем повергает Чонина в ещё большее смятение. — Никому не говори, Русалка. — Найдёшь гребень — не скажу, — машинально отзывается Чонин, даже не думая глумиться. Ему мерещится румянец на щеках чёрта, но полумрак комнаты не даёт удостовериться либо же опровергнуть это наблюдение. Он прислоняется к стене, складывая руки на груди, и следит за тем, как Сынмин шарит по полу в поисках гребня. Теперь ему интересен не столько сам гребень, а сколько непоколебимость чёрта. Неужели он сделает всё, чтобы его тайну не выдали?.. — Русалка, — тихо зовёт Сынмин и наугад тычет пальцем. — Это он? — Где? Чонин подползает ближе, но не успевает всмотреться, на что показывает чёрт: потревоженные их вознёй коробки кренятся и падают. Сынмин одним движением откатывает их обоих в сторону, роняя Чонина на своё напряжённое тело сверху. Коробки с рассохшимися мешками успешно пролетают над ними, обдав остатками мусора, и замирают с противоположной стороны. Чонин тоже замирает, вбирая кожей тепло чужого тела. Это... так дико и непривычно. Он может чувствовать своей грудной клеткой сердцебиение Сынмина, и это шпарит по ушам горячим. Уже пришедший в себя чёрт вдруг нагло ухмыляется и щипает Чонина за ягодицу, заставляя того несдержанно вскрикнуть прямо в его лицо. — Развратник!.. — возмущается Чонин, вскакивая и потирая задницу. — Чё творишь!.. — Мне положено, я же чёрт, — самодовольно ухмыляется Сынмин, поднимаясь следом и покручивая в руке найденный многострадальный гребень. — А по возрасту давно уже пора. — А мне ещё нет! — припечатывает Чонин и тянется за расчёской. — Отдай! Сынмин протягивает её Чонину безо всяких вопросов и глупых выпадов; но стоит тому только ухватиться за зубчики, как его тут же привлекают вплотную к чужому лицу. Сынмин усмехается и наклоняется прямиком к полыхающему уху Чонина: — Так жаль, что ты ещё не определился... — Ты, вообще-то, тоже, — кидает Чонин, забирая находку из цепких пальцев Сынмина. — Надеюсь, твоя половинка хорошенько надерёт тебе зад! Хотя, нет, ты так легко отделаешься... Пусть тебя в Озере утопят, Чертила драный! — Какой ты грубый, — притворно обижается Сынмин, следя за тем, как смущённый Чонин сбрасывает весь хлам на пол чердака и ворошит его ногами. — Я же не умею плавать... — Вот именно! — бросает Чонин и кивает на мусор. — Давай, помогай, а то самолично на Озеро утащу... Хёнджин слушает возню наверху, не переставая улыбаться. Такая добрая перебранка мелких наполняет всю его сущность каким-то душевным теплом. Почти таким же, как от наблюдения за Ханом, старающимся прикрыть яркие пятна на шее воротом рубахи. В бордовых засосах на чужой коже Хёнджину видится прямое обращение Минхо к нему самому. Как будто это его остановит... Наивная пума. — Хан-а, отдохни, — говорит брату Чан, забирая у него деревянную лопатку, которой тот шевелит уже вскипевшее пустое масло. — Я займусь завтраком. Поспи. Хан молча уходит на второй этаж. От него пахнет не только удушливой валерьянкой, но и парным молоком; Хёнджин не поленился и разузнал значения этих ароматов. И всё же, на подкорке упорно не хочет складываться, каким образом эти два странных шлейфа вообще могут сочетаться?.. — Минхо оборотень, считай, большая кошка, — словно читает его мысли колдун, и Хван вздрагивает от испуга. — А валерьянка нравится котам. — Тьфу, ты ещё тут, — выдыхает Хёнджин. Феликс так умело сливается с окружающим фоном, что боковое зрение просто перестаёт его замечать. — А молоко?.. — Хан вырос с Минхо, их запахи много значат друг для друга, — поясняет вместо него Чан, разбивая разом несколько яиц в сковороду. — Всё детство на скотном дворе, бок о бок. Наверное, так пахнет для Хана дом. А валерьянкой бабуля Сыльги отпаивала всю семью, когда нечисть гуляла... — Получается, у вас запахи появляются ещё до определения?.. — уточняет Хёнджин. В его мире это всё происходит намного, намного проще. Сразу перед первыми... манией либо же цветением организм вкидывает новую фишку, только вот запах может быть абсолютно рандомным. — Типа, он зависит от окружения и характера?.. — Наверное, — жмёт плечами Феликс, и Хёнджин машинально переводит на него внимание, рассматривая лицо. Судя по рассказам Чана, этому колдуну уже больше сорока лет, но выглядит он едва ли старше самого Хвана. Какими травками он умывается, интересно... — У Чонина пока колеблется запах, — продолжает пояснения Чан. — Когда в нём больше русала, он пахнет болотом. Когда человека, то черникой. Как определится, запах установится окончательно. — Дай угадаю, — хмыкает Хёнджин, — мелкий любит плавать и чернику хавать? Феликс смеётся во весь голос, а Хван почему-то мысленно тормозит на секунду. Наверное, этот колдун вырос в лесу, раз полностью и безоговорочно пропах им насквозь. Настолько, что запах мокрых листьев ощущается практически на языке, перетекает внутрь и плещется в желудок. Только не это... — Чан, — кидает встревоженно Хёнджин, застыв и вытянувшись в струну. — У меня проблема... — Ага, — весело отзывается тот и ставит перед ним тарелку с заманчиво пахнущей яичницей. — Сегодня баньку стопим. Тебе пора. Воняешь ужасно!.. — Спасибо за прямолинейность, — бурчит Хван, и теперь все мысли перетекают в другое русло. — С тем психом я больше не пойду. Лучше убейте. Чан хихикает в кулак, а Феликс недоверчиво выгибает бровь. Конечно, он и не в курсе... Да и незачем ему знать. Хёнджин готов перетерпеть холодные умывания в раковине, если ему не придётся оставаться с Минхо наедине. — Одного я тебя пустить не могу, сам понимаешь, — размышляет вслух Чан, заваривая себе большую чашку чая. — С Ханом или Чонином — тем более, я тебе не доверяю. С Сынмином вы мне всю баню разнесёте, чует моё сердце... Остаюсь только я. — Или я, — добавляет тихо Феликс, и его взгляд упирается прямо в глаза поперхнувшегося куском Хвана. — Если не боишься. — Феликс ходит после третьего пара, — поясняет на немой вопрос Чан. — Ну, знаешь, наши боятся Банника... — А?.. — Хранитель бани, — подхватывает Феликс. — Некий дух, что щекочет пятки и хлещет по заднице, если за собой грязь не уберёшь. Я всегда хожу последний. — А ты сам не боишься? — хмыкает Хёнджин. — Я же колдун, — отзывается Феликс таким тоном, с каким мамы учат детишек переходить дорогу. — Что он мне сделает?.. — Да чёрт с тобой, — машет на него рукой Хёнджин, совершенно позабыв про начинающуюся манию. — Я в это не верю. Судя по загадочно блеснувшим глазам колдуна, Хвану стоило хотя бы задуматься, на что он соглашается. Но он слишком сильно поглощён едой, чтобы обращать внимание на переглянувшихся заговорщиков. Чан уходит возиться с баней, оставляя Феликса присматривать за всё ещё разносящими чердак малыми, а Хёнджин зачем-то осматривает уже исхоженный вдоль и поперёк дом барона. Гостиная и тот самый диван, на котором когда-то умер отец Чана, теперь навевают какой-то жути. Две закрытые после инцидента с навозом спальни напротив вызывают смех. Коридор, где постоянно гуляет прохлада и соседские коты из-за хлопающих туда-сюда дверей. Просторная кухня, святая святых единственного омеги в этой семье Хана. По телу ползут мурашки, едва Хван вспоминает смешение запахов на коже измученного за ночь парня. Кажется, его комната находится на втором этаже, и Хёнджин неосознанно держит путь туда, сразу попадая в просторное помещение с расставленными тут и там стульями и креслами. Похоже, именно здесь Чан проводит все свои собрания, если они не собираются у костра. Слева Хёнджин видит дверь, но не решается заходить. Тревожить уставшего Хана кажется ему кощунством, даже для его мерзкой натуры. Здесь отчётливее слышна возня на самом верху, и два переругивающихся голоса периодически накрывает третий, низкий, стелющийся, пробирающийся под кожу... Сладкий привкус на языке тяжелеет, требует никотина, и Хёнджин стонет. Ещё чего не хватало... Дурацкая привычка вылезает в самый неудачный момент. Как раз кстати показывается Чан, забредший на второй этаж в поисках помощника, и Хван кидается к нему. — У вас тут есть сигареты?.. Чан удивлённо отшатывается, но без лишних вопросов удаляется, скрываясь за ранее не замеченной Хёнджином дверью. Он отсутствует пару минут, появляясь взъерошенным, с зажатым между пальцев мешочком. — Это отцовский, — поясняет он и кивает головой в сторону. — Пошли на улицу. Заодно поможешь с водой. Хёнджин согласен на всё, что угодно, если желанный никотин успокоит кипящую внутри кровь и притупит жажду чужого тела. Маловероятно, но всё же лучше, чем ничего. Чан заводит его за угол дома, всучивает мешочек и протягивает коробок спичек. Хёнджин жадно выуживает самокрутку и зажимает губами. Даже так он ощущает, насколько забористый табак намешан в этой сигарете, но отступать уже поздно. Он чиркает спичкой, успешно зажигая её лишь с третьей попытки. Ужасно горький, тяжёлый дым ударяет под дых, забирая остатки дыхания. Хёнджин закашливается, забывая выдохнуть, и горечь вяжет во рту, иссушая слизистые. Чан наблюдает за тем, как корчится Хёнджин, с лёгкой улыбкой во взгляде. — Да, их даже сам отец курил с трудом, — говорит он мечтательно. — Так нахуя ты мне их дал... — сипит Хван, наконец избавив глотку от удушливой вони. — Ты же попросил сигареты, Язва, — усмехается Чан. Кажется, эта кличка теперь плотно закрепляется за Хёнджином, но ему плевать. — Других нет. Ты первый, кто заговорил о них после отца. — Да ну, не верю, что Хан никогда не пытался курить, — тянет Хёнджин. — Да любой подросток попытался бы... — Я... — Чан вдруг мнётся, разом мрачнея. — Не знаю... Хёнджин заторможенно вспоминает, что братья росли порознь. Задумчивое лицо Чана вгоняет его в уныние, и он делает ещё одну попытку затянуться, но бесполезно. Даже со второго раза эта дрянь всё ещё дерьмовая на вкус. Хёнджин с сожалением тушит сигарету, с удивлением замечая, что руки перестали трястись хотя бы сейчас. Сверху внезапно раздаётся шум, треск, и на землю совсем рядом с ними падают остатки выломанных досок. — Ёпт твою душу-матушку, чёрт ебучий! — взвизгивает Чонин. — Тя кто просил?! Хёнджин с Чаном поднимают головы, пялясь на образовавшееся окошко чердака, откуда доносится ругань мелкого и хохот колдуна. Секунду спустя прямо оттуда вылетают коробки, мусор, старые тряпки, и Чан мгновенно меняется в лице. Он срывается с места и бежит обратно в дом, и Хёнджин весело кричит наверх: — Пизда вам, Батя в здании! Все звуки стихают, чтобы через мгновение перекрыться ещё более отборным цыганским матом. Несмотря на подбирающуюся манию, внутри Хвана греется тепло. Такие они все... глупые, нелепые, но смешные. — Язва, поднимай всё с земли, — раздаётся сверху приказным тоном, и Хёнджин тут же никнет. — Тащи в бочку, сжигать будем. — Чертилу туда же закиньте!.. — кричит удаляющийся Чонин и, судя по звукам, получает шлепок по какой-то части тела. — Ах ты!.. Оставшийся мусор вместе с ненужным хламом выбрасывается точно так же, как и минутой ранее. Вероятно, Чан оценил попытку чёрта сэкономить время на выносе мусора из дома. Хёнджин едва успевает подхватывать вылетающие вещи и закидывать в широкую металлическую бочку, расположенную на грядке. Пару дней назад прямо в ней сжигали старые листья, так что от неё всё ещё тянет горелой травой. Или это от него?.. Смешение запахов кружит голову; мокрая земля под ногами, колдунские еловые ветви, прохладный ветер с нотами древесной коры... Хёнджин хватается за бочку руками, сдерживая хлещущее желание изо всех сил. Сердце бьётся где-то в желудке. Сука, как же вовремя... Он старается сосредоточиться на собственном дыхании, привести в порядок пульс, но получается из рук вон хуёво. Его альфа-натура чует омегу в доме и тянет всё тело туда. Но пока Хёнджин ощущает себя способным адекватно мыслить и сопротивляться, он попробует. Сожрёт свою руку, но не станет приставать к Хану на глазах у остальных. Иначе останется не только без неё, но и без других выпирающих частей тела. Лесной запах усиливается, и Хёнджин интуитивно чует приближение колдуна. Его шаги тихие, мягкие, почти неслышные, но этот убивающий шлейф выдаёт его носителя с потрохами. Феликс глубоко вдыхает, давится пропитанным феромонами воздухом и замирает в нескольких шагах от трясущегося Хвана. — Ты в мании?.. — уточняет он, получая в ответ стон сквозь стиснутые зубы. — Позволишь помочь?.. Хёнджин хочет огрызнуться, мол, спасибо, уже помогли одной прекрасной ночью, но еловая смола в воздухе окутывает его чем-то сладким, утягивает, успокаивает бешено колотящееся сердце. Колдун всего лишь касается его плеча рукой, не давя и не напирая, но всему телу физически становится легче. Да что это за альфа такой... — Ох... — скрипит Хёнджин, ощущая наконец возможность вдохнуть полной грудью. — Не знаю, как ты это делаешь... — Это магия, — улыбается Феликс, и по его тону неясно, шутит ли он или серьёзен. — Я могу успокаивать чужие феромоны. Правда, я и не думал, что альфы тоже этому поддаются... — Угу, обновите приложение, — бормочет под нос Хёнджин. — В моём мире никто так не умеет. Ты точно колдун, Колдун. Закономерно, что с баней Чану уходит помогать Феликс. Хёнджин удаляется в дом, чтобы тщательно запереться в своей комнате и не прельщаться запахами спящего наверху омеги. Однако его хитрый план рушится влетевшим в комнату Сынмином, и Хван даже не хочет знать, каким образом тот взломал замок на двери. — Язва, пора бельять меньё, — весело кидает он и замирает на секунду, усиленно шевеля извилинами. — Ой. Ну, ты понял. На. Он кидает комплект постельного белья и тотчас же скрывается в соседней комнате. Естественно, не починив замок обратно. Хёнджин досадливо выдыхает, огорчаясь сразу двум вещам: его не остановит эта дверь, и он не умеет заправлять пододеяльник. От белья пахнет свежестью, каким-то приятным мылом и совсем чуть-чуть полежавшей одеждой. Хёнджин окидывает скептическим взглядом свою постель и решительно принимается за дело. Поначалу пальцы путаются друг с другом, лезут в не предназначенные для них отверстия, застревают между тканью, но затем Хёнджин понимает принцип. Заправив криво-косо простынь, он оглядывает результат своих трудов и удовлетворённо кивает. С подушкой он справляется быстрее, а вот пододеяльник едва не доводит его до трясучки. — Да что за ебень... — пыхтит он, смахивая пот со лба. — Ты как дитё. В комнате появляется тот, кого одновременно меньше и больше всего сейчас хочется видеть Хвану. Хан широко зевает и ерошит волосы, бередя примятые после сна кудряшки. Хёнджину мерещится, что он может слышать его ровное сердцебиение и еле уловимое дыхание. Если этот омега не уйдёт с глаз долой, он за себя не ручается... — Хан, брысь. Так вовремя в комнате появляется обеспокоенный Феликс. Хан запоздало ведёт носом и, ойкнув, исчезает. Запах Хёнджина оседает на рецепторах терпкой вязкой дрянью, совсем как те сигареты отца Чана. А примешать сюда ещё и резкий запах пота... — Как часто у тебя мании в твоём мире? — интересуется Феликс, подходя ближе и почти не глядя заправляя одеяло в несчастный пододеяльник. — Да кто б знал... — растерянно чешет затылок Хёнджин, машинально забирая одеяло у колдуна и благодарно кивая ему. — Я не замечал... У меня что гон, что не гон, одинаково... — Ага, одинаково внутри омеги, — ехидно подсказывает Феликс. — Не смей обижать Хана. Минхо убьёт, а Чан добьёт. — Угу, спасибо за такое своевременное предупреждение, — фыркает Хёнджин. — Только мне это нихуяшечки не поможет... — Разреши помочь тебе сегодня, — понижает голос Феликс и усаживается на постель. — Мне... любопытно, насколько сильно мои феромоны действуют на альф. — Если это снимет гон — я весь твой, — роняет Хёнджин и поспешно добавляет: — Ну. Без всяких этих вот... — Мне неинтересен ты как... как альфа, — хихикает колдун, смотря прямо в глаза стушевавшегося Хвана. — Да и как омега ты, прямо скажем, никакой, поэтому... — А можно без унижений?.. — Коль такой дерзкий, рискни сходить со мной в четвёртый пар, Язва, и доверь свою манию мне. И Хёнджин безоговорочно верит и послушно плетётся вслед за Феликсом тем же вечером, едва темнеет и спадает первый жар в бане. Уже знакомый предбанник рождает ощущение тревоги, но присутствие другого человека всего на какую-то долю охлаждает панику. Да и мания никуда не девается, крутит внутренности и колет возбуждением в животе. Телу как-то мощнейше поебать, что рядом сейчас полуголый альфа; худощавый, бледный, но альфа. Хёнджин окидывает его беглым взглядом, не найдя, за что зацепиться. Однако в паху начинается заинтересованное шевеление, не давая возможности отвести глаза. Феликс, почувствовавший разглядывания спиной, оборачивается и усмехается. — Смотришь так, будто перед тобой омега цветущий, — говорит с издёвкой, и Хёнджин вдруг смущается. — Раздевайся, Язва. Феликс стягивает с себя штаны, в ту же секунду скрываясь в парной. Попавший в лёгкие влажный пар заставляет пульс подскочить вместе с давлением, так что следом Хван забирается как и в прошлый раз, практически на коленях. К чести колдуна, он не комментирует происходящее, лишь сидит на полке и наблюдает. Хёнджин не может понять, запах мокрых листьев исходит от распаренной кожи колдуна либо же от замоченных в кипятке веников. Он осторожно присаживается на нижнюю полку, где есть хотя бы намёк на прохладу. — Дыши глубоко, Хёнджин, — прорывается через горячий воздух низкий голос. — Дай телу пропитаться теплом. Всё, чего хочется Хёнджину, это пропитаться соками какого-нибудь омеги и напитать его самого своими; к сожалению — или к счастью — в пределах видимости лишь нахально ухмыляется сильный альфа, пригибающий его к полу своими феромонами. Спины касается влажная ладонь, медленно скользит вниз, собирая капельки проступившего пота. Хёнджин раскрывает рот, глотая тяжёлый пар и аромат нагретого дерева. Где-то совсем на отдалении корня языка он нащупывает сладость, и губы пересыхают. Пальцы со спины уверенно движутся на грудь, задевают вставший сосок, и всё тело покрывается мурашками. Ароматы леса вокруг колеблются, и в них вдруг вплетается что-то... иное. Мокрая трава. — Колдун. Ты не помогаешь, — задыхаясь, выдаёт Хёнджин. Между ног невыносимо горит, требует внимания, и ему уже даже плевать, что он не один. Жаркий воздух бани кажется осязаемым физически. — Ох... — Так помоги себе сам, — слышит он шёпот за спиной. Рука сама ложится на пах, обхватывает налитый кровью член, напряжённый до предела. — Ну?.. Хёнджин медленно двигает ладонью, смешивая внутри стыд, восторг и похоть. Травянистые запахи вплетаются в окружающий жар, вплавляются в его кожу, гуляют прямо в венах, оплетая своей сладостью. Жгучее желание словно притупляется, ослабляется, напоминая о себе лишь дразнящимся внизу огоньком. Судя по тяжёлым выдохам сзади, Феликс действительно старается помочь. Его запах уже не кажется настойчивым и удушливым; он плещется где-то на периферии, не мешая и не подавляя. А может, шумные звуки дыхания вовсе не относятся к попыткам колдуна сдержать манию Хёнджина. Он мажет взглядом, обернувшись на долю секунды, и цепляет раскрасневшееся лицо. Феликс тоже возбуждён и даже не пытается этого скрывать. И при всём этом он всё равно контролирует феромоны, чтобы не душить ими другого альфу... да кто он, чёрт возьми, такой?! Сердце заходится в каком-то безумном ритме, а всё тело бьётся в конвульсиях. Хёнджин кончает с мыслями об этом странном колдуне, откидываясь спиной на стенку между полками. Сверху всё ещё доносятся хрипы, но ему неловко пялиться и смущать явно занятого своим делом Феликса. — Посмотри на меня, — доносится сзади приказным тоном, и Хван подчиняется, вперившись в покрытый испариной живот колдуна. — Смотри... Хёнджин ощущает себя ёбаным извращенцем, наблюдая, как колдун ублажает себя, дёргается от удовольствия и выстанывает в голос. Воздух вокруг будто тяжелеет ещё сильнее, так, что теперь невозможно нащупать в нём ни один аромат. Всё мешается в густой непробиваемый кисель. Глаза Феликса темнеют; Хёнджин ловит его поплывший взгляд, скользнувший между губ язык. Феликс изливается с громким стоном, и этот голос прокатывается мурашками по сознанию Хёнджина. Как бы то ни было... Этот колдун точно знает, что выглядит и звучит сексуально; только вот своей жертвой он выбрал явно не того. Впрочем, разнеженному от оргазма мозгу лень развивать эту мысль дальше. Они молчат до тех пор, пока это уже не становится совсем уж неловким. Хёнджин кашляет в кулак, собираясь что-то сказать, как вдруг его спины касается что-то мягкое, перебегает вниз и щекочет задницу. — А-а-а-а! — вскрикивает он, вскакивая с места и хватая ртом невыносимый жар. — Что это?! — Банник, — издевательски улыбается Феликс и тянется к тазу с замоченными вениками. — Ложись. — Ты же... шутишь? — уточняет на всякий случай Хёнджин, осторожно укладываясь животом на горячие доски. — Вот и думай, — раздаётся сзади, и по спине приятным шлепком проходится охапка мокрых листьев. — Расслабься. Я не Минхо, бить не буду. «Угу, — снова вступает в немой разговор подсознание, — бить, может, и нет, а вот соблазнять...» Хёнджин мысленно приказывает ему заткнуться и растекается по полке, впитывая всем телом расслабляющий массаж. Мания отступает, оставляя взамен ясный и трезвый рассудок.